Туманная гора

Ночь. Бездонная тьма. Верно, гнездо своё потерял — Стонет где-то кулик. Мацуо Басё (1644-1694 гг).

Ночь близилась к завершению, а Саеко всё ещё не могла похвастаться тем, что поняла суть происходящего. Но справедливости ради стоит заметить: она перестала думать об этом. Кажется, произошедшее окончательно высосало из неё все силы, потому как девушка лишь бессмысленно смотрела в спину человеку в голубой накидке, что помогал Оките спуститься вниз по лестнице, и изредка задумывалась над тем, как бы не оступиться на ступеньках самой. Когда она, на своих ватных ногах, всё же вышла на улицу, прохладный ночной воздух обдал её лицо, и Саеко почувствовала, как дурнота постепенно отступает от горла. Стало лучше. Тогда девушка нашла в себе силы оглядеть, что стало с гостиницей Икэды-сана. Передние двери были выбиты и теперь валялись на земле, словно в приглашающем жесте замкового моста, перекинутого через ров. Такаясу сама не заметила, как оказалась одной из тех, кто прошёлся по ним ногами. Однако ничего не зашевелилось внутри. Ничего. Она была спокойна. Спокойна так, как, ей казалось, совсем не полагается в подобной ситуации. Вокруг стояли люди. Мужчины, женщины, они стояли, с взволнованным ропотом наблюдая за развернувшейся картиной. "На что Вы все смотрите?!" — хотелось спросить, возмутившись. Но возмутиться не получилось. Саеко лишь растерянно оглядывалась по сторонам, чувствуя, как что-то всё сильнее и сильнее сдавливало грудь. За спиной кто-то взвыл, подобно раненому зверю. О-Юмэ-сан. Она стояла на коленях перед гостиницей, схватившись руками за голову, и, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону, что-то забормотала. Даже подойдя ближе, Такаясу не смогла разобрать ни слова из того, что лепетала женщина, но образ её, бледной, с широко распахнутыми глазами качающейся взад-вперёд надолго врезался в её память. О-Юмэ никогда не была такой. Она всегда была очень сдержанной и спокойной женщиной. — О-Юмэ-сан, — позвала Саеко, дрожащими пальцами сжимая плечо своей начальницы, однако та никак не реагировала. Где-то за задворках сознания теплилась мысль, что так нельзя. Что это неправильно, сидеть так и качаться, качаться, качаться... Что надо пробудить её от этого сна, этого наваждения. Проявив настойчивость, девочка села перед О-Юмэ и попыталась её встряхнуть. И, о чудо, — показалось, во взгляде её мелькнул огонёк осмысленности. Женщина подняла на неё свои карие глаза и неожиданно ткнула указательным пальцем Такаясу в плечо. — Ты... — как-то странно выдохнула она сквозь плотно сжатые тонкие губы. Девушка, не став ждать до тех пор, пока О-Юмэ встанет самостоятельно, сама осторожно взяла её за локти и попыталась поднять с пыльного гравия. — Ты...! — с нажимом повторила женщина, словно раздосадованная тем, что та не отреагировала на неё должным образом. О-Юмэ-сан не желала вставать. Её тонкие трясущиеся пальцы нащупали воротник кимоно Саеко и крепко сжали, утягивая её за собой. Тихонько охнув, девушка, только-только поднявшаяся с колен, плюхнулась обратно. — Я тебя видела, — процедила женщина, глядя на неё широко раскрытыми глазами, — Я видела, ты... ошивалась с этим щенком! Я не раз тебя видела. Выражение её лица было принять за серьёзное, сосредоточенное, если бы не эти распахнутые глаза, совсем не сочетающихся с такой мимикой. Этот диссонанс произвел на Такаясу крайне жуткое впечатление. С одной стороны, ей показалось, что начальница за что-то отчитывает её, за какой-то проступок, очередную совершенную ею детскую нелепость. Но с другой — Саеко почти физически ощущала то странное, нездоровое, неправильное состояние захлестнувшее О-Юмэ-сан с головой, подобно цунами. Ощущала, но не знала, что сделать, чтобы помочь избавиться от этого гнёта, что не давал спокойно дышать. — О-Юмэ-сан, я... — попыталась оправдаться девушка, в действительности не понимая, за что именно. — Признавайся: это ты привела их? — закипая, спросила О-Юмэ, — Это ты привела этих нелюдей? «Этих нелюдей»? — Я никого не приводила, О-Юмэ-сан, — пролепетала Саеко, боязливо вжимая голову в плечи. Однако, судя по всему, женщина не была удовлетворена этим ответом. Такаясу успела лишь заметить, как замахивается её рука, прежде чем щёку обожгло с характерным звенящим хлопком. Девчушка и не сразу сообразила, что произошло, лишь пристыжено смотрела в пыльную землю, прижимая ладошку к горячему лицу. — Ты врёшь! — выдохнула О-Юмэ, и Саеко почувствовала, как судорога прошлась по груди женщины, — Посмотри! Посмотри, что они сделали! Она резко переключила своё внимание на здание Икэда-я, которое, вдруг, напомнило девушке выпотрошенное нутро огромного животного. И с этой ассоциацией в сознание ворвалось настроение, подобное О-Юмэ. Будто чьи-то скользкие руки затесались под кимоно, паучьими лапками щекоча спину. Саеко вдруг почувствовала в полной мере то, от чего, казалось, избавилась ранее. Ужас. — Это ты! Ты! Ты виновата! — хрипло причитала О-Юмэ. — Я виновата...? — всхлипнула девушка, глядя то на вывороченную гостиницу, то на бьющуюся, словно рыбу, перед ней женщину. Это из-за неё — пришли этих люди? Это из-за неё — маленькая гостиница Икэды-сана теперь напоминает распоротое брюхо убитого кита? Это из-за неё — госпожа О-Юмэ бьётся на земле, взрыхляя пыль? Это из-за неё — лежат те мертвые, окровавленные люди? Тот мужчина под лестницей, голова которого повёрнута под каким-то странным углом — тоже из-за неё? Такаясу поджала губы и взвыла в унисон с О-Юмэ. Женщина истерично, девочка — навзрыд. — Как ты смеешь? Как ты смеешь рыдать?! — истошно верещала начальница, — Паскуда! Мерзавка! После всего, что ты сделала...?! Саеко почувствовала, как чьи-то пальцы вцепились ей в волосы, выворачивая пучок на затылке, и лишь зарыдала ещё сильнее. Ей стало страшно. Страшно не только при мысли о том, что она действительно могла оказаться виновницей всего произошедшего, но просто страшно — как бывает страшно человеку, ребёнку, когда он сталкивается с чем-то угрожающим, с чем-то за гранью его понимания. Страшно от столкновения с этой удушающей энергетикой О-Юмэ, что искала немедленного выхода. Женщина таскала её за волосы, била раскрытой ладонью по спине, груди, визжала и захлёбывалась в собственном визге. Такаясу же, сжавшись на земле, прикрывала лицо грязно-жёлтым рукавом и, как ей показалось, даже перестала дышать. Но всё прекратилось, когда она услышала голос, а к плечам её прикоснулись не костлявые руки О-Юмэ, но совсем другие. Куда-то исчезли сыплющиеся на неё проклятия. Кто-то поднял её на ноги, легко, словно куклу. Саеко всхлипнула, вдруг почувствовав, как защипало над левой бровью. Рука её рефлекторно потянулась к ссадине на лбу, но замерла — вот тут девочка и столкнулась взглядом со своим спасителем. — Нагакура-сан, — прохныкала Такаясу, признав в человеке напротив добродушного здоровяка, которого она видела несколько раз с Окитой. — Саеко? — мужчина опустился перед ней на корточки, оказываясь с ней примерно на одном уровне, — Ты как, в порядке? — Я? Она осеклась и, вжав голову в плечи, повернулась в сторону О-Юмэ. Женщина сидела на земле, глядя на них широко раскрытыми глазами. Когда Саеко попыталась прочитать её взгляд, она не увидела в нём ничего, кроме жгучей смеси страха и ненависти. Пропыхтев сквозь стиснутые зубы что-то нечленораздельное, О-Юмэ-сан кое-как поднялась на ноги, подняв вместе с собой ворох пыли, и, пятясь, словно отступая от скалящегося на неё бешеного пса, скрылась в темноте распоротого брюха гостиницы. Девочка почувствовала себя ещё более скверно, чем до этого. Чувство страха отдавало на язык чем-то кислым. — Ну да, ты... Обострённое чутьё обратилось на Нагакуру. Его голос и будто подрагивающий взгляд выдавали крайнее внутреннее напряжение, но веяло от него чем-то тёплым и совсем не схожим с настроением О-Юмэ. — Перепугалась? — поднимаясь на ноги, спросил мужчина, в тоне которого чувствовалось сочувствующее понимание. Такаясу сглотнула и с усилием кивнула, уткнувшись взглядом в заляпанную кровью голубую накидку, оказавшуюся на уровне её глаз. Нагакура-сан оказался одним из тех, кто ворвался в Икэда-я, — и Саеко приняла эту мысль с леденящим спокойствием. Или с непреодолимой усталостью. Вокруг сновали люди, в таких же голубых хаори, стояли зеваки. С легкой тенью раздражения цокнув языком, Нагакура положил свою большую руку ей на плечо и произнёс: — Пойдём. Не будем стоять на проходе. И чего эта дама так на тебя взъелась? Девочка не воспротивилась — его рука была тёплой, как и он сам. Они ушли с прохода к углу гостиницы. Там, прислонившись спиной к стене, сидел Соджи. Мрачность висела над ним гнетущим облаком, но он не был не в себе — подобные чувства никогда не одолевают впавших в бессознательное состояние. Рядом, на сооружённых из двух подпиленных стволов бамбука и большого полотна носилках, лежали окровавленные люди. Среди них был и уже знакомый Саеко юноша, которому ранее она перевязала голову, — девушка заприметила его по той самой полосе тёмно-зелёной ткани на лбу. — Чтоб тебя, Соджи! — проворчал Нагакура, — Хоть умылся бы! Страшный, как чёрт. Окита, глянув на него исподлобья, принялся вытирать кровь с лица рукавом. Рукав и без того был испещрён темными красными пятнами, но в нём ещё угадывался былой нежно-голубой цвет. Красивый цвет. Цвет неба. Как можно было обагрить кровью небесную лазурь? Нащупав за воротником маленький платочек, девушка неловко протянула его Соджи. Чуть замешкавшись, он всё же протянул руку, чтобы принять его. Его дрожащие пальцы сомкнулись на платочке цвета свадебного покрывала, оставляя на нём бурые разводы крови и грязи. Мужчина отдёрнул было руку, но, столкнувшись с ободряющим взглядом Такаясу, выхватил его, сжав в ладони, и принялся вытирать лицо. Больше взгляда он на неё не поднимал. — Постираю и верну, — сухо произнёс Окита, прочистив горло. — Можете оставить себе, — доброжелательно откликнулась Саеко. — Брезгуешь? — спросил он, и кривая усмешка исказила его лицо. Девочка растерянно моргнула, не ожидая столкнуться с подобным ответом. Пробормотав себе под нос «вовсе нет», она с насупившимся видом принялась поправлять чудом ещё державшийся пучок. От шпильки, увенчанной рыжевато-розовым шариком коралла, отломался хвостик, найти который теперь не представлялось возможности. От этого она не перестала держаться в волосах, но и не избавила Саеко от чувства сожаления — это был подарок бабушки. Тот факт, что Соджи сейчас не желал идти на взаимодействие, бил в нос гнетущим запахом едкого дыма, и между ними повисла тяжёлая пауза. Такаясу не решилась пробиться чрез неё — не смогла подобрать в своей голове наиболее подходящую манеру действий, однако это сделал Нагакура. Эта давящая тишина ему также была неприятна. — И всё-таки, Саеко, — решился он задать наиболее интересующий его вопрос, — Что ты здесь делала? В смысле, в Икэда-я. Саеко в действительности ожидала хоть какой-нибудь повод для разговора, однако этот вопрос показался ей даже глупым. — Работала. А конкретно в тот момент, когда... — запнувшись, она едва повела плечами, ёжась от прохладного ночного ветра, — Когда вы пришли... спала. Девчушка вдруг почувствовала укол стыда, то ли за то, что в мгновение их прибытия оказалась спящей, то ли за то, что просто подвернулась под руку. К счастью ещё более пристыженного Симпати — вопрос о причине как их прихода, так и всей этой кровавой круговерти она задать пока не решалась. Однако неминуемое ожидание этого отдавалось сворачивающимися в животе кишками. Если совесть и имела место быть в бренном человеческом теле, то наверняка располагалась именно там. Испытав, как показалось Такаясу, острое желание поделиться с кем-либо нахлынувшим на него негодованием, Нагакура пробормотал обещание того, что он сейчас вернётся, и поспешно ретировался. Окита, с которым осталась девушка, сопроводил его снисходительной кривоватой усмешкой. — Как ты там говорила... «сострадание, первый ключ к очищению кармы»? — хмыкнул Соджи, — Вот он, видать, и пошёл... сострадать. Карму очищать. Он хрипло рассмеялся, прежде чем смех его перешёл в кашель. Саеко, взглянув Нагакуре вслед, с серьезным видом повернулась к Оките. — А Вы? — А что я? — парировал Соджи, слегка приподняв брови. — Не собираетесь очистить карму? — спросила девушка, — Как сказано в первой заповеди Боммокё*, если дитя Будды убивает, наставлением побуждает к убийству, хвалит и превозносит его, или же проклинает, но всё равно убивает, то да будут в этом причина, условие и деяние убийства. Окита некоторое время просто молча смотрел на неё снизу вверх, будто раздумывая над тем, как ему стоит отреагировать на подобное заявление. — И... что? — как бы с осторожностью поинтересовался он. — Что значит «что»? — позволила себе возмутиться Саеко, — Это грубое преступление против...! — Да плевать я хотел на твоё Боммокё. Сказано это было так просто и буднично, словно речь шла о том, что сегодня ему не хочется рисовой каши. Это была уже не первая полученная ею «пощечина» за ночь. Девочка лепетала что-то про заповеди, про то, что все живые существа когда-то были их родителями, однако Окита, не говоря больше ни слова, поднялся на ноги и ушёл. Просто и буднично. — Но ведь... — всхлипнула Такаясу, чувствуя, что вот-вот расплачется. Она не понимала, чем вызвала такое раздражение. О-Юмэ-сан и даже Окита-сан... Прежде Соджи ни разу не вёл себя с ней таким образом. Он был очень приветлив и улыбался совсем не этой едкой ухмылкой. Она чем-то разозлила его? Но чем? Саеко вдохнула поглубже и сморгнула подступившие слезинки, призывая себя к внутреннему спокойствию и принятию того, что настроение всякого человека переменчиво. Тем более, состояние здоровья Окиты оставляло желать лучшего. Наверняка, он вовсе и не собирался её обижать и наговаривать на священные тексты, просто сердце его беспокойно... оттого и вырываются едкие слова. Проглотив обиду, Такаясу обратила своё внимание на юношу с перевязанной головой, что лежал на носилках. Он дышал хорошо, и, хоть и был немного горячим, Саеко была уверена, что в скором времени с ним всё будет в порядке. Эта мысль приносила ей радость, и она ухватилась за неё, как утопающий за соломинку. — Чего ты меня трогаешь? — проснулся, вдруг, юноша, и Саеко тут же отдёрнула от него руку с извиняющимся видом. — Прости, пожалуйста, — пролепетала девушка, — Я просто хотела проверить, нет ли у тебя температуры. — И как? Нет? — спросил он с некоторым волнением. Такаясу, чуть-чуть улыбнувшись, пожала плечами. Теперь она осознала, что за юноша был перед ней. Его звали Хейске. Она несколько раз видела вместе с Окитой, так же, как и Нагакуру. И как же она не признала его раньше? Значит он тоже... носит хаори цвета небесной лазури? — Ну что, Хейске, жить будем? — раздался смутно знакомый голос за её спиной. Саеко обернулась и увидела Нагакуру вместе с ещё одним человеком. Харада. Хотя Симпати всегда называл его просто "Сано". Когда девушка посмотрела на него, он встретил её взгляд с тёплой улыбкой. И Такаясу поймала себя на мысли, что это выражение лица — самое обнадёживающие из всех, что она видела за сегодня. В нём не было ни исступления, ни едкости, ни страха, и даже чувство стыда было надёжно запрятано и едва-едва ощущалось девушкой. — Куда денемся... — вздохнул Хейске, морщась и ощупывая повязку на своём лбу. В отличии от Нагакуры, он был свободен от угрызений совести и в своём неведении казался даже очаровательным. Некоторое время Саеко провела с ними, до тех пор, пока люди в голубом перестали сновать туда-сюда, а за горизонтом не забрезжили первые лучи солнца. Тогда она почувствовала себя смертельно уставшей, а Сано и Симпати, долго и упорно о чём-то переговариваясь, наконец решились посвятить её в тему своей беседы. — Раз тебе некуда идти... может, пойдёшь с нами? — предложил Нагакура. — Конечно, такие дела лучше обговаривать с командующими, — признался Харада, мельком глянув куда-то за спину Такаясу, — Но сейчас им уж точно не до этого, а ночлег в это время найти тебе будет сложно. А одной тебе здесь точно оставаться не стоит. Почти не раздумывая над тем, на что именно соглашается, девочка кивнула головой. С этими людьми Саеко впервые за ту страшную ночь почувствовала успокоение.