Никто не узнает(NS)

День похорон       Он молчал. Я смотрела в темноту за окном и чувствовала как наружу рвется все, что копилось долгие десять лет. Это чувство давило на грудь, пульсировало в горле, сбивало дыхание. Оно было болезненным и преувеличенным. Я положила руки на подоконник, старалась не смотреть на Влада. Мне хотелось обнять его. Мне хотелось кричать на него. Мне хотелось целовать его. Бить его. Вырвать его сердце голыми руками. Выгрызть зубами. Сделать ему больно. Доставить ему наслаждение.       Хотелось ненавидеть его.       Хотелось любить его.       Хотелось его…       Но вместо этого я стояла и впивалась наманикюренными ногтями в подоконник, стараясь сдержать слезы.       Только не подходи. — Я ждала тебя два года, — лилось из моего рта. Казалось, тысячу раз мной была отрепетирована эта речь, тысячу раз я прокручивала этот разговор, но сейчас мысли стали спутанными, они рвались потоком, опережая речь. — Я не трогала твои вещи, слушала истерики отца, звонила тебе, звонила твоим друзьям, я искала тебя. Ты просто исчез.       Слезы выступили на глаза. Мне было не стыдно, теперь я не старалась их сдерживать. Я жила с этой обидой, с этой болью десять лет, я пронесла ее через года, чтобы сейчас стоять у окна и обвинять его в том, что он со мной сделал. В том, что он бросил меня одну. В том, что предал мои чувства, растоптал, не принял. Поселил надежду в мое сердце, а потом вырвал ее с корнями, оставив вместо нее кровоточащую, гнойную, пульсирующую рану. Он бросил меня, и я хотела, чтобы он знал, что я чувствую.       Влад не тронулся с места. Он все понимал, он боялся приблизиться. Боялся испортить все еще раз… — Ты бросил меня, Влад, ты сделал мне больно, ты даже не дал мне возможности попрощаться с тобой, быть спокойной, знать, что ты жив, — голос дрожал, слезы обжигали неподвижное лицо, глаза будто остекленели, я смотрела на отражение брата в мутном стекле окна так, будто он был привидением. — Отец бил меня, он ломился в мою комнату, когда не на ком было выместить злость, его друзья пытались залезть в мою постель, когда я спала, женщины, которых приводил в дом, пытались избавиться от меня. Я почти каждый день получала пару новых синяков. Он обвинял меня в том, что ты ушел, обвинял в смерти матери, обвинял во всем, за что можно было избить. — Спазм, я так заговорилась, что чуть не захлебнулась этой обидой. Глубокий вдох, дыхание все такое же сбивчивое. Зачем я говорю все это? Чего я жду? Разве его ответ совпадет хоть с одним ответом из тысячи выдуманных мной? — Так больно мне не делал больше никто.       В комнате повисла тревожная тишина. Я ждала его ответ. Руки дрожали, дыхание становилось ровней, живот стянуло волнительным спазмом… — Мне стало страшно, Ань, — наконец вымолвил он абсолютно спокойно. Так, будто уже говорил это. — Я не мог принять то, что произошло между нами. Это было сложно, противоестественно, стыдно. Я любил тебя больше, чем кого-либо, и от мысли, что я так поступил с тобой, мне было мерзко. Не знаю, что мной двигало, но я не смог принять это, не смог бы смотреть тебе в глаза после этого, не смог бы избегать тебя. Я вырастил тебя, на моих глазах ты стала девушкой, я знал о тебе все, ты была моей маленькой сестренкой. Мысль о том, что я сделал это, пугала меня…       Его речь была прервана, когда я развернулась и подошла к нему. — Пугала? — волнение сменилось злостью. Я не могла прочувствовать эту эмоцию, она была эфемерной, непередаваемой. — Что пугало тебя, Влад? — пульс участился, я смотрела в его глаза и было сложно оторваться, его дыхание обжигало мое лицо, я чувствовала еле уловимый аромат его парфюма, смешанного с запахом сигарет. — Я пугала тебя? Мои чувства пугали тебя? Наш секс напугал тебя? Что? — То, что я почувствовал, — ответил Влад и приблизился ко мне еще на миллиметр. — К тебе…       Что-то животное, горячее, запретное, грязное. Это была обжигающая, как горящий бензин, кристальная, неразбавленная ничем похоть. Желание почувствовать, завладеть, продолжать. То, что произошло, не было любовью или нежными чувствами, это была дикая погоня за ощущениями. Мы знали друг друга, мы понимали друг друга, мы были единственными друг у друга.       Я почувствовала судорогу внизу живота, напомнившую мне о той ночи, и рвано выдохнула.       Нет, он не заслужил меня еще раз. Этого больше не будет. Он предал меня. Повел себя как эгоист. — Ты жалкий трус, Влад, — по-злому ухмыляюсь, парировала я, отдаляясь от него. — Мы стали чужими друг другу. Я больше не хочу оправдываться перед тобой и напрашиваться к тебе. Ты сделал меня шлюхой, Влад, — я говорила тихо и размеренно. Волнение и обида потихоньку растворялись в завесе гнева. — Я эскортница. Если бы ты остался, все было по-другому. Но это произошло еще здесь, потом я уехала во Францию и меня взяли на этот рынок. Вся моя жизнь — это грязь и жадность. Пока ты учился в университетах, встречался с девушками, женился, детей, может быть, заводил, я раздвигала ноги перед богатенькими папиками, делала аборты и искала девушек, которые стали бы жить как я. Та ночь перевернула все, Влад, а твой отъезд стал стартом моего падения. Я больше не твоя сестра, между нами огромная пропасть.       Он молчал, очевидно, он был шокирован тем, что услышал. Сделав глубокий вдох, я вышла из комнаты.