Принцесса для Пустоты

      Разноцветные неясные блики перед глазами пляшут и размазывают окружающий мир на неровные неприятные пятнышки и лужицы. Все плывет, как будто снова всемирный потоп, а Чимин не успел забраться на Ноев ковчег. Но вопреки истории, которая ему очень нравилась в детстве, вокруг не холодная вода и необитаемый остров с бегущими на огромный корабль животными, а только уютная маленькая комнатка с баскетбольным кольцом над выходом, третья по счету бутылка соджу и такой же веселый Юнги с непонятной ухмылочкой.       Алкогольное опьянение никогда не нравилось Чимину. Он не понимал, в чем суть того, чтобы напиться до поросячьего визга и не иметь возможности вспомнить даже собственного имени и адреса проживания. Когда он был чуть поменьше, всегда говорил себе, что ни за что на свете не будет употреблять. Эта политика укрепилась в нем с недавних пор, когда отчим начал понемногу накидываться и избивать мать до полусмерти.       Но вот что-то в этой жизни у него пошло по пизде, и он вдруг обнаруживает себя в этом состоянии, так еще и не в лучшем положении. Женщина, которую он почему-то должен уважать и считать своей семьей, вдруг ни с того ни с сего решила, что тот мужлан был не так уж и плох, да и денег ей давал достаточно, а потому она вновь наладила с ним контакты и прямо сейчас пакует вещи в доме Чонов. Он все еще не понимает прикола этого состояния, но дышать становится легче, когда бледная большая рука протягивает ему маленький шот с тихим фырком.       — Да ебанный ты Пак Чимин! Выбери действие уже, иначе ты напьешься вдрызг и вырубишься… — наконец-то озвучил все свои мысли брюнет и ткнул выпивающего Чимина под ребра.       Просто так вышло, что в расстроенных чувствах он приполз к порогу Юнги, а тот не придумал ничего лучше, как выпить и немного развлечься. И почему-то (сейчас он уже не вспомнит, почему) Чимин согласился поиграть в эту тупую игру с условием того, что, если ты после второго круга не выбираешь «действие», то должен выпить одним глотком шот. Сейчас этот провокатор сидел чуть откинувшись назад, подпирая свое тело двумя руками, убранными за спину. Невероятно красив и эстетичен, когда откидывает голову, убирая челку со лба, когда демонстрирует свою молочную тонкую кожу на шее. И то ли Пак слишком пьян, то ли Юнги стал действительно красивее.       С того солнечного момента на заброшенной улице, когда в баскетболисте наконец-то заговорила его душа, а не колючая оболочка, прошло ровно три недели. И вроде бы все так, как мечтал в своих снах и бесконечных фантазиях пепельный: Юнги заботится о нем, силой накидывает на его плечи огромный кашемировый шарф болотно-зеленого цвета, покупает ему любимые сладости и подстебывает (ругает) за попытки сесть на изматывающую диету… Вот только нет во всех этих действиях должного тепла, как будто у Мина вдруг страх перед Чимином проснулся. Нет того, что должен вкладывать в эти действия по истине влюбленный человек! Человек, который жизнью обязан другому.       Чимин наблюдал за ним. Чимин видел, что Юнги отдается ему, но как будто что-то его в этом настораживает. Как на контрольной, когда задачка решается подозрительно легко, и решающий начинает колупаться в полученном результате. Чимин этот неподдельный страх в черных омутах глаз снова видел. Он видел в этих двух колодцах плескающуюся муть, как будто Юнги сам не может разобраться в своих мироощущениях и внутренних эмоциях. А со временем тот и вовсе стал убегать куда-то на переменах, прятаться от Пака за своими ледяными стенами безразличия, ничего не объясняя.       Это случалось не так часто, чтобы насторожить. Ну, просто захотелось побыть баскетболисту одному, послушать тишину и привести свои мысли в порядок. Мало ли, тяжело ему возвращаться в эту реальность спустя два года, тяжело выносить на себе отношения, ведь он никогда раньше в них не состоял. Но Чимин все равно в тайне приходил в ту инвентарную сразу после Юнги, вдыхал легкий и почти неуловимый цитрусовый запах и рыдал навзрыд. Мин знает танцора, но блядски не помнит.       — А если я, чисто гипотетически не выберу действие? Ты ведь не можешь мне запретить, ты сам эти правила установил! — выпалил Чимин и так же показательно откинул волосы назад рукой с кольцами. Знает, зараза, что Юнги это нравится.       Пак заметил, как Юнги нижнюю губу свою прикусил и немного смял языком, искру в его глазах угольных всем своим телом ощутил и уже хотел победно и звонко рассмеяться, чтобы показать свое превосходство, но баскетболист свою спортивную реакцию на дне стакана не оставил, потому тут же сделал выпад вперед, перебивая самолюбие Чимина своей властью.       Пак ощутил, как на его лодыжке смыкаются холодные длинные пальцы, осторожно, но грубо перебирая костяшку меж фаланг. Сердце в бешеном ритме затанцевало вальс или даже цыганочку с выходом, когда Мин с силой потянул его на себя и со скоростью света оказался нависающим над ним. Чимин почти слышал, как скрипит зубная эмаль на кончиках зубов, смутно видел, как ходуном ходят желваки на чуть осунувшемся лице, и одному богу известно, как ему было невыносимо приятно осознавать, что причиной этого сумасшествия Юнги является именно он.       — Правда или действие? — понизив голос на один тон, тихо спросил его баскетболист, даже не думая прерывать зрительного контакта.       А вот Чимин глаза все-таки отвел, потому что почувствовал, как по щекам пятнышками красными расходится его смущение. Да, он для всех окружающих — парень или предмет обожания восходящей звезды баскетбола. Да, он для самого себя — что-то больше друга этого неотесанного придурка. Да, он уже давно ловил на себе такие взгляды от своего хёна, но все равно боялся того, что момент «Х» когда-нибудь настанет. Да и с чего бы ему сейчас наставать… Еще не время! Совсем-совсем не время!       — Д-действие. — вдруг начал заикаться Чимин, не зная, куда деть свои руки. Куда вообще деть самого себя.       Он вдруг обнаружил себя распластанным по полу. Чимин больше походил на большой кусок масла, который начал плавиться от огня. Этот самый огонь, что скрывался за маской льда все время, сейчас хищно рассматривал каждый миллиметр непокрытой одеждой пряной кожи Пака, опалял своим тяжелым взглядом. Напряженная мускулистая нога как-то вдруг оказалась прямо между чуть разведенных тонких ножек танцора, которые он то ли от страха, то ли от желания прикрыть свое возбуждение чуть подтянул к себе.       — Неужели… Надо было раньше, пока мы оба были не так пьяны. — Юнги наклонился чуть ближе, придавливая своим телом хрупкое тело подростка. Он оперся на локти по обе стороны от лица пепельного.       Чимин готов был поклясться, что Шуга своей грудной клеткой сейчас ощущает бешеное сердцебиение мелкого и его сбитое дыхание где-то у себя на плече. Пак вдруг снова заметил, что колечко его розовое жечь приятно начало и покалывать в уголках, как только Юнги к его щечке пухлой кончиками пальцев прикоснулся.       Он вообще часто ощущал эту связь. Например, когда Юнги уходил, прятался за дверями старого заброшенного склада. Когда Юнги подолгу сидел там в одиночестве, катал по инерции мяч на полу одним указательным пальцем, не понимая, почему это действие кажется ему таким знакомым. Чимин ощущал эту связь особенно сильно, когда баскетболиста ночные кошмары стали мучать. Мин не рассказывал ни единого сюжета, ни одного сна, но почему-то после них всегда с опаской оглядывал сначала свое тело, а потом осторожно прикасался к Чимину.       Но он уже давно не ощущал ее так тепло, как сейчас.       — И какое же действие ты хочешь мне загадать? — испуганно спросил танцор, тут же мысленно отвешивая себе пощечину за этот тон маленького кролика, заблудившегося в темном лесу, и вдруг набредшего на стаю волков.       — Принцесса. — как будто не слыша предыдущей реплики, еле уловимым шепотом произнес Юнги.       У Чимина все органы в этот момент отказали. Все тело его как будто вспышкой ослепительной озарилось, а затем взорвалось самым настоящим фейерверком цветным. Разлетелось на мелкие кусочки, на конфетти. И Пак почему-то уверен, что больше он себя не склеит и в общую картинку эти частички никак не соберет.       — Юнги. — почти срываясь на тонкий стон, умоляюще-благодарно произнес Пак.       Он маленькими ручками своими осторожно за плечи Юнги обнял и даже не заметил, как по щекам слезки покатились. Горячие такие, соленые, но приятные до чертиков. Он уголками губ, что в улыбке расплылись, эти маленькие кристаллики останавливал. Чимин наконец-то силы в себе нашел на ничего непонимающего, но такого же счастливого, баскетболиста взгляд поднять и прямо в глаза его горящие заглянуть.       У Юнги там обелиски золотые плещутся и чертята мелкие довольно пищат, своими огненными хвостиками искры посылая. Мин словно к смыслу жизни своему пришел или нашел сокровище, на поиски которого всю свою жизнь положил. На него как будто миллион только что свалился, а он от радости до неба дотянуться может. Но вместо необдуманных прыжков до потолка, он лишь осторожно к губам пухлым прислонился, влагу с них собрал языком и смял своими губами.       Чимин податливый, на всякого рода прикосновения очень отзывчивый, потому тут же тянется сахарными нитями за Юнги, воспаляется весь и дрожит от одного лишь скольжения по плечику неприкрытому. У Шуги от этого крышу рвет, но он в руках себя держит и так же нежно языком меж губ чуть приоткрытых и дрожащих скользит. Знает, что этого мелкого одним дуновением ветерка можно спугнуть, а этого хочется меньше всего.       Пак отвечает как-то неумело, по-детски совсем, отчего еще нежнее выглядит, отчего его не втрахивать в горизонтальную поверхность хочется, а любить до невозможности долго, до бесконечности нежно. Отчего его не рвать на кусочки и растерзать хочется, а наоборот в кувшин с сахарным медом окунуть, чтобы он еще слаще казался. У Юнги такое впервые, хотя, чего скрывать, через его постель успели многие пройти, потому он страх с Чимином разделяет.       И то ли это связь ментальная все эмоции Чимина передает, то ли Мин действительно сам ощущает, что он еще не все карты раскрыл, еще не до конца загадку под именем Пак Чимин разгадал, а потому не имеет права к этому ребенку прикоснуться как-то иначе, и он лишь целует. Целует долго, вязко и немного мокро. Тепло и нежно целует. Так, что поджилки трясутся, а кончики пальцев покалывает от этой заоблачной любви, которую вкладывает Юнги в это действо.       Как будто не Юнги вовсе сейчас тут со всеми его заморочками придуманными, а чистая его душа, которая больше на чуть расплавленную на огне зефирину похожа. И, кажется, Мин сам это чувствует, потому что самого себя куда-то на второй план отбрасывает, как будто в мир другой уходит. Это пугает их обоих, где-то на подсознании они оба боятся этого, но сейчас это не главное.       Чимин первый сдается под оглушительным напором эмоций и чувств, потому что чувствует, что еще чуть-чуть и его изнутри разорвет, как слишком маленькую емкость. Он виновато голову вниз отпускает и прикрывает глаза, чуть на плач не срываясь. Ему все на место вернуть хочется, опять целовать этого баскетболиста — будь он не ладен — хочется, но вместо этого Пак лишь воздух закончившийся жадно глотает и щеки свои бордовые скрыть пытается.       — Что это было? — вдруг спросил Юнги и вернулся в исходное положение, где-то напротив Чимина.       Пак лишь нервно плечами пожал, потому что при всем желании не смог бы ответить на этот слишком эфемерный вопрос. Он слишком неясно поставлен, чтобы давать на него ответы. Да и что бы он смог адекватного сказать?       «Ну, понимаешь, ты чуть не сдох, а твоя душа осталась на заброшенном складе. И я короче чет сделал, и вот мы тут» или «Ты просто забыл, что был призраком. И в таком состоянии переспал со мной два раза. Правда интересно получилось?». Класс. Просто невероятно.       Он с пола нехотя свое тело соскреб и кое-как принял вертикальное положение. Кажется, что он еще успел в себя несколько литров этой гадости обжигающей закинуть, потому что голова кружилась, а все части тела вдруг стали ватными и атрофировались. Только сердце продолжало противно стучать, напоминая о том, что оба они живы, что оба они ничегошеньки не понимают.       Чимин не понимает, чего вообще он хочет добиться от бедного баскетболиста. А Юнги не понимает, почему сердце так предательски громко стучит от этого бессмысленного «принцесса». Он ведь не сам это прозвище придумал! Конечно же нет, он и при всем желании не смог бы придумать подобное, куда ему.       Пак закинул в себя еще один шот соджу и сощурился, ожидая, пока жжение в грудной клетке расползется тонкими струйками ко всем частям тела и начнет согревать, а не обжигать. Он за эти недолгие три секунды полного молчания успел обдумать все свое поведение в произошедшей ситуации, вспомнить и выбить красными нитями на белой ткани памяти этот все мельчайшие подробности, чтобы иметь возможность в самые темные времена достать это полотно и щедро полить его слезами, а потом понять, что ради этого жить можно.       Чимин заметил, как медленно искорки на кончиках хвостов чертей тонут в привычном затягивающем болоте глаз Шуги, и невесело ухмыльнулся. Секунда! Наваждение! Юнги по-прежнему ничего не помнит! Юнги по-прежнему ничего не знает о нем! Как же охуительно прекрасно. Лучше не бывает.       — Правда или действие, Мин Юнги? — с некой горечью в голосе спросил непонятно для чего Чимин, заведомо зная, что выберет баскетболист после произошедшего.       — Правда, Пак Чимин. — предсказуемо ответил ему Юнги, хоть и выпалил это слишком быстро. Испуганно. Загнанно.       Пепельный подполз чуть ближе. Юнги еле сдержался, чтоб не отползти от него на безопасное расстояние и остаться на месте с привычным каменным лицом. Чимин почти видел эти титанические усилия на его лице, но постарался сам остаться таким же спокойным. В конце-то концов, Мин не виноват в том, что не помнит скитания своей души. Не виноват в том, что именно Пак забрел в эту инвентарную и не убежал сразу же. Ни в чем этот Юнги дурацкий не виноват, но так бесит.       — Ты помнишь меня, Мин Юнги? — с дрожью нескрываемой спросил Чимин, осторожно взяв свою половинку за руку.       Брюнет сейчас больше на испуганного маленького котенка походил, которого течением городской жизни выбросило на федеральную трассу с регулярным оживленным движением, и он теперь вынужден играть в жестокую игрушку на выживание. Неверный шаг, и от тебя мокрого места не останется. В принципе, да. Так оно и есть, наверное.       Мин покрепче чиминову руку перехватил, как утопающий последнюю соломинку, и совсем невесомо прикоснулся указательным пальцем к колечку серебряному. Больно ему, Пак это по глазам видит, но ничем помочь не может. Поклялся самому себе жизнью своей, что слова не скажет, пока Юнги не вспомнит сам. Иначе это пустое обязательство будет, которое только разрушит все к чертовой матери.       Шуга резко в лице изменился, уголки губ поджал и весь свой холод на показуху выставил. Сам, наверное, не понял зачем, потому что тоже эту связь непонятную между ними ощущает, знает, что Чимина этим взглядом «убийственным» не испугать, как остальных окружающих.       — Не помню, Пак Чимин… — так же тихо ответил парень, затаив дыхание, — Не помню.       А у Чимина почему-то ничего внутри на этот взрыв не отозвалось. Как будто эта атомная бомба, заброшенная куда-то под ребра, уже ничего для него не значила. А какая разница, помнит он эти никчемные несколько месяцев? Что если Шуга вообще никогда их не вспомнит? Так и мучиться всю жизнь? Так и мучить бедного спортсмена до конца его дней? Нет, жизнь им не для того шанс такой подарила, чтоб вот так его прожигать.       Пак плюнул на эти все свои придуманные убеждения с высокой колокольни, с места насиженного поднялся и немного шатнулся. Да, намерения его сейчас однозначно тверже опорно-двигательного аппарата. А жаль! Чимин с улыбкой неопределенной руку помощи протянул своему хёну и помог тому от пола отлепиться. Вновь в глаза темные и грустные заглянул, как будто надежду свою последнюю в них хотел утопить, но лишь качнул головой нетрезвой.       — Ну и плевать. — отрешенно бросил Чим, тут же прикладывая указательный палец к губам Юнги, прерывая все его возражения. — Давай не будем собой. Давай завтра сбежим? Давай?       Мин колебался какое-то мгновение, а затем выдохнул с облегчением, как будто с него эту гору вины перед танцором сняли и раскрошили на мелкие камешки. Она не делась никуда, конечно же, но стала намного удобней в плане пожизненной ноши. Юнги активно закивал, как болванчик в автомобиле и сжал Чимина своего маленького в объятиях. Теплых таких, родных как будто бы.       — Есть предложения, принцесса? — с ноткой авантюризма в голосе спросил баскетболист, выпуская мелкого из своих загребущих объятий и подходя к своей кровати. Время, однако, уже давным-давно за полночь, а они оба пьяные и сна ни в одном глазу.       Чимин помог ему скинуть тяжелое пуховое одеяло и расправить постель, даже не задавая лишних вопросов. Знает, что Юнги не отправит его ночевать на пол или в холодную гостиную. Знает, что брюнет сам этих прикосновений ночью ищет, как будто хрупкий Пак Чимин его защитить от чего-то может. Поворчит, конечно, показательно, но в кровати оставит.       — Пф. Было бы желание! А место для побега всегда найдется. — запрыгивая на кровать прямо в том, в чем он был, довольно сообщил парень и хотел уже улечься, но из-под головы неожиданно пропала подушка, и он здорово приложился затылком о спинку кровати.       — Вот наглая молодежь! — начал показательно причитать Мин, — Я понимаю, что ты пьян и не совсем у себя дома. Но не будь хрюней, мелкий. Ты в одежде лезешь на расправленную постель.       Пак чуть не задохнулся от возмущения.       — То есть, тебе, чертовый ты Мин Юнги, так можно, а мне — нет?       — Верно. Кровать-то моя. — со смехом ловя летящую в него вторую подушку, довольно ответил баскетболист и швырнул в ответ большую черную футболку.       Чимин развернул аккуратно сложенную вещицу и с интересом оглядел ее. Ничего примечательного, обычная черная футболка с двумя сцепленными пончиками посередине, в которой Пак вполне себе мог утонуть или поместить еще одного такого же себя. Все-таки у спортсмена и рост больше, и плечи шире.       — Признайся, что ты просто хочешь меня раздеть. — недовольно буркнул пепельный, стаскивая свой ленивый зад с кровати, чтобы переодеться. И он готов поклясться всем, что у него есть, Юнги сейчас его взглядом просто прожег нахер. И раздел в разы быстрее, чем он сам.       — Ах, какой ты догадливый. — фыркнул спортсмен, что уже валялся на своем месте в ожидании мешкающегося Чимина. — Запомни, принцесса. Если я захочу тебя раздеть, я это сделаю, и ты мне не сможешь отказать.       — Ага, как же. Сам помогу. Конечно.       Пак недовольно фыркнул и оглядел себя в оконном мутном отражении. Футболка была действительно ему велика, смотрелась чуть ли не туникой и прикрывала его задницу, но она почему-то ему очень понравилась. Плюс ко всему, она полностью пропитана этим сладким ароматом апельсина и ванили, который за несколько месяцев успел стать жизненно необходимым, важнее кислорода.       — Можешь попрощаться с этой вещицей. — на полном серьезе заявил танцор и, щелкнув по выключателю, заполз на кровать. — Серьезно. Она мне нравится.       — А, она все равно от бывшего осталась. — зевнув, совершенно спокойно ответил Шуга, но уловив напряженное молчание, тут же засмеялся и постарался притянуть Чимина к себе. — Шучу, дурашка. Просто шучу.       Чимин, что до этого замер и готов был рвать эту вещицу на британский флаг, взорвался, схватил близлежащую подушку и начал лупить ею баскетболиста. Он за секунду успел испытать целый шквал самых разнообразных эмоций. От боли до тепла. От слез до истерического смеха. С одной стороны — успел подумать он — какая разница, бывший же. А с другой стороны, какого хрена эта хуета все еще хранится в его шкафу, раз у него уже есть настоящий?!       Оказывается, Пак жуть какой ревнивый. А он и сам об этом не знал.       Юнги, который пытался закрыться руками от вездесущей подушки Чимина и одновременно заливался громким смехом, сорвался с места и перехватил Пака поперек туловища. Он повалил его, успевшего рефлекторно сгруппироваться в клубочек, на кровать одним простым движением и прижал к себе, как бы напоминая, что игра игрой, но он тут главный.       — Придурок. — на рваном выдохе заключил Чимин и юркнул под руку этого идиота, прижимаясь к его груди горячей и бледной. Сердцебиение — первое, что услышал Пак. Странно, но почему-то он не думал о том, что там, под кожей и ребрами у этого человека бьется точно такое же обычное сердце. Не подумал, что Юнги такой же живой, как все вокруг. Он до сей поры воспринимал его как что-то несуществующее, ненастоящее… Вот это открытие!       — Ага. Я тебя тоже люблю.       — Не смешно, черт тебя подери, я же успе… чего?       Пак даже с удобного места подорвался и неверующе уставился на спокойного баскетболиста, как будто он сейчас не в любви вот так вот спонтанно признался, а о погоде на завтра рассказал. Чертов Мин Юнги. Как всегда, вгоняет Чимина своим непонятным поведением в ступор, а затем выжидает его реакции и ржет с каменного ничего непонимающего лица. Видимо, ему это доставляет такое удовольствие, что он не устает проделывать одну и ту же операцию раз за разом.       Мин пожал плечами, а Чимин тут же улегся на место, лишь бы не видеть этих улыбающихся горящих даже в полумраке глаз. И кровать вдруг стала очень удобной, и подушки мягкими и прохладными. А рука Юнги вообще как перистые облака на седьмом небе, куда сейчас Пака забросило одной выброшенной так резко фразой!       — И я тебя… — тихо ответил на это признание Чимин, ощущая, как у Мина рука, которой он к себе танцора прижимал, дрогнула в этот момент.       Ночную тишину разрезало всего три слова, а пространство уже наполнилось ментальным щебетанием махоньких пестрых птичек с желтыми клювиками. Солнышко выкатилось из лунного затмения, заставляя утро настать намного раньше вопреки всем мировым законам. Температура в комнате стала намного выше, как будто их обоих к светилу подняло, несмотря на закон всемирного тяготения. Как-то все вдруг смысл обрело.       — Глупый Пак Чимин… — осторожно целуя своего подростка за ухом, шепотом произнес Юнги. — Так обычно в шутку говорят, когда взаимно ненавидят друг друга.       — Я сейчас придушу тебя этой подушкой, Мин Юнги.       — Понял, принял, раскидал. Тогда я действительно тебя люблю? Айщ!       Чимин пихнул этого надоедливого полудурошного в бок, чтобы он наконец-то заткнулся и перестал нести бред, сформированный на фоне стресса от первого признания в любви.       Наверное, им обоим казалось, что злополучное утро не наступит никогда. Что утро уже наступило только для них двоих, а остальной мир уже не достоин просыпаться и спешить куда-то. Однако, надоедливая мелодия будильника думала совсем иначе. Чимин не понял, почему он моргнул, а вокруг уже стало светло, и голова начала разрываться от боли. И вообще, никто из них ничего не понял.       — Как за минуту с закрытыми глазами могло наступить утро? — недовольно спросил Чим, утыкаясь лицом в подушку, стараясь спрятаться от наступившего дня.       — Могу задать встречный вопрос. Как за минуту с закрытыми глазами мой рот превратился в пустыню Сахару? — хрипло отозвался откуда-то из-под одеяла Юнги.       — За водой идешь ты.       — С какой еще стати? — возразил этому предложению баскетболист и даже вылез из своего укрытия.       — Потому что мне придется готовить тебе завтрак, дурья башка. И если не хочешь есть сырой омлет, принеси мне воды сейчас же. С аспирином.       — А ты страшный человек, Пак Чимин! — с некой обидой заявил Мин, и Чимин ощутил, как с той стороны кровати происходит какое-то шевеление.       Пак перевернулся и достал из-под подушки свой телефон (когда только успел его туда кинуть). Он не увидел в нем ничего необычного: десятки пропущенных от мамы, несколько сообщений с не останавливаемой паникой по поводу резкого исчезновения Чимина от Хосока, которые первый и не собирался читать, значок пропущенного будильника, назначенного на 7:00 и иконку оповещений из твиттера. Он даже не удивился бы, если бы дата замерла и тоже не сменилась бы. День сурка, ничего нового.       — Первое июня! — восторженно взвизгнул парень, именно в тот момент, когда в комнату вполз еще ничегошеньки не знающий Юнги.       А тот, надо сказать, настолько был обескуражен этим заявлением, что чуть не выронил из своих рук стакан с шипящей жидкостью. Ну или его просто оглушило слишком громким для сегодняшнего утра и еще не вышедшего из организма соджу Пак Чимином. На бледном лице отразилась вся мировая скорбь, когда к нему подскочил радостный танцор с блестящими глазами и выхватил стакан с водой.       — Отдай, фашист… Тебе это уже не нужно, судя по твоему слишком радостному состоянию. — взмолился баскетболист и плюхнулся на кровать, заворачиваясь в тяжелое одеяло с головой.       У Чимина в головном мозге сейчас код ошибки произошел. В смысле, этот человек школьник и не радуется наступившему лету? То есть, не радуется от слова «совсем»? Даже «ура» банального не скажет?! Кажется, что-то в этой жизни Пак все-таки упустил, потому он залпом осушил стакан с водой и неуверенно подполз к кокону, свернувшемуся на кровати.       — Лето наступило, Юнги! Нам сегодня не нужно в школу с больной головой! И вообще нам не нужно туда… — уже снизив тон, с надеждой начал распыляться Чимин, ожидая хоть какой-то реакции от Мина.       И тот ее дал! Он высунул из одеяла свои любопытные глазищи и с интересом изучил дату на табло чиминовского телефона. Кажется, кокон даже дышать начал размеренней и спокойней с объявлением этой новости, а затем и вовсе раскрылся, поглощая Чимина в недра одеяльных туннелей.       — Сегодня тебя не убьют. Ты принес хорошую весть, принцесса. Но впредь постарайся заявлять о подобном тише. Я не уверен, что в следующий раз нам не придется отскребать со стен кусочки моей головы, потому что она готова лопнуть.       Пак виновато кивнул и осторожно прильнул теплыми губами к виску Юнги, шепотом обещая, что он вот-вот встанет и сходит за таблетками, а еще приготовит самый вкусный завтрак по случаю их маленькой радости.       И надо сказать, Чимин свои обещания всегда сдерживает. Потому что буквально через час вылеченный от головных болей Мин Юнги поглощает вкуснейший омлет с ветчиной и сыром, запивая все это дело соком, и нахваливает золотые ручки своей хозяюшки, за что иногда получает полотенцем по голове. Вот оно — счастье, о котором мечтали они вдвоем. Что еще нужно? Они могут просыпаться вдвоем (пока аджума уехала на летнюю сессию), встречать утро с улыбкой (ну или матом), завтракать за общим столом и переговариваться, дерясь за последнюю баночку соевого соуса.       Вот только глаза у Юнги все равно мутные. Он все равно порой теряется в лабиринтах собственных мыслей, уходит в себя и закрывается. На короткие моменты, на какие-то мгновения, но это происходит. Больше на вспышку или мимолетное затмение похоже, но раздражает до невозможности, потому Пак к концу завтрака не выдерживает и осторожно Мина за руку берет.       — У тебя все еще болит голова? — спросил он, заведомо зная ответ на вопрос. Он и причину этого состояния знает, просто верить не хочет.       — Нет. Не заморачивайся.       Чимин вздохнул тяжело и принялся со стола прибирать, складывать тарелочки в посудомойку и настраивать ее. Кажется, что кто-то в небесной канцелярии против их совместного счастья, потому что как только все начинает налаживаться, резко что-то идет не по плану и рушится в невозвратную бездну отчаяния. Пак еле слезы свои сдержал, когда Юнги снова замер на секунду, но тут же подошел к нему и обнял со спины, утыкаясь носом теплым куда-то в изгиб плеча.       — Спасибо.       В ответ лишь кивок. Пак неопределенно плечом повел и вывернулся из объятий, снимая с себя нелепый зеленый фартук с мультяшной оленьей головой. Этот фартук всегда уморительно смотрелся на аджуме, когда она готовила что-то на кухне и успевала причитать, как самый настоящий Санта в канун рождества.       — Чимин. — удержал его за запястье Юнги и снова обнял крепко. — Ты не хочешь сегодня в ту инвентарную сгонять?       У Пака брови разве что с челкой не встретились. Сказать, что он был удивлен этому внезапному предложению — ничего не сказать, потому что какого черта? Из сотни уютных мест Тэгу этот придурок выбирает пыльную заброшенную инвентарную?       — Ну… по-моему, там классная атмосфера. — как-то неуверенно ответил на все немые вопросы Шуга, как будто сам в эту отговорку не верил, но пытался убедить Пака.       — Да. Не поспоришь. — сдался Чим, хоть и чувствовал какой-то подвох. — Сам хотел туда сходить… тогда нужно хорошо упаковаться. Взять подушки с пледом и ноут. А! И плеер с наушниками.       Чимин своим плечом словил тонкий смешок Юнги, а по затылку родные три мурашки прошлись, и уже он сам замер на секунду, как будто его затмением перекрыло. Неужели то, что происходило с ним и душой Мина в инвентарной — взаправду? Он постарался взять себя в руки и несильно прикусил щеку самоуверенного баскетболиста.       — А чего ты смеешься? Ты собирался заскочить туда на пятнадцать минут и выйти! Ну уж нет. Если идти на риск, так хоть со смыслом!       На том и порешали. Они оба были согласны с тем, что такая атмосфера царит там ближе к вечеру, потому ленивые выходные сборы были объявлены до полдника. В доме не было разговоров, играла легкая джазовая музыка, и каждый был занят своим делом. Чимин скачивал фильмы на ноутбук, руководствуясь предпочтениями обоих, проверял зарядку на всей технике и собирал рюкзаки. А Юнги пытался не умереть с похмелья, два раза сходил в душ и перепроверил все, что подготовил к выходу мелкий.       Со стороны могло показаться, что они готовятся к путешествию в доме на колесах, а не собираются тайно проникнуть в богом забытую школьную инвентарную, чтобы тупо поваляться на пыльном полу.       Конечно, эта подсобка для них обоих многое значит. У Чимина тут жизнь новая началась, а у Юнги старая продолжилась, вопреки всем врачебным прогнозам. Оба они тут частичку себя оставили в ту ночь, а другую частичку друг другу подарили, хоть один из них только догадывался об этом, а второй даже не подозревал, хоть и каждой молекулой себя это ощущал. Но узнай об их планах кто-то из друзей общих, они бы просто пальцем у виска покрутили и выдохнули тяжело.       Это уже диагноз.       — А ты мою любимую подушку положил? Или вот ту неудобную из гостиной? — где-то на половине пути в школу вдруг вспомнил Юнги и застыл.       — О, мой бог, не начинай, умоляю. Я взял те, что влезли. Мы же не собираемся там ночевать!       — А откуда ты знаешь? — как-то загадочно ответил парень, залезая с головой в набитый подушками и пледом рюкзак.       Конечно же, он обнаружил там свою любимую подушку, потому что при сборах Пак на сто двадцать восемь процентов был уверен, что не найди Юнги этой огромной перьевой махины в рюкзаке, он бы тут же остановил их импровизированную экспедицию и направился бы обратно. Принципиальный гад.       Чимин, конечно, мог бы сказать сразу, что все уложено так, как нравится баскетболисту, но уж очень ему нравится это сосредоточенное и немного нервное выражение лица, что застывает у Юнги, когда что-то идет не по плану.       А в остальном добрались без приключений и потерь. Какие-то неясные разговоры, странные расспросы от Мина, наподобие «А когда ты начал приходить в инвентарную?» или «Моя мама отмечала мой день рождения?» заставляли Чимина сжать свои булки и отвечать правдиво. Но ведь правдиво не значит полно? Он не договаривал ту часть, которая могла спалить его по всем фронтам или натолкнуть баскетболиста на какие-то неверные мысли.       Даже охранник, который неожиданно появился из-за поворота и чуть не врезался в ускользающего за дверным проемом Чимина, так не напряг, как Юнги с его непроницаемым выражением лица и странным быстрым взглядом, коим он окидывал эту инвентарную и самого Пака.       — У тебя все в порядке? — не выдержал Чимин, когда расстелил плед на полу и кинул подушки с компьютером на него. Попробуй тут оставаться спокойным, когда ты вдруг обнаруживаешь на себе тяжелый смутный взгляд о чем-то задумавшегося человека.       — А? — вынырнул из своих мыслей Мин, а затем махнул рукой и плюхнулся рядом со своей подушкой, отбивая право копошиться в компьютере. — Да, все замечательно, а что?       — Да у тебя такие ступоры. А выражение лица иногда, как будто умер кто-то. — не подумав, бросил Чим.       У Юнги в глазах что-то странное сверкнуло. Как будто кто-то ему сейчас на болевую точку нажал или в середину кровоточащей раны ткнул шилом. Предположительно этот кто-то сейчас щеку прикусил с внутренней стороны и уже мысленно начал пепельные волосы с макушки сдирать, потому что «какого хрена, Пак Чимин? В таком месте говорить о смерти? Это ты называешь не наталкивать на мысли?»       — Ты явно чего-то не договариваешь. — выплюнул упрек Юнги с какой-то обидой в голосе. И Чимину показалось, что она совершенно необоснованная! Потому он даже отвечать на этот выпад не стал, пусть этот странный Мин Юнги сначала со своей головой разберется, а потом уже к Паку начнет приставать.       На удивление, даже после этого недоразговора, тишина в помещении не стала какой-то тяжелой или неуютной. Наоборот, она была как сама собой разумеющая. Словно она вот и должна была быть в этот момент.       Приятно было слушать тихую музыку какого-то американского исполнителя, деля одну пару наушников на двоих, из-за чего приходилось прижиматься друг к другу чуточку сильнее. Интимность приобретали сейчас даже малейшие соприкосновения рук. Немного шершавый и сухой звук, исходящий из-под ладони Мина, когда он проводил по пряным запястьям танцора, мурашками расходился по позвоночнику и остановился только у самых кончиков больших пальцев на ногах.       Тепло было укутываться в общий плед и с интересом наблюдать за персонажами очередного супергеройского кинца, переговариваясь иногда о том, что в комиксах этот момент был совершенно другим, или о том, что вот этой даме вполне было бы неплохо накачать себе причинные места. Будь они традиционной парой, это могло бы задеть чьи-то чувства, а так… даже забавно, с одной стороны.       Чимин ни сколько не жалел, что первый день лета провел в школе. Это действительно невероятно атмосферная инвентарная, в которой бывало всякое: и слезы, и смех, и первый приглушенный стон. И раздумья одиночные. И диалоги. Почему-то пыльная каморка стала дороже всех золотых замков мира.       Юнги зевнул сонно и попросил ему подушку передать, чтобы поудобнее улечься на плече Чимина. Кажется, он собирался спать. И черт дернул Пака взглянуть на часы, где он заметил, что до полуночи остался всего лишь никчемный час.       — Спасибо. — как котеночек радостно поблагодарил брюнет, взбивая свою подушку так, как ему нравится.       А Чимина переклинило всего. Та же ночь, то же ласковое «спасибо», только теперь не в его исполнении. То же тепло в инвентарной. И то же время, близкое к экватору. Время, которое он всегда волшебным в детстве считал, а с недавних пор точно убедился в этом. Время, когда им позволено было вместе быть, слышать друг друга.       «Спасибом удовольствие не доставишь» — неровно отстучал Пак по полу, замечая, как Юнги замер и огненный взгляд на него метнул. Помнит… он все это помнит. Просто тяжелой металлической завесой это все скрыто, просто это препятствие, чтобы их обоих проверить. Все-таки не так часто увидишь чувства такие настоящие, что не только жизнью, но и смертью связаны в один узелочек.       — Ну и чего ты добиваешься? — повторил в точности слова Чимина баскетболист, облизывая нижнюю сухую губу. Кажется, у него тоже в горле першит невозможно. Пак этот страх в его глазах полностью понимает, потому что, скорее всего, это как слишком затянувшееся чувство дежавю выглядит с его стороны. Неприятно, колюче, но так знакомо… так нужно.       «Ты знаешь…»       И, кажется, Юнги действительно знает. Чувствует это всей своей душой покалеченной. Душой, которой испытания страшные пришлось перенести, и все она никак свой покой не может найти даже в мире живых. Спортсмен как-то неуверенно ближе подполз к своему Чимину, что на коленках дрожащих стоял и испуганно в сторону стеллажей глядел.       — Откуда…       — Все хорошо. Дай мне руку. — перебил его Пак, потому что не мог себе позволить пуститься в объяснения. Время на вес золота, а эмоции уже через край чаши наполненной переливаются, и он всеми фибрами души чувствует, что еще одно лишнее слово, и он разрыдается, как девочка малолетняя. — Пожалуйста…       Юнги руку свою вкладывает в маленькую ладошку Чимина и смотрит так недоверчиво, как ребенок малый. Он не знает, чего хочет этот подросток странный, не знает, как вести себя надо и почему это чувство щемящее в груди все никак не отступает, до сих пор легкие сжимает, как листочки с неудавшимся сочинением.       Чимин все до мельчайших подробностей помнит, потому левой рукой с себя кольца снимать начинает, но Мин его обрывает и сам этим занимается. Он осторожно, медленно прокручивает и стягивает поочередно каждое кольцо, а затем неуверенно у платинового останавливается, что еще сильнее жечь начинает.       «Оставь» — у самого бедра простучал Чимин, улыбаясь только уголками губ. Юнги вздрогнул всем телом и улыбнулся точно так же. Помнит.       Чимин дрожащими руками с себя футболку с двумя пончиками сцепленными стягивает и на пол откидывает с таким же тихим ворохом под изучающий взгляд Мина. Пак осторожно руку минову к своей щеке прикладывает, размазывая неизвестно откуда там взявшуюся влагу соленую, дорожку вниз ведет и скользит к своим ключицам.       В глазах у Мина осознание плещется. Амнезия его искусственная отступать начала. Он как будто бы на мир наконец-то своими глазами взглянул и заново осознал все происходящее, на картину красивую перед ним развернувшуюся, для него одного заново нарисованную смотрит и радуется как-то по-детски, наивно.       Юнги губами сухими к тому же месту на щеке прикладывается и скользит медленно вниз, в точности все движения повторяя. Как пару секунд назад, как в ту ночь. Ямочку на плече ярко выделенную с упоением целует и языком обводит, пытаясь насладиться, растянуть этот момент, чтобы точно в памяти оставить.       Чимин осторожно на пол присел, наконец-то с уставших колен опускаясь. Он себя на контрольной чувствует или на лабораторной работе какой-нибудь, где тебе лишь раз показывают, а ты затем в точности повторить должен. И вроде бы помнишь каждую мелочь, а все равно волнуешься, упустить что-нибудь боишься.       И Мин, наверное, то же самое ощущает, потому неуверенно, скорее рефлекторно к ровным рядкам чуть выпирающих ребер тянется, пересчитывает каждую косточку тщательно, и только потом скользит по боку, обхватывая всю талию целиком, к себе прижимая. До хруста в позвоночнике, до иголок в кончиках пальцев. Властно. Слишком нежно.       — Принцесса… — на выдохе произносит Мин, как будто стараясь за реальность ухватиться, как будто во все происходящее не верит. Он губ розовых, искусанных до крови касается, впивается в них жадно, как будто себе присвоить пытается, не осознавая, что уже давно это все ему одному принадлежит.       Чимин дугой гнется от неприятного трения в джинсах и стонет слишком высоко даже для его ангельского голосочка, а Юнги тут же улавливает, своей ладонью широкой к поясу скользит, цепляясь указательным пальцем за лямку на джинсах.       — Юнги, пожалуйста. — не сдерживается Пак, выстанывая эту просьбу прямо на ухо спортсмену.       А у того улыбка хищная по губам ползет, он лишь показательно по приподнявшейся ткани проходится, указательным пальцем головку задевает и останавливается, как будто сейчас все прекратить захочет.       — Нет… вспоминай, Принцесса.       Играет, падла. Чимин все знает. Юнги все помнит. Бесит до невозможности, но он первый эти правила продиктовал, теперь расхлебывать приходится.       — Хён-ним. — на повышенных тонах сладко-приторно стонет Пак и еще ближе к своему баскетболисту жмется. А Шуге крышу сносит от этой сладости на кончике языка, потому он даже не останавливает своих действий невесомых, щелкает пряжкой ремня и вытаскивает его из джинс.       У Чимина коленки трясутся то ли от страха, то ли от желания животного. У Юнги глаза горят по тем же причинам. Они оба с ума сходят друг от друга, упиваются без вина друг другом до головокружения.       Юнги рукой своей холодной головки кровью налитой касается, вырывая из самой груди у Чимина стон ничем не приглушенный. Десны сводит от того, какая у него кожа на вкус сладкая, какой у него голосок приторный и приятный, какой весь этот Пак Чимин отзывчивый и податливый, как тесто рисовое. Мин вниз скользит медленно и тягуче, чуть надавливая, чуть припуская кожу, как будто знает, как именно его подростку нравится.       А у Чимина все органы отказывают. У него перед глазами вспышки белые безостановочные маячат, как будто Юнги в нем какую-то люстру с сотнями диодов самых ярких включил. Он целует Мина беспорядочно то в лоб, то в нос, щеки покрывает сотнями поцелуев, жадно воздух глотает, потому что задыхается от этих прикосновений к себе.       Шуга его желание удовлетворяет, осторожно на плед кладет и нависает сверху. Снова губы его своими губами занимает и целует горячо, глубоко, но по-прежнему нежно. С Чимином нельзя иначе. Его любить, а не трахать хочется. С Чимином нельзя иначе. Он ему жизнь подарил.       — Пожалуйста, хён, пожалуйста. — отрывочно стонет Пак, зажмуривая свои глазки от страха, когда Мин к нему свой указательный палец пристраивает. Он на часы иногда поглядывает и молится, лишь бы успеть. Тогда все от него зависело, а тут и Юнги должен подстроиться под слишком плотный график. — Хён-ним.       Слишком сладко для Юнги, который сахар вообще не переносит. У него аллергия начнется на этот приторно-сладкий медовый вкус на кончике языка, который почему-то крутится маленькой песчинкой во рту. И он почти уверен в наличии у себя сахарного диабета, когда Чимин прогибается неестественно навстречу и стонет непозволительно громко, непозволительно нежно. Голос чуть хрипит от попыток сдержаться, потому Мин даже пугается и останавливается, чтобы маленький привыкнул.       — Я помню. — начал движение Шуга слишком медленно, слишком вязко.       Он входил в Чимина так долго, и выходил так тягуче… танцору порой казалось, что его на нитки разбирают, режут и рвут, а потом снова собирают в одного человека. Все смешалось: слезы, пот, улыбка, боль, переходящая в приятные ощущения и обратно. Юнги не настаивал ни на чем, даже, казалось, не двигался совсем, позволяя все сделать Паку, боясь навредить ему.       — Я помню тебя, Чимин… — дрожащим голосом прошептал Мин на ухо своей принцессе и прильнул губами к мочке, посасывая ее, обводя юрким кончиком языка. Он совсем немного прикусил хрящик, когда ощутил, как по щекам его половинки слезы катятся.       Спортсмен уже хотел бросить всю эту затею дурацкую, даже готов был забыть все то, что сейчас ему сознание воспаленное навеяло, даже начал останавливаться, но Пак его снова запретным «хён-ним» позвал и сам начал бедрами подмахивать. Он, вроде, невинное дитя, которое и трогать как-то двусмысленно нельзя, а вроде стонет лучше самых элитных проституток дорогих борделей.       У Юнги голову с корнями рвет от этого произведения искусства, от этих мышц рельефных, обтянутых тонкой кожей бронзовой, что на вкус как самые настоящие восточные пряности. У Юнги руки дрожат, когда он прикасается к мягким серебряным волосам или с возбужденной головкой играется. У Юнги колени подкашиваются, а на глазах пелена сочится, когда этот сладкий узкий рот издает такие прекрасные звуки.       И Мин тоже одновременно с Чимином за временем наблюдает, интуитивно его мольбу чувствует и чуть темп увеличивает. Интересно у него как-то все получается. Он свое властолюбие и грубость с приливами нежности совмещает так искусно, что рыдать хочется, локти себе кусать хочется, лишь бы это никогда не прекращалось.       23:59       Юнги волны истинного наслаждения ощущает. У Чимина узел тугой внизу живота, как разрывная бомба, раскручиваться начинает. Они оба одним целым сейчас стали, почти слились в одно тело, чувствуя до мельчайших подробностей все, что испытывает другой.       00:00       У Чимина вспышка яркая перед глазами, словно салют разорвался прямо перед лицом. У него все тело содрогается от того, что Юнги на какую-то точку попал где-то там внутри. У него связки рвутся, потому что он почти хрипит свой последний стон в унисон с Мином. У него больше нет сил, но зато есть счастье.       — Чимин-       — Юнги-       И оба они валятся на плед. Уставшие, измотанные и потерявшие свои последние запасы энергии. Из них как будто выкачали все силы огромным насосом, и Чимин совсем не уверен, что это просто от обычного полового акта. Тут что-то большее, тут связь их ментальная замешана, потому что кольцо на руке оставшееся огнем настоящим полыхает. До боли горит. Так сильно, что руку оторвать с корнями хочется.       А тишину мертвую прерывает надоедливое тиканье, которого раньше нигде не было.       — У меня… часы работать начали. — чуть отойдя от шока, наконец-то сказал Юнги, поднимаясь с пола.       У него даже голос изменился, намного теплее и нежнее стал. У него взгляд наконец-то без дымки загадочной, у него теперь глаза чистые и ясные. Они светятся почти, освещая все помещение, что сейчас в полумраке. Чимин за этим наблюдал, кутаясь в свой плед, и улыбки сдержать никак не мог, слез своих в который раз за вечер не мог удержать.       — Время… Время, когда очнулся… ты помнишь? — потерянно начал спрашивать он, а у Чимина сердечко в кругах зашлось от нежности, которую он сейчас к нему испытывал.       — 18:09, Юнги. — танцор руку протянул к своей половинке и осторожно выбившуюся прядку темную за ухо заправил. — 18:09.       Пак указательным пальцем с удивлением слезинку с щеки Юнги смахнул и подтянулся к нему поближе, кутая в свой плед. Тут, оказывается, не так уж и тепло! А от Мина, вечно холодного, как лед, теперь тепло стало исходить совершенно ему не присущее. Вот теперь все на свои места встало, теперь осколок его души на место вернулся и больше не обитал в этой подсобке.       Вот теперь Мин Юнги был совершенно живым. Настоящим. Существующим.       — Я помню. Я себя помню. Я тебя помню, принцесса. И инвентарную эту помню… и кольцо твое платиновое помню. И параллели странные неясные помню… Я все это помню, Чимин, почему?       Пак лишь плечами пожал и ласково губами коснулся молочного плеча, оставляя на ней свой горячий след на память.       — Потому что ты жив, Мин Юнги. Ты жив.       Все потому что у Чимина пять колец на правой руке, два из которых на одном пальце. Мин Юнги внутри у Чимина. Живой, настоящий, глазами лисьими поблескивающий. А у Мин Юнги часы дорогущие на левой руке, вновь ход свой начавшие, тикающие до жути противно. Жизнь внутри у Мин Юнги, его принцессой подаренная.       Принцессой для Юнги.