Принцесса для Пустоты

      — Заткнись, блять.       — Сам заткнись, придурок!       Чья-то рука холодная резко и грубо накрыла пухлые розовые губы, прерывая поток нецензурной брани, которую просто невозможно было разобрать из-за агрессии вперемешку со злобой и яростного шептания. Парень, которому так бесцеремонно не дали договорить, брови свел и нахмурился страшно. Казалось, он сейчас эту руку отгрызет к чертовой матери, лишь бы его отпустили и дали сказать все, что у него накопилось. Но зло оказалось сильней, потому наглец смог заломать недовольному парню руки за спину и прижать его маленькое тело к себе.       Чимин рыкнул что-то неразборчивое и показательно дернулся. Он бы не простил, если бы позволил себе сейчас расплыться лужицей по стенке и счастливо запищать. Ну и что, что его наконец-то обнимают? Да, своеобразно. Но обнимают же! И что, что это самые нужные ему на свете руки? Характерность никто, мать вашу, не отменял!       Шуга лишь сильнее перехватил его запястья за спиной одной ладонью, а второй прикрыл рот, чтобы Паку не взбрело в голову болтнуть чего. Они так сильно прижались к стене, что казалось, еще немного, и Чимин узнает, что такое параллели между мирами и мутный мир призраков. Он чувствовал каждым своим ребром холодную стену, а каждым позвонком — тяжелое дыхание Шуги через раз. Ему было одновременно и больно, и невероятно хорошо, потому он терялся в собственных ощущениях, в окружающем пространстве, как в сумеречном лесу с пышными темными кронами. Чимин попытался вырваться из этого сладкого плена, ведь с каждой секундой приятный дурман становился удушающим, с каждым грубым и властным движением частички оболочки его души трескались и отпадали, превращаясь в пустоту.       «Перестань брыкаться, или я тебя прям здесь в позе чайки разложу» — угрожающе отстучал носком потрепанных черных кед баскетболист и, как бы в подтверждение своих слов, осторожно положил голову на плечо Чимы, опаляя шею горячим дыханием.       Ему показалось, что в этот момент у него внутри что-то доломалось окончательно, с глухим звуком ударилось о дно и рассыпалось в пепел. Он устал от вечной лжи перед Юнги, от сладкого голоска в момент редких переговоров на совмещенных уроках или на этажах, когда этот придурок подкалывает его или задирает непонятно за что. Он вообще-то от всего уже устал, хотя этот живой блеск, пусть и пугающий, в лисьих глазах напоминал о том, что все не зря.       У Пака все органы отказали в этот момент. Он успел умереть ровно 126.314 раз и 126.315 — воскреснуть за эти две секунды полного молчания и промедления.       «А может, я только этого и добиваюсь?» — пафосно протопал пепельный в ответ, когда нашел в себе силы собраться с мыслями, и победно ухмыльнулся с того, как Юнги вздрогнул всем телом и чуть ослабил свою хватку. Однако, ответить на это заявление никто ничего не успел, потому что дверь инвентарной со скрипом отворилась, кромешная темнота озарилась желтоватым светом из спортзала, а на пороге показался человек в возрасте в форме охранника.       Он долго всматривался в темноту, но зайти так и не решился, потому не смог разглядеть вжавшихся в стену двух парней за стеллажом для мячей. Чимин даже не знал, кто из них сейчас напуган больше: охранник, который услышал дикий визг из заброшенной инвентарной в час ночи, или они оба, что столкнулись нос к носу и чуть не были пойманы за проникновением на школьную территорию незаконным путем.       Все дело было в том, что они оба искали.       Чимин искал успокоения и утешения в эту бессонную тяжелую ночь, когда ни многочисленные звезды на небе, ни яркий блеск неоновых вывесок магазинчиков не радует, а доставляет боль, ведь все это — живое! А он — нет. Юнги искал что-то важное, утерянное и стертое из памяти большущим ластиком из небесной канцелярии, что-то настолько необходимое, что дышать тяжело без него. Сам не знает, почему ноги сюда принесли.       «Встретились два одиночества, мать вашу» — подумал Юнги перед тем, как услышал ультразвук в исполнении Пака, и только затем додумался, что вместо того, чтобы пялиться на этого пиздец красивого напуганного пирожка, можно заткнуть ему рот. Иначе он и связки себе сорвет, и репутацию пай-мальчика.       Дверь закрылась за охранником с таким же противным скрипом, оставляя их в полумраке. Сейчас включать свет — самая хреновая идея, которая могла бы прийти им обоим в голову. Юнги резко перехватил руки и повернул бедного испуганного мальчишку к себе лицом, практически заставляя смотреть в глаза. Он не показывал никаких эмоций, был как всегда апатично-потерян и казался совершенно безразличным на первый взгляд. Но Чимин-то видел глубже. Он видел в его взгляде злость вперемешку с болью и непонятно откуда взявшейся радостью. Совершенно безумный блеск, который не предвещал ничего доброго. Пака аж промурашило всего, когда Мин приподнял одну бровь и издал нечеловеческий рык.       — Какого, гребанный ты Пак Чимин, черта? Что ты тут забыл ночью? Кто тебе ночью помешал? Воображаемые орущие друзья? — гневно выдал брюнет, все еще крепко сжимая плечи младшекурсника       А Чимин не знает, что ему сказать. Потому он просто голову вниз опускает и начинает каждое колечко по порядку прокручивать, чувствуя пустоту и безысходность. У него внутри пожар догорает, что все миры сжег к хренам, моря осушил, открывая взгляду обломки сотен затопленных кораблей. У него внутри теперь целое ничего и маленькая тележка боли в подарок, которая по акции вместе с затяжной депрессией шла. У него в глазах снова слезы стоят, хоть ему и чертовски стыдно за свое состояние.       Пустота у него внутри. Колючая такая. Холодная.       Под очками у него снова след синий на переносице спрятан, а под десятками слоев тонального крема на скуле желтоватые переливы старого синяка, который все никак не сойдет. Под широким свитером у самого солнечного сплетения отпечаток костяшек твердых, до которого до сих пор дотронуться невозможно из-за адской боли. Никто этого не видит, не догадывается об этом даже, кроме Хосока, потому Пак держится. Из последних сил, но держится.       — Хей? — уже намного мягче шепотом позвал его Юнги, вытянул его из этого узкого пыльного пространства за стеллажами и, осторожно придерживая за плечи, перевел на ту часть инвентарной, где Чимин любил сидеть, подпирая стенку спиной. Он пнул кончиком кеда баскетбольный мяч чуть в сторону и надавил на плечи, чтобы Пак опустился на пол.       Он, как тряпичная кукла согнул колени по команде и сполз по стенке вниз, потому что сил на то, чтобы сопротивляться не было никаких. Ровно как и на то, чтобы сдерживать свои слезы, потому пепельный шмыгнул пару раз носом. Он честно пытался сдерживаться, ведь стыдно как-то плакать перед взрослым парнем, но наплевав на необоснованное чувство стыда, уткнулся в свои ладони и всхлипнул. У него, казалось, каждая клеточка тела тряслась сама по себе, потому что его дрожь крупная била, его колошматило из стороны в сторону, как коматозного.       Перед глазами кинолентой события двухдневной давности, где мать спешно вещи в чемодан скидывает, даже не думая о том, чтобы сложить их как-то или перепроверить, нервно озирается по сторонам и документы перебирает. Она извиняется перед Богом, перед своим ребенком за то, что повелась на деньги, за то, что заставила и себя и свое чадо страдать, успевая плакать и сына целовать ничего не понимающего и заспанного. Затем кадр проносится, где размытая картинка и оглушительный крик вместе с первым ударом под дых. Это Пак полез чемодан у пьяного ублюдка отбирать. Затем вовсе черное пятно без всяких силуэтов и картинок, одно лишь неприятное жжение по всей челюсти, уползающее под глаз куда-то.       Он еще сильнее в слезах заходится, когда Мин обеспокоенно его в неумелых объятиях сжимает и прижимает к себе. Он ловит каждое слово, сказанное на ушко, в памяти старается отпечатать, но принтер внутренний сбои дает, потому что его точно так же тем утром прижимала к себе мать. Точно так же умоляла не плакать, говорила, что все образуется со временем. Только она это безнадежно говорила, сидя на полупустом чемодане на неизвестной улице.       «Ну не плачь, Чимин, я рядом».       «Ну чего ты, все ведь хорошо».       «Прости меня, Чимин».       «Никто не заслуживает твоих слез, Чима».       Но он не слышит. Он только помнит. Помнит, как они с матерью почти час бежали по пустующим спящим улочкам Тэгу куда глаза глядят из этого треклятого особняка и не могли остановиться просто по инерции. Он помнит, как не мог успокоиться и отойти от истерики и испуга, валяясь где-то в песке на детской площадке под обеспокоенный, но потухший взгляд матери. Помнит как челюсть сводило от жуткой боли, что сейчас меньше не стала. Помнит в точности каждое слово, что произносил отрывочно и хрипло, когда описывал местность Хосоку и просил найти его и приютить на пару дней с матерью. Все помнит, а так хотел бы забыть.       — Ну, че разревелся, красавица? — прервал тишину, что нарушалась только сошедшими почти на нет всхлипами Пака, наигранно веселым голоском Юнги и так тепло улыбнулся, что танцор растаял весь и все-таки бесполезной масляной лужицей растекся. Мин пытался показать своим внешним видом, что все хорошо, что никто не умер, но как только Чимин имел неосторожность потереть заплаканные глаза и немного смыть тональник, открывая желтизну старых синяков и черноту новых, посерьезнел и замолчал. Он уселся напротив подтянутых коленок Пака и оперся на свои большие ладони, расставляя их по разные стороны от бедер парня.       Шуга осторожно с него очки стянул и отложил на пол, личико заостренное и исхудавшее за подборок взял и чуть повернул к свету, вглядываясь. Долго-долго всматриваясь и хмуря аккуратные тоненькие брови. Ему явно больше улыбка деснами идет, чем это настороженное и злое выражение лица.       — Что за синяк? — тихо спросил капитан баскетбольной команды и опустился на пол рядом с Чимой, прижимаясь к его плечу своим, поднимая голову к потолку.       «Что за синяк?»       Ведь все началось именно с этого вопроса. Казалось, что та жизнь отодвинулась к черту на куличики, что она была обычным сном, но никак не реальностью, которой очень долгое время жил и дышал Пак. Ему уже начинало казаться, что Юнги действительно никогда не был призраком, что ему это просто-напросто приснилось, почудилось и еще целый ряд синонимичных слов. Только легкий запах, что вызывал микс чувств из детского невинного восторга и неприятного жжения где-то под ребрами, который пропал после того, как Юнги глаза открыл, не давал ему впасть в истерику из-за невидимых повреждений головного мозга.       Пак, даже не задумываясь, рассказал все снова. И про отца с его липовым дальним плаванием, и про мать, которая верила в непонятные сказки про чудесное исправление людей. И про отчима-пьяницу, что избивал мать до полусмерти, а иногда и Чимина присоединял к этим воспитательным урокам. Так, иногда. Так редко, что в магазине с косметикой его знал каждый продавец.       Пак и про Хосока надоедливого рассказал снова, только без всякой злобы или обиды в голосе, потому что он теперь этой бомбе незамедленного действия по гроб жизни обязан за его поддержку. Хорошим оказался этот солнечный парень. Шумный, конечно, до ужаса, но всегда свое плечо подставит, даже если у него самого проблемы какие-то.       Чимин заметил, что с каждым добрым словом про Чона у него колечко жечь сильнее начинает, потому он перекрутил его, мысленно говоря Юнги, что ему никто не нужен ни в этом мире ни в том, кроме него. Ревность от Шуги всегда заставала врасплох и разбрасывала красные пятнышки по щекам, заставляя смущаться, как малолетнюю девочку.       Он шмыгнул разок носом, осторожно утер слезы рукавом темным, закончил длинное и тяжелое повествование и взглянул на Юнги.       Мин, хоть и не проронил ни слова, смотрел понимающе. Как будто уже испытывал это, как будто в этой шкуре побывал или уже с такой историей сталкивался. У него на лице искра странная пробежалась, а затем полное затмение прокатилось, как бывает с чувством дежавю. У Чимина сердечко где-то под ребрами ухнуло, как бы сообщая, что оно еще вот, как бы, живое! И оно готово сейчас выпасть нахер из-за этой молчаливой поддержки и надежды.       — Знаешь, красавица… — начал Юнги, но Чимин цокнул языком и закатил глаза, чем удивил говорящего. — Что? Я же еще ничего не сказал!       — Если тебе обязательно называть меня каким-нибудь женским прозвищем, то можно… — Чимин замялся, ведь успел пожалеть о том, что начал говорить, но вынужден был продолжить из-за заинтересованной пары глаз, прожигающих его плечо. — Это будет       «Принцесса».       Шуга вдруг расплылся в ехидной улыбке, красиво приподнимая верхнюю губу и обнажая десна. Он глянул на колечко розовое, что тут же начало покалывать и отливать черным блеском. Казалось, что у него внутри все загорелось азартом подстегнуть этого мальчишку какой-нибудь острой шуткой. Чимин действительно видел, как он еле держит свой длинный язык за зубами.       — Гребанный ты извращенец, Пак Чимин. — без всякого осуждения в голосе заключил Юнги и уткнулся лицом в ладони, заходясь в смехе.       Чимин сначала смотрел непонимающе, а потом начал медленно заражаться этим вирусом глупого беспричинного смеха. Им было плевать, что они сейчас тут незаконно, что должны вести себя потише. Им было как-то легко и хорошо, как будто паззл, что пихали не в ту часть картины, сейчас наконец-то на место поставили. Они действительно сложились в одну полноценную картинку.       Юнги стер крупинки слез с уголков глаз указательным пальцем и попытался сказать что-то, но сбитое дыхание не одобрило эту идею, потому он издал странный скрипящий звук, а затем засмеялся с самого себя. Он начинал смеяться снова и снова, поглядывая иногда на Чиму, у которого глазки превратились в полумесяцы изящные из-за широкой улыбки.       Тишина воцарилась не скоро, но она оказалась еще приятней, чем этот тупой смех без воздуха в легких, что до боли в ребрах доводит и грудную клетку сдавливает до невозможно малых размеров. Они так и сидели, прижавшись плечом к плечу, осторожно соприкасаясь ладонями совсем невесомо, почти не ощущая этого. Чимин опустил голову на плечо Мина и расплылся в теплой улыбке.       Юнги неожиданно расслабился и свою щеку пухленькую положил на макушку пепельную. Ему сейчас хорошо было, как будто он нашел то, что искал с самого пробуждения. Чимин чувствовал, что ему хорошо. Потому что и сам был расплавлен, как масло на сковороде.       «Принцесса» — совсем тихо простучал баскетболист.       Время вокруг остановилось и потекло маленькими песчаными крупинками, заволакивая Пака в медленный круговорот. Он различал каждую песчинку, видел в каждой из них цветное отражение своей жизни, а в особенно ярких бликах — свою любовь длиною в две жизни.       «Принцесса» — у Чимина сердце удар пропустило, а затем остановилось к чертовой матери.       Он ощущал только теплое учащенное дыхание Юнги на своей макушке и его бешенный ритм сердца где-то под мочкой уха. У Чимина все органы восприятия отказали в один момент, потому он замер, не замечая, как по щекам слезы катятся маленькими крупинками.       «Принцесса» — мир воспоминаний почему-то становился реальней.       Теперь он был в точности уверен, что не сумасшедший, не поехавший, а совершенно нормальный человек с совершенно нормальной здоровой головой. Чимин сейчас думал, что ради этого простого стука он готов умереть хоть тысячу раз и прожить тысячу жизней.       «Принцесса» — он нашел то, что ему было нужно.       — Юнги. — тихо позвал баскетболиста пепельный, повернувшись всем корпусом к нему, заглядывая в его потемневшие отчего-то бездонные темные глаза.       А Юнги без слов все понял как будто бы. Он свою ладонь, что безжизненно застыла в миллиметрах от руки Чимы, пододвинул чуть, по тонкой коже запястья своим указательным пальцем скользнул и всю ладонь обхватил ловко, осторожно их пальцы переплел и в замок крепкий сцепил.       Сердце у обоих устрашающе молчало. Оба боялись до белых бликов перед глазами, но знали, что необходимо. Никогда себе не простят и всю жизнь сожалеть будут, потому что так правильно.       Мин потянул танцора на себя, а тот, как будто все время ждал этого, перекинул одну ножку через бедро и уселся на ноги баскетболиста.       Сердце наконец-то дало о себе знать. Оно сейчас со скоростью света, казалось, кровь гоняет по венам и не успевает опомниться от всего происходящего. Слишком много нагрузки. Слишком много чувствительных окончаний, что медленно обнажались сейчас.       — Чимин. — шепотом произнес у самого уха парень, крепко обнимая за талию вдруг сделавшегося маленьким и слишком чувственным Пака.       — Да? — еще тише еле выдавил из себя он, что больше на выдох было похоже.       А Юнги, видимо, вопросительную интонацию нарочно не заметил, потому что ему зеленый свет нужен был, а не глупый испуганный вопрос, как будто бы он малолетку совращает. Ах да, точно.       Брюнет по линии плеч своими тонкими длинными пальцами провел, по изгибам шеи скользнул совсем невесомо, оставляя после себя дорожки из миллионов мурашек, и зацепился за подбородок острый, чуть наклоняя личико на себя.       У Чимина губы пухлые уже искусаны были до покраснения, приоткрыты на тонком выдохе, полном чувств, и подрагивают мелко от каждого прикосновения. У него веки тяжелые глаза прикрывают лишь на половину, а ресницы трепещут чуть, смаргивая росу из чистых слезинок.       — Красивый. — на рваном выдохе тихо произнес Шуга и улыбнулся краешком губы, замечая румянец появляющийся.       Он одну ладонь в волосы серебряные запустил, мягко оглаживая затылок, чуть перебирая локоны на загривке, и надавил ощутимо, чтобы Пак наклонился.       А Паку два раза повторять не нужно. Он еще крепче к Юнги всем телом прижался и потянулся чуть вперед, застывая в нескольких миллиметрах от лица своего баскетболиста. Да-да, своего. Это только его Мин. Его и ничей больше. Он ему душу отдал, он ему всего себя второй раз отдает, на самое дно стакана с неразмешанным сахаром опускаясь.       А Юнги знает, потому осторожно двумя пальцами колечко розовое сжимает и прокручивает, вырывая задушенный стон из самой грудной клетки. Пак стонет так сладко, что скулы сводит. Отзывается на все прикосновения так чувственно, что задохнуться можно. Ведет себя так нежно, что даже страшно становится.       Мин действительно боится. Сломать, изорвать, испортить… как привык уже. Он не знает, что с этим комочком тепла и света делать.       Он лишь губы в тонкую полоску сжал, как будто себя пересилить пытался, качнул головой, прикрывая глаза темной челкой, и отстранил от себя танцора. Мин вылез из этого паковского дурмана и покрепче кулаки сжал, то ли от досады, то ли от злости. Он даже не смотрел на Чимина, потому что стыдно, наверное, эти два разочарованных блюдца видеть.       — Не ищи. Завтра на соревнования едем. И вообще не ищи. — тихо бросил он, кулаки до белых пятен сжимая, и вышел из инвентарной.       Чимин его дрожь мелкую из-за слез не видел. И рук дрожащих не успел заметить, потому что Мин ими все махал как-то неопределенно. У него снова кольцо золотое обледенело и чуть ли инеем не покрылось, хотя минуту назад грело все пальцы. Пустота опять поселилась, а ведь Чим за этот неполный час, проведенный с Юнги, уже успел с ней распрощаться.       — Придурок. — бросил парень, выходя к чертовой матери из этой инвентарной.       К черту инвентарную. Есть крыша над головой, где Хосок ждет и переживает, наверное. А еще ругается тихо и совсем немножко на бестолкового Чимина, которому в голову взбрело куда-то свинтить ночью. К черту Мин Юнги. Дома Хосок понимающий, который осторожно по волосам гладит и обнимает так, что поджилки трясутся, а по щекам слезы катятся, потому что чувство важности появляется, будто нужен кому-то. К черту эти тренировки, на которые он сбегает под любыми отговорками. У него своя компания с Чонгуком милым до невозможности и Тэхёном нежным. А еще смешным Джин-хёном с его шуточками стариковскими. И Намджун-хён! Обязательно он! Рассудительный, спокойный, организованный до кончика ногтя и улыбчивый. Они важнее этого петуха напыщенного должны быть.       Однако он это только сам себе говорить может. И то мысленно. Сердечко упорно выстукивает обратное. Он готов поклясться, что оно привычный ритм сменило на азбуку Морзе и сейчас так тихо отбивает «Юнги», что почти невозможно разобрать.       И хочется кричать из последних сил, чтобы только его не слышать. Хочется метаться из стороны в сторону, просто потому что невозможно так жить, когда жизнь ебаной синусоидой меняет свое направление. Единственное постоянное — теплые руки парня с красными волосами и его голос над макушкой, который почему-то всегда всё знает наперед.       И про блядского Мин Юнги, у которого семь пятниц на неделе. И про его характер тупой, который он сам себе выдумал в середине средней школы, чтобы к старшей быть желанным всеми вокруг. И про то, что Чимину сейчас плохо до ужаса из-за этой его игры хреновой. А еще ни с того ни с сего знает адрес школы, где соревнования будут проводиться, потому тут же его выдает, отправляя своего тонсэна отдыхать, ведь спать осталось пару часов от силы.       И на утро Пак ему реально благодарен, потому что этих нескольких часов сна ему вполне хватило на нормальный отдых и осознание произошедшего вчера. Удивительно, но оказывается, что не все можно рубить с плеча и решать в первые секунды. Оказывается, что проблемы можно откладывать на недолгий срок, чтобы подумать над ними.       Все новые и новые горизонты с этим Шугой дурацким раскрываются.       Пак впервые на кухню пробрался без кого-либо. И дело даже не в том, что он не умеет готовить, как раз-таки наоборот. Просто мама Чонов их таким теплом и вниманием окутала, что делать ничего не позволяет, говорит отдыхать побольше, ведь они столько всего пережили; помогает косметикой синяки не до конца сошедшие замазывать, ведь у женщин это лучше получается, а еще откармливает их, обделяя сыновей иногда.       А еще у Чимина отец появился. То есть действительно отец, а не мамин хахаль. Глава семейства Чон его принял, как своего родного ребенка, разговаривал с ним, как со своим сыном, вечера проводил в их спальне. Ему впервые в жизни не было тошно от слова «папа». Он даже вслух его произнес, чем растрогал всех окружающих; свою мать — особенно.       Он осмотрелся еще раз в помещении маленьком, но светлом и очень уютном, поежился от холодного паркета под ногами и залез в холодильник. Думать о том, что у него появилась настоящая семья, он будет тогда, когда решит все остальные проблемы сегодняшнего утра.       На шум из кухни почему-то всегда приходил Чонгук. Это у него вместо будильника было, потому что стоит кому-то скрипнуть дверцей буфета или включить плиту, он тут же открывает глаза и плетется полуспящий на звук или запах. Вот и сейчас он стоял весь потрепанный, в своей пижаме безразмерной с жирафами голубыми и желтым на кармашке, в руках игрушка страшная, которая Чимину никогда не нравилась. Ну странным ему казалось это сердце с губами, хоть убейте. Но его мелкому подогнал Тэхён, потому нахождение этого чуда в доме, а уж тем более рядом с Чонгуком совершенно не обсуждалось.       — О-ой. Чимин-хён, а ты чего тут это того самого? — зевнул мелкий и упал на стул, подтягивая к себе ноги и обнимая эту страшную хероту. Это все очень мило, конечно, но игрушка… просто нечто, если короче.       — Формировать мысли по утрам — не твое, солнышко. Кофе будешь?       Малой издал звук похожий на «мхмф» сначала в возмущенной интонации, а затем в одобрительной и кивнул, утыкаясь в свою плюшевую игруху, что была пропитана каким-то одеколоном. Чимин готов был поставить свою последнюю тысячу вон на то, что это туалетная вода одного белобрысого чудика, что не умеет выбирать подарки.       — А че ты делаешь, хён? — сонно спросил Чон, булькая горячим кофе в кружке, пока Чимин промывал рис в сите.       — Танцую, мелкий. — спокойно ответил ему Пак и кинул рис в маленькую кастрюльку, которую еле отрыл среди великого множества кухонного убранства аджумы.       — Но ты же… не танцуешь? — совсем опешил Чонгук.       — А зачем тогда спрашиваешь? — Чим подмигнул фыркающему подростку, но вдруг замер и зацепился взглядом за него.       Чимин указал на него поварешкой и сощурил глазки, как делал всегда, когда ему что-то надо было. Чон тут же просек фишку и поднял руки в примирительном жесте, мол, тише-тише, я все сделаю, только не бей. Пак подошел поближе, поставил поварешку на стол и оперся на нее всем корпусом. Вид у него был внушительный, потому что младший даже глазенками хлопал через раз. Хотя, скорее в нем горел азарт, а не нечто устрашающее.       — Я знаю, что ты был хвостиком Шуги. Долгое время. — начал Чим с тонкой издевкой в голосе, хотя всем своим видом выражал нежелание этого говорить. И Чон знал, что его никто не хочет обидеть, после первой совместной ночевки, где все они разоткровенничались друг с другом и узнали много тайн друг о друге, потому только кивнул и уставился в свой стакан. — Что он любит из еды?       Чонгук думал не долго, тут же выдавая незатейливое блюдо, на которое и расчитывал Пак — рисовые пирожки. Он бы сильно расстроился, если бы спортсмен не любил их, потому как уже начал их готовить. Ну и, конечно же, ванильные пироженые с апельсином. Это Чимин тоже узнал той долгой и сложной ночью. Оказывается, что Шуга больше любит с апельсиновой цедрой кексы, а не с лимонной. Просто они реже бывают в кафе.       — А тебе это зачем, хён? — неуверенно спросил Чон и скептически сощурился. — Ты, ну, то есть, вы…       Чимин видел, что Чонгука это гложет. Как не крути, Шуга был не последним человеком в его жизни. Можно сказать, что Чонгук вырос на этом придурке, формировал характер на его выходках и учился. Терпение его стальное точно из-за Юнги сложилось. Потому Чим осторожно по волосам погладил Чона и по щечке потрепал.       — Чонгук. — Чимин прикрыл глаза, смаргивая слезы с глаз, — «Я скажу тяжелую, но до ужаса простую вещь. Мечты — это мечты. Реальность — это реальность. И даже если ты жил этими мечтами, то просто начни жить реальностью». Ты придумал себе того идеального Юнги, но не научился принимать его со всеми его заморочками. Отпусти. Будущее принять легче.       Чонгук вдруг стал серьезным. Его глаза вдруг загорелись странным живым блеском, которого раньше не было. Он как будто в себе отыскал что-то новое, что светом весь его мир освещает. Он даже сказать ничего не смог. Просто обнял пепельного так, что тот испугался за целостность своих ребер, доглотал кофе большими глотками и полетел в сторону их общей спальни, куда третьим затесался не так давно Пак.       А Чим лишь успел подумать, что этот полудурок сейчас разбудит Хосока и отхватит по первое число. В принципе, глухой удар обо что-то и какая-то возня оповестили минутой позже, что именно так и произошло. Это заставило улыбнуться и неопределенно повести плечом.       Он продолжил готовить лакомство. Если рисовые пирожки никогда не были проблемой, ведь он их готовил почти по щелчку пальцев, потому что мама часто была в разъездах и оставляла его одного на долгое время, то дурацкие кексы были пока что выше его понимания. Даже рецепты, найденные в интернете казались какими-то вырванными страничками из старинных книг по черной магии.       Пак был рад, что он не особо-то на светлой стороне, раз смог полюбить такого придурка, как Юнги, потому начал разбирать этот эльфийский вперемешку с латынью и приступил к готовке. Он был весь в муке, в апельсиновом соке и кожуре, да вообще во всевозможных штукенциях съедобных, когда эти адские пирожные были отправлены в печку.       В довершении этого блядского утра ему предстояло самому одеться и привести себя в порядок. Непонятно зачем, но он намного тщательнее загримировал свой синяк, выровнял тон кожи и совсем немного подкрасил глаза, из-за чего они зрительно больше казались. Вытащил из своей наспех собранной сумки узкие черные джинсы, которые хранились как раз для таких важных случаев. А из шкафа Хосока своровал длинную рубашку в клетку, потому что… просто потому что может себе позволить. Она всегда ему нравилась. Особенно в сочетании с черной майкой.       «Просто не спрашивай себя, Чимин. Ты оделся так только для себя. Да.» — повторял он, поправляя спадающую лямку рюкзака и оглядывая себя в зеркале.       По пути в эту школу, где уже несколько часов шли соревнования, он все спрашивал себя, зачем именно он туда идет и зачем делает все это? Почему не оставит эту глупую идею наладить отношения с вечно ускользающим куда-то Юнги? Почему он так уверен, что никто, кроме него, не придет поддержать небезызвестного капитана сборной с рисовыми пирожками и любимыми кексами? Да тот же Намджун — лучший друг Шуги на все времена, ей-богу.       Ему просто казалось, что Юнги это нужно даже больше, чем самому Паку. Он своей душой потерянной чувствовал, что Шуге это сейчас важно, что он тоже этого ждет. Странно.       Но желание сделать это не отпало даже после того, как он показал свой рюкзак с паспортом охраннику и скользнул в спортзал. В нос тут же ударил запах самых разнообразных духов и одеколонов вперемешку с потом и азартом. Трибуны, на удивление, были забиты под отвязку. А еще удивительней было то, что людей с их школы можно было по пальцам одной руки пересчитать. И те — помешанные на Юнги и мокрых снах с ним малолетние девочки-вокалистки. Все были увлечены игрой, а именно «вернувшейся с того света восходящей звездой баскетбола», о которой трубили все местные желтые газетенки со сплетнями о грязном белье. И эта зазнавшаяся от внимания к своей персоне звезда действительно была прекрасна. Чимин сам для себя заключил, что Юнги был невероятно красивым, когда увлекался любимой игрой, когда почти на невидимых крыльях летал по игровому полю.       Он был прекрасен даже тогда, когда все казалось безнадежным. Команда проигрывала, а Шуга был уже на износе, чтобы вытащить все из беспросветной задницы. Несколько часов игры с самыми разнообразными командами давали о себе знать.       Суть соревнования заключалась в том, что победившая команда проходит дальше и играет с еще одной заявленной в списке. И прошло уже два матча без перерывов и остановок, как понял Пак из разговоров, уловленных от прохожих. Осталось еще две игры с учетом той, что шла. Его это вдохновило и поразило не на шутку, ведь это невероятно! Сколько силы и выдержки в этом Мин Юнги.       Чимин, стараясь не привлекать к себе внимания, стоял в толпе таких же зевак, серьезно переживая за состояние этого самоуверенного придурка. Танцор готов поклясться, что у него сердце в пятки с тихим треском упало, когда капитан свалился на спину и серьезно приложился головой из-за толчка в бок от соперника. Он пытался разглядеть макушку темную, но тот все не желал принимать вертикальное положение.       — Юнги! — хрипло произнес парень и растолкал толпу, что успела собраться над ним и двумя медиками.       Мин тут же открыл глаза и хитро облизнул губы. Казалось, что он только этого и ждал, но болезненное выражение лица говорило об обратном. Однако, когда его взгляд все-таки сфокусировался на Паке, он ватными руками попросил тайм-аута и поднялся с пола, отталкивая ненавистных врачей.       — Ты че тут забыл, принцесса? — на выдохе тяжело выплюнул брюнет и откинул челку назад. Он оглядывал команду, что разбрелась по полю по принципу «кто где упал» и о чем-то напряженно думал, пока не наткнулся взглядом на обтянутые тонкой тканью ножки танцора.       Чимин почти чувствовал скользящий по всему телу оценочный взгляд Юнги, от которого хотелось румянцем покрыться и сдохнуть от стыда. Первое он успешно сделал, а ко второму был чертовски близок.       — Я проституцией не подрабатываю, Мин Юнги. — прошипел пепельный, перебарывая желание добить его легкое сотрясение мозга своим кулаком.       У Юнги глаза в немом вопросе округлились с такой «неоправданной» дерзости, да еще и с подобными заявлениями, потому он смог выдавить из себя только что-то типа: «А?!» и уставиться на танцора, как на недоразумение.       — Вот и не смотри на меня так, как будто оцениваешь, сколько мне можно отстегнуть. — чуть топнув ножкой и подняв подкрашенные, полные азарта глаза на Мина, тихо произнес парень.       — Тогда что ты тут делаешь в таком виде, принцесса? Скажи, что не для меня, и ты отсюда целым не выйдешь.       Да ладно? Мин Юнги делает что? Подстегивает, как всегда в школе? Нет. Флиртует? О, да. Получается, он тоже очень много думал над той ситуацией в инвентарной? И что-то надумал? Остановите сейчас же все вокруг, Чимину нужен лишний глоток кислорода, потому что голова закружилась, а все органы начали кульбиты отплясывать. Но он титаническими усилиями сохранил привычное спокойное лицо и лишь сощурился, оглядывая голову спортсмена.       — Ты точно башкой не сильно приложился? Я с тобой даже за деньги спать не буду.       — Ну это мы еще как раз таки посмотрим. — весело ухмыльнулся баскетболист и еще раз окинул взглядом всего Чимина с ног до головы самым блядским взглядом, от которого даже коленки затряслись, — Так чего ты тут забыл?       Чимин взглянул на игровое табло, которое подсказывало ему, что до конца этой игры осталось всего лишь-то десять минут, а счет оставлял желать лучшего. Потому Пак лишь цокнул языком и закатил глаза, зная, что Юнги это заденет. А что поделать? Не все же по правилам Мина играть, черт подери.       — Выиграешь — скажу, хён-ним. — тихо шепнул танцор и развернулся на туфлях, показательно виляя своим хвостом. Все так, как он любит.       Чудесное чувство. Просто мурашки от того, как Юнги за него взглядом цепляется, как прожигает его своими лисьими глазками. А ухмыляется он так, что под ребрами щемить начинает, потому Чимин победно колечко с изумрудом крутит и смеется тихо с того, как Юнги врывается в игру.       У этого парня как будто бы второе дыхание открылось, потому что он на четвертой секунде окончания тайм-аута забросил первый мяч в кольцо и пафосно откинул челку назад, посылая огненные лучи своим взглядом в Чимина, что теперь стоял в первой линии рядом с запасными команды. Казалось, что все вокруг заметили этот похотливый и слишком агрессивный взгляд, который бросил капитан, и начали рассматривать Пака, как экзотическую зверушку в зоопарке.       А ему совершенно наплевать. Главное, что сигнал о заброшенном мяче раздается с завидной переодичностью, что команда играет в быстрый и агрессивный баскетбол, прессуя команду соперников и пугая своей быстрой сменой тактики следующих «везунчиков», что тоже вышли в финал несколькими минутами раньше в соседнем зале и сейчас переместились сюда. А еще главнее всего то, что чертов Мин Юнги взгляда с него не сводит и каждый раз, когда на табло счет меняется, следит за его реакцией.       А Чимин как истинный фанат, каждый раз победно радуется, руки вверх вскидывает, открывая тонкую полосочку торса. Он буквально чувствует, как Юнги по ней руками властно проходится в мыслях, задыхается от смущения, но продолжает это делать. Знает, что Мину нравится.       А еще Мину итоговый счет нравится. Разгромный и красивый. Счет, на который уже никто — даже он сам — не рассчитывал, а он вдруг взял и случился. Хотя… как там говорится? Ничего не бывает «вдруг»? Есть в этом какая-то своя правда.       Потому что это самое «вдруг» сейчас улыбается всеми зубками и пепельную макушку чуть ерошит маленькими ручками. Милое это «вдруг», все-таки.       Мин, чувствуя себя самым настоящим божеством, подошел к Чимину и остановился рядом, ожидая, что тот, видимо, на колени перед ним рухнет и кроссовки счастливые поцелует. И Пак бы это сделал, просто потому что чертовски сексуален этот неугомонный спортсмен сейчас.       Взмокший до того, что майка прилипает, а по плечам капельки пота катятся. Щеки румянцем на бледной коже отливают, а волосы влажные зачесаны чуть назад. Он возбужден до предела своим успехом. И Чимином пиздец красивым совсем немного. Потому даже стоять спокойно не может, его как будто пол спортзала пружинит.       — Ну? — нетерпеливо обратил на себя внимание Юнги и ухмыльнулся с беспечного взгляда Чимина.       — Ну-у… неплохо. — совершенно спокойно ответил Пак, отходя на один шаг назад. Так. На всякий случай.       Казалось, что Юнги сейчас как въебет ему с правой. Выглядел он правда устрашающе, когда в один шаг преодолел небольшое расстояние между ними и подошел вплотную.       — «Неплохо» — это твои узкие штаны на твоих ножках. А моя игра была божественной. — шепнул на ухо Юнги, хватая попытавшегося отскочить Чимина за запястье.       Пак разве что в ладоши не хлопнул от счастья. Его взяла. Он снова выиграл в эту игру между ними, которую никто и не пытался создавать. Она сама завязалась. И правила там менялись так же часто, как настроение спортсмена. Но он с завидной регулярностью выигрывал в нее!       — Ладно. Это правда было потрясающе, Шуга. Поздравляю с выходом в финал. Сейчас ведь большой промежуток, может, сходим… — Пак осекся и стеснительно опустил глаза в пол, — Сходишь на улицу, проветришься и отдохнешь?       Юнги утер пот с лица полотенцем, показал что-то своей команде рукой в воздухе, а те синхронно кивнули и начали переглядки между собой. Юнги уже через пол минуты вернулся к Чимину в «гражданском». Да, этот парень точно бы не пропал в армейских условиях, черт подери! Он попытался выказать свое превосходство, потому пошел чуть впереди, как бы показывая Чимину путь, но как только вышел на свежий морозный воздух и словил громкий фырк в спину, усмирил свой пыл и встал в одну полосу со своим неожиданным собеседником.       Шли молча какое-то время, пока Пак не завел разговор об играх, которые он пропустил. Юнги увлеченно рассказывал ему все. Да еще так эмоционально, что просто засмотреться можно было. Вот он! Живой. Настоящий. За которого не стыдно было страдать. За которого и умереть можно было бы. Вот такого Мин Юнги он любил.       Мин сегодня не скупился на эмоции, показывал самого себя и свою душу, в которую Чимин по уши втрескался. Просто втемяшился до потери памяти. Юнги даже разочарование в чем-то показал настолько эмоциально, что Чим его всем телом прочувствовал.       — Да ебана мать. — выругался парень, вдруг останавливаясь в каком-то заброшенном переулке и прерывая свой монолог о тупой тактике игры второй команды, — Прости, Принцесса.       — Что? — так же резко остановился Чим и недоуменно взглянул на хёна. Реально не понял.       — Хотел тебя, как настоящий рыцарь, сводить в лучшую кафешку района, угостить чем-нибудь. Но кошелек забыл в раздевалке. — сказал Мин разочарованно и пнул камешек, что был под ногами. — Черт. Да и я тоже голодный, как собака. Не могу перед важными соревнованиями и крошки проглотить, а потом умираю весь день… Ладно, чего уж. Пойдем обратно?       Пак лишь качнул головой и ловко запрыгнул на парапет какого-то заброшенного магазинчика, усаживаясь в удобную позу лотоса. Он тихо посмеялся с этого ничего непонимающего взгляда в исполнении Мина и неуверенных шагов в его сторону, а затем достал из своего портфеля увесистый контейнер с рисовыми пирожками, что были еще немного теплыми.       — Что бы ты без меня делал, Мин Юнги? Садись уже давай! — скомандовал Пак и протянул контейнер в руки спортсмена.       Юнги с округленными глазами уселся на широкий бетонный парапет, отражая позу Чимина, и недоуменно взял один пирожок в руки. Кажется, он глазам своим не верил. Настоящая еда! Для него! От Пак Чимина, которого он прошлым вечером почти прямым текстом нахуй послал. Интересно.       Они ели почти в полной тишине. Мин лишь раз прервал ее, когда всучил лакомство отнекивающемуся Чимину. Смешной такой, когда проявляет заботу, угрожая тем, что «я тебя правда придушу сейчас, если не поешь. Вон как исхудал, скоро светиться начнешь». Чимин замечал появляющуюся улыбку на лице баскетболиста, но он тут же стирал ее и сверкал лишь глазами.       Пак достал из своего портфеля термос с горячим кофе, налил совсем немного в крышечку и заботливо протянул своему задумчивому собеседнику, который принял ее почти на автомате.       — О предстоящих лучах славы задумался? А, Мин Юнги? — подстегнул пепельный и забрал из ватных рук спортсмена пустой контейнер из-под пирожков. Видимо, действительно голодным был, раз так быстро умял это все.       — Задумался о том, чем я это все заслужил. — серьезно ответил ему капитан команды и отхлебнул чуть из кружки, тут же меняясь в лице. — Господи, без сахара и на четверть с молоком. Как у мамы.       Чимин ничего не ответил на это и опустил глаза на свой рюкзак. Остались только дурацкие пироженые, из-за которых почему-то плакать захотелось. Чем ты, Мин-чертов-Юнги, заслужил это? А действительно. Наверное, тем, что появился и все перевернул с ног на голову. Тем, что просто существуешь рядом. Тем, что стал подобием кислорода. Жизненно необходим, но убить можешь, сука.       Пак достал коробочку с этими кексами и дрожащей рукой протянул их баскетболисту, даже не смотря на него. Он бы точно зарыдал, если бы увидел эту чертовски яркую и по-детски невинную улыбку в сочетании с радостными глазками.       — Ты купил мои любимые кексы! Когда ты успел, Пак Чимин? Ты что, на такси катался ради этого, господи, я… я верну деньги. Тебе правда не нужно было… — вдруг начал тароторить парень, что было вообще не свойственно его персоне. Оказывается, он тоже способен на настоящие эмоции!       — Успокойся, Юнги. Я никуда не ездил. Это кафе вообще сегодня на выходном, если ты забыл. — тихо-тихо произнес Чим и осторожно перекрутил золотое широкое колечко. — Я это сам испек. Потому пропустил первые две игры.       Юнги перестал жевать, проглатывая последний большой кусок первого кекса и уставился на свои руки, где остались мелкие крошки и сахарная пудра. Он тупо смотрел на них, и Чимин не мог разобрать ни единой эмоции из-за длинной челки, что скрывала глаза и почти половину лица, склоненного над своей ладонью.       — Они с апельсиновой цедрой? — тише, чем Пак, спросил Мин и поднял взгляд на мелкого.       Чимин взглянул на еще один кекс, что был у него в руках и неуверенно покрутил. Может Юнги все-таки с лимоном нравится намного больше, а он взял и все испортил, выбрав не тот цитрус? Распял искусство, блять? Что еще можно сказать?       — Эм. Да. А-а тебе что-то не нравится?       Юнги оттряхнул руки и осторожно подовинулся чуть ближе. Он выглядел как-то иначе. Взгляд был полон чего-то нового. То ли нежности, то ли тепла, которого ни разу не замечал до этого Пак. Все его лицо отражало сейчас самую настоящую революцию, что, вероятнее всего, происходила и внутри.       — Да. Мне не нравится. — шепотом произнес Шуга, не прерывая зрительного контакта, говоря только одними глазами самое важное. Как будто то, что он озвучивал, было полнейшим бредом.       — Что именно тебе не нравится? — так же тихо спросил Пак, в омут с головой ныряя. Он утонул нахер в этом тягучем горячем взгляде, будучи не в силах отвести глаза в сторону.       — Мне не нравится то, — Юнги снова осторожно за руку взял и потянул на себя, останавливаясь в миллимитраже от чужих губ, — Что ты делаешь это. Я не заслужил.       И Пак задохнулся. Умер. Растворился. На сотни пылинок распался, не в силах собраться заново. Его Мин Юнги целует посреди заброшенного переулка, а между ними коробочка с одним кексом стоит. Нежно так целует, что подушечки пальцев покалывает приятно, а самые мелкие волоски по всему телу встают дыбом. Так нежно, что перед глазами темнеет и голова кружится.       Чимин последние слова Юнги своим ртом словил и на кончике языка почувствовал привкус сладкой пудры, что одним ловким движением слизал с верхней губы Мина, обхватывая ее своими алыми и пухлыми. Пак привкус цедры апельсиновой ощутил, когда свои губы чуть приоткрыл, а Юнги тут же языком скользнул меж них, как будто только этого и дожидался.       Баскетболист властный. Он Чимина к себе обеими руками прижал за талию и недовольно прорычал в поцелуй, когда до Пака осознание достучалось наконец-то, и он попытался вырваться. Даже слишком властный. Он слишком крепко сжимает, почти до боли в ребрах, до недостатка воздуха в легких. Как будто потерять боится, как будто думает, что Чимин действительно сейчас растворится и исчезнет навсегда.       Брюнет каждое колечко по очереди трогает, прокручивает медленно и тягуче двумя пальцами, а затем обязательно ладонь гладит, чтобы Пака успокоить, которого от каждого подобного прикосновения током пробивает насквозь. Он уже весь растекается по рукам Юнги, уже мечется под его касаниями, как бабочка, неожиданно в банку посаженная. Он ни разу не замечал за собой такой отзывчивости на всякого рода прикосновения.       — Юнги. — рвано простонал танцор, когда тот колечко розовое сжал и еще медленней прокрутил.       Они оба от этого стона вздрогнули и румянцем покрылись. Только Чимину действительно было стыдно за то, что его так легко заполучить. Ему казалось, что со стороны это выглядело как приглашение залезть к нему в трусы, потому он тут же попытался соскользнуть с коленей баскетболиста. А вот Юнги было до чертиков хорошо, и он бы ни за что на свете не простил бы себе, если бы сказал, что ему не понравилось это имя на устах Пака, потому он пресек все его никчемные попытки смыться с места преступления.       — Я тебя не отпущу, Принцесса, даже не брыкайся.       Чимин уткнулся лбом в плечо Мина и попытался недовольно фыркнуть, хотя больше походило на урчание наевшегося кота.       — Дурак совсем уже… У тебя игра через десять минут.       — Да блять!