«Бездна» работает до последнего клиента

      Дауд давно отвык чувствовать себя настолько… зависящим? Даже с Чужим, его богом, тем, кто дает ему силу, он вел себя легко, ориентируясь на собственные ощущения. Здесь и сейчас оступаться было нельзя, каждое слово словно шаг по минному полю.       Возможно, это было откровенно дерьмовым решением. Преимущество было на его стороне, он бы мог просто перемахнуть через забор, сил бы хватило, а потом, на улицах Дануолла, его уже никто не найдет. Так по-детски глупо Дауд не ошибался уже давно.       Странное, иррациональное желание сказать правду действует за него и вперед него, он стягивает маску перед тем, кто имеет полное право разрядить в него обойму в упор, смотрит в глаза Аттано, обнаруживая в себе ледяное смирение и спокойствие. И, быть может, он и правда совсем потерял хватку. Но ему еще не все равно, что сейчас будет, нет. Их решающая встреча случится не здесь и не сейчас. Они еще поиграют. Он усмехается.       Дауд не позволяет себе думать. Перемахивает через забор, сливается с тенью, пропуская мимо неуклюжее чудо военной техники, в несколько переносов оказывается на другой стороне улицы и ныряет в загаженный переулок.       Действия отработанные, механические: оценить обстановку, уцепиться за скат крыши, ловко подтянуться и оказаться наверху. Скрываясь от света прожектора из праздного дома леди Бойл, скользнуть за выступающую башенку-флигель. Оттуда в дом, отмеченный присутствием там чумы, но пустой уже давно. Окна на другой стороне светятся слепыми прорехами — не заколочены. Там уж близко Канал, а за ним город, вымерший, оцепленный военными, но Канал на то и канал с большой буквы, чтобы быть единственным безопасным проходом на другую сторону, если в распоряжении нет лодки. Дауду бы вернуться в Радшор, перенести в электронный вид все, что наговорила ему эпатажная дамочка в обвитом лозой костюме, да продолжить работу. Нужно сделать многое, прежде чем сунуться туда, куда она указала. Информация — это хорошо, но ее, как и всю выпивку в их время, нужно тщательно проверять, иначе долго не протянешь, сгинешь где-нибудь в подворотне, пуская слюни. Или кровь. Как повезет.       Но внутри оглушающий сумбур, от которого ломит виски и сводит шею, и Дауд, хорошо себя знающий, понимает, что ничего не сможет сейчас сделать, а проводить остаток ночи, меряя свои покои шагами, ему совершенно не хочется.       Он вглядывается в тихие воды канала еще мгновение, а потом сворачивает вглубь жилой части города.       Он сменит одежду на одной из ближайших квартир, а потом решит, что делать. Его тянет в Бездну. В один из знакомых переулков он смотрит почти тоскливо, но, не замедляя шага, проходит мимо. Туда ему теперь нет дороги, дверь останется неряшливой стеной. Он злится на себя за такие мысли, граничащие с преданностью бросившему богу, и, назло непонятно кому, выбирает бар из тех, которые можно назвать очень приличными. Благо, деньги его не особенно волнуют. Чью голову он сейчас будет пропивать, Дауд старается не думать.       Но напиться не получается. Он просто не может себе позволить. Для Дауда контроль был основополагающ, а потому представить себе его потерю, особенно в месте, где не мог никому доверять, просто невозможно.       Он медленно цедит второй бокал дорогого виски в одиночестве, потому что никто в здравом уме не подойдет к нему. От остальных прекрасно защитит отводящий взгляд амулет. Самое то для того, чтобы покопаться в себе.       Дауд не дает прорасти чувству всепоглощающей вины, потому что он здравомыслящий человек и понимает, что в его силах что-то исправить, но вот вернуть — нет.       Дауд не дает себе думать о Корво Аттано, потому что ничего сегодня в самом деле не произошло. Он не предал того, кто уже испытал предательство на своей шкуре, потому что ничего не обещал. Он Аттано не друг, а враг, самый последний, самый очевидный, гораздо более очевидный, чем леди Бойл или Соколов. Он помогает, чтобы успокоить собственную, неожиданно проснувшуюся совесть, не более.       Аттано разберется, теперь уже точно, кто он, и Дауд надеется, что у него еще есть время выторговать себе индульгенцию. Потому что, когда он встретится с Аттано как Клинок Дануолла, глава самого опасного клана, он, что бы ни чувствовал, не даст просто так убить себя. Что бы ни было за гранью: вечное скитание в Бездне, ад или что-то другое, он совсем не спешит узнавать. У него, в конце концов, ответственность за семью.       Он возвращается в Радшор, как и хотел, по каналу, и смутное предчувствие никак не покидает его. Что-то не так, а потому, когда бледный Томас возникает перед ним и, заплетаясь в словах, сообщает, что на них напали, Дауд почти не удивлен. В чумном Дануолле редкого кого преследует удача. И редкого кого неудача обходит стороной.

***

      Смешно говорить, но за все эти годы, проведенные им в старом Радшоре бок о бок со своими людьми, это было первое предательство. Это знает и чувствует не только он, другие Вейлеры, подавленные, с задетым самолюбием, ходят тише обычного, молчаливо требуют ответов и объяснений на такие же гнетущие их вопросы, но если бы Дауд сам мог на них ответить…       Сначала он был ослеплен. Дауду всегда хорошо удавалось держать эмоции под контролем, потому что холодная голова — основное, то, что не позволяет им превратиться в убийц, вспарывающих глотки не с изяществом профессионалов, а топорно и не эстетично. Когда эти религиозные фанатики вяжут большую часть его семьи, он остро чувствует, как под горлом зарождается яростное пламя. Однако на кону жизнь его людей, и поэтому он не может позволить себе оплошность.       Когда перед ним предстает Билли Лерк, безбоязненно смотрит ему в глаза, бросая очевидный вызов, он на мгновение теряет себя. На площадке стоит оглушающая тишина, бледные от всплеска магии китобои отходят на шаг назад, даже уверенность Лерк меркнет.       Ему плевать на то, что Лерк назвала его слабым. Это не то оскорбление, которое он бы не пережил. Но сам факт предательства, такого очевидного, провернутого прямо у него перед носом, бьет под дых, приговором опускается на шею. Он не думает об этом сейчас, но потом задумается, что именно тогда понял Аттано. Он мог бы убить. Но это слишком просто. Мгновение острой боли — ерунда, ему хочется заставить ее понять все.       Дауд убирает руку с пистолета очень медленно, смотрит Лерк в глаза, наслаждаясь плохо скрываемым страхом, а потом говорит убираться.       Китобои не перечат, хотя большая часть не разделяет его решения. И они отчасти правы, такие предатели должны гнить. Дауд, правда, предпочитает, чтобы заживо.       В своем малодушии он никому не признается. Он бы не смог убить ту, кого воспитывал с самого детства.       Чтобы отвлечь себя и других, Дауд делает упор на те самые данные, добытые им на злосчастном балу. События проносятся стремительно, и, хотя за эти четыре дня он успевает многое, возможно, Лерк была отчасти права, и Дауд сильно сдал свои позиции как лидер.       Только перед самым отплытием в Радшор он вспоминает об Аттано, до этого было некогда. Последнее их расставание не оставляло сомнений, что сотрудничеству между ними не быть далее возможным. Но Дауд решает, что вмешался достаточно. Перечить естественному ходу вещей он не имеет права. Он не суеверен, но видел примеры тех, кто воспротивился Бездне, правящей всем. Дауд все еще любит жизнь и не собирается жертвовать ей ради какого-то бывшего телохранителя.       И все-таки ему любопытно, чем же сейчас тот занимается. Интерес совершенно в пределах его обязанностей. Вдруг следующей целью он выберет его? Сам он не идет, посылает Рульфио, который уже успешно выслеживал Аттано.       Шутит ли мироздание, но они оба собираются на задание, которое считают одним из самых важных в своей жизни. Оба они хотят получить искупление по его завершению. У Бездны отвратительное чувство юмора.       А когда Бригмор с его мерзкими ритуалами, ядовитыми лозами, волкодавьими черепами и Делайлой, запечатанной в картину, остается позади, Дауд возвращается пешком по кромке одного из ответвлений канала. Он устал, но ему эта «прогулка» необходима. Томас выдергивает его из пучины собственных мыслей. — Мастер. Я думаю, вам будет интересно на это взглянуть.

***

      Слепые прорехи окон старых многоэтажек — отличные наблюдательные пункты, с которых враг, использующий канал, сможет увидеть наблюдателя только в том случае, если он совсем идиот и вылезет на шаткие перила балкона весь. Вэйлеры никогда подобным не славились, а потому могут без ущерба для себя наблюдать за весельной лодкой, неспешно продвигающейся по направлению к Радшору.       Дауд стоит чуть позади младших китобоев, ему не нужно вглядываться в человека за веслами, чтобы понять, кто он, и Дауд не может не поразиться его самоуверенностью. Аттано ведет с собой свою дочь, знает, что его не убьют здесь, потому что он догадался, кто такой Найф, он не скрывается и будто бы даже не торопится. Дауда переполняет раздражение и, — он никогда не признается, но — восхищение.       Коннор, второй его спутник, кладет руку на винтовку, лямка соскальзывает с его плеча. Он ждет разрешения и уверен, что получит его. На мгновение, Дауд задумывается об этом, ему правда не составит труда уничтожить зарвавшегося телохранителя, но мысли остаются мыслями, он командует короткое: «нет», растерянный Коннор оборачивается, подчиняясь, естественно, беспрекословно.       Они не задерживаются, уходят дальше, пересекая, наконец, границы собственной территории. — Патруль «А» был устранен, — докладывает Томас, ловит тяжелый взгляд Мастера и продолжает, путаясь в словах: — Все живы, но без сознания.       О, это почти вежливо со стороны Аттано.       Дауд редко берет телефон в руки без особой надобности, а потому читает пришедшее от Рульфио «ждите гостей и не делайте резких движений», когда все-таки решает перестраховаться и отдать приказ о неприкосновенности Аттано.       Гордость Вейлера взыгрывает в нем непрошеной волной, но он слишком устал для того, чтобы переиграть Аттано на своем же поле. Дауд усмехается. И принимает правила игры.       Через минуту все китобои получат на мессенджер сообщение от Мастера, в котором он прикажет им полностью игнорировать присутствие Корво Аттано на их территории. И Дауд даже не станет исключать контакт Рульфио из общей рассылки. Ему важно обезопасить своих людей. Дауд сколько угодно может быть гордецом, но безопасность семьи была, есть и будет его главным приоритетом.       О том, что «будет» с появлением Аттано может не случиться, Дауд не думает. Он решил ему не мешать, напоминает об этом решении себе с завидной регулярностью с момента их знакомства, но теперь у него даже нет желания менять что-либо.       Дауд ждет его, — а может быть их, если Аттано рискнет протащить дочь до самого его порога, — у себя в кабинете. На него накатывает волнами апатия, накрывает мягким глухим одеялом. Неделя, отвратительная неделя, дважды выбившая почву у него из-под ног, не дает сосредоточиться, хотя ему нужно чувствовать себя хотя бы удовлетворительно, потому что его грех отмолен. Нет, Лерк права определенно точно.       Дауд не боится смерти, потому что понимает — Аттано идет не за этим. Не с ребенком уж точно. И все же…       Он слышит шуршание чуть сбоку и сзади от себя, медленно поднимает голову от учетного журнала. — Как мило с твоей стороны предупреждать о визите заранее, Аттано. Проходи, располагайся. Поговорим, раз ты пришел говорить, — он себе позволяет пустить в голос язвительность, кивает на собственное незанятое кресло.       Стену заказов он не убрал намеренно. Фотографии Делайлы, мелких заказов — все это ерунда, большая фотография Джессамины Колдуин занимает почетное место в середине. Дауд глубоко, но бесшумно вздыхает. Этот разговор будет куда сложнее всех предыдущих.