«Бездна» работает до последнего клиента

      Комнаты Дауда представляют собой нечто среднее между библиотекой и берлогой частного детектива. С первого взгляда и не поверишь, что здесь кто-то живёт, но хозяина Корво примечает сразу же. Спускается с шатких мостков вниз уверенным тяжелым шагом. — Вежливость в обмен на вежливость, — бросает на ходу, прежде чем неторопливо опуститься в предложенное кресло. Остается собранным и напряженным.       Так удобно, что отсюда видно не только лицо человека за столом, но просматривается вся комната. Зубы сводит, когда Аттано замечает доску с портретами, но трепыхнувшуюся было злость он скрывает усталым вздохом. Радуется только, что оставил Эмили снаружи.       Он долго решал, как поступить. Патрули им не попадались большую часть пути, но это не значит, что их там не было. Аттано вместе с Эмили проследовал до самого сердца Радшора почти как на параде, больше никаких дурацких масок. Ему хотелось поговорить с Вейлером наедине, а его дочь отлично умеет прятаться, попортила ему немало крови своими выходками. Однако Дауд намного дольше и лучше обучал своих людей искать и выслеживать.       Она может стать заложницей, если дела пойдут плохо. Впрочем, тогда уже не это будет его главной проблемой. Вернут её лоялистам за внушительное вознаграждение — самое плохое, что может случиться, — ничего в цивилизованном мире не изменится, убери фигуру Корво Аттано.       В конце концов, Корво поддался слабости — заставлять ребёнка сейчас сталкиваться лицом к лицу с убийцей своей матери, а может, ещё и увидеть смерть отца, он просто не мог себе позволить.       В почти разваленном доме без стены, Аттано трижды проверил отсутствие “хвоста” прежде, чем шепнуть ей: — Спрячься здесь, но будь поблизости. Эти люди не причинят вреда тебе. Если я не вернусь, они приведут тебя в безопасное место.       В Радшоре полно укрытий, куда взрослый человек не пролезет. Эмили накинула чёрный капюшон толстовки, повязала на лицо платок и, коротко обняв его, исчезла в одном из полузаколоченных окон. Будто её и не было здесь только что. Джессамина не одобрила бы такого, но какое это теперь имеет значение? — Ты говорил что-то о долге, Дауд Вейлер, — Аттано смотрит невозмутимо, но с вызовом: — Видимо, он не исчерпал себя, раз я ещё жив. Или это простое любопытство?       Для Дауда, раздраженного, уставшего, только что вернувшегося из Бригмора, который кто угодно другой назовет ужасающим, слово «долг» теперь является почти триггером. Потому что он сделал достаточно. Око за око, жизнь матери за жизнь дочери, но прощенным он себя не чувствует. Такое ощущение внутреннего бессилия выводит из себя лучше любого другого.       Глухое рычание удается подавить в зародыше, глава самой устрашающей столичной банды остается внешне непоколебим и спокоен. — Не располагая точной информацией, не пытайся давить. У меня нет никаких долгов, Корво Аттано, уж точно не перед тобой, — тон Дауда чересчур холоден и высокомерен даже для его обычной манеры. Он ловит себя на этом, одергивает, понимая, что так легко выдаст то, что не должен, а потому продолжает ровнее. Контроль все еще при нем. — Но мы - не потерявшие разум цепные волкодавы, которые кидаются без разбору на любого, кто подойдет к ним близко. Ты пришел говорить, и мы говорим. В угоду памяти, долгу или чему другому — не важно. Итак, ты забрал дочь и покинул убежище лоялистов, надо думать, окончательно. И поступил верно, потому что Рульфио, телефон которого ты сейчас носишь, был уверен, что ты и трех дней не проживешь с момента устранения Берроуза. Настолько дорогим ядом крыс не травят, — пауза получается эффектной и многозначительной, достаточной, чтобы без лишних слов донести до Аттано намерения его бывших соратников. Сам Дауд узнал об этом непростительно недавно; Томас, пока они возвращались, обмолвился о планах лоялистов, поминая Аттано, выведшего из строя патруль. — И ты пришел сюда, очевидно, готовый что-то требовать. Так что ты хочешь, Корво Аттано?       Он вполне может пожелать правосудия, и тогда Дауд не без сожаления возьмется за оружие, потому что с него будет довольно. Ему бы воспротивиться своей необычайной мягкости к этому человеку, сказать, что ничего требовать он не имеет права и должен быть благодарен уже за то, что его не загнали в каком-нибудь подвале с дочерью в угол, не отобрали оружие и не отдали отца на корм зараженным, но он молчит, и так чересчур словоохотливый сегодня. Совершенно точно не потому, что взгляд портрета Джессамины Колдуин жжет ему спину. И не потому, что память подкидывает картинки свежих шрамов на спине Аттано. Дауду не должно быть до них никакого дела, но в его жизни последнее время одни проблемы со словом «должен». Возможно, именно это называется совестливостью.       Аттано смотрит в лицо Дауда своим обычным манером, и тяжелое спокойствие это, отнюдь, не наигранное. Он уже побывал по ту сторону отчаяния, уже выгорел в бессильной ярости. Теперь остаётся только слепая практичность, в конце концов, не так уж и плохи его дела, по сравнению с тем, как все могло обернуться. — Ты сам начал этот разговор о долге однажды, Дауд. И будь я на твоём месте — не пошевелил бы и пальцем, а может, и завершил бы начатое, как того требовал Берроуз.       О нет, Корво и не думал прощать Вейлера, это просто не имеет никакого смысла теперь. Они оба прошли через безжалостную череду событий, как расходный материал в игре тех, у кого власть. Оба вышли из неё другими людьми. Из уважения к тем, кто игру не пережил, стоит хотя бы не приписывать никому ложных мотивов. — Ты не должен ничего, ни мне, ни моей дочери. Сам решаешь, как стоит поступить. В своих интересах, — говорит Аттано, и — Дауд никогда не признается, — внутри неприятно дергает, задевает сильнее собственных мыслей, ведь что вообще может знать Аттано об этом…       В конце концов, за собственное душевное равновесие ему отвечать только самому. Порой, это дорого стоит. Дауд выглядит измученным, внутренне ощетинился, и напряжение, кажется, сейчас заискрит в воздухе, а Корво продолжает: — Если ближе к делу, то все, что мне нужно, это спокойное место. Я закончу то, что начал. Верну Эмили ее законные права, чтобы ни одна мразь больше не угрожала ей. Но сначала разберусь в ситуации.       Как глубоко в их дела успели влезть лоялисты, что на самом деле собирались делать, какие нити куда ведут, и как их лучше обрубить. Все это требует времени, сил и средств. Он не может позволить себе скитаться с дочерью вместе, словно бродяга. Какая ирония: из всех связей, что у него были, из всех когда - либо имевших влияние знакомых, самым удачным вариантом кажется замученный совестью убийца. Не к Чужому же, в конце концов, им идти.       Дауд давится очередным рычащим «не лезь в мою голову», которое, как и все остальное, произнесено не будет. Да и толку обламывать клыки, кидаясь на прутья самолично возведенной клетки, он не видит. Общая нервозность, раз за разом переходящая во вспышки едва контролируемой ярости, отпускает. С него достаточно.       Вряд ли Аттано настолько тонко разбирается в психологии, чтобы сказать то, что он сказал, основываясь на их недолгом знакомстве, но одно Дауд может сказать точно, — если бы этого не было произнесено, он бы выставил телохранителя вон из Радшора. Выделил бы одно из приемлемых убежищ да кого-нибудь из шустрых Вейлеров в няньки юной Колдуин, чтоб приглядывал за ней в отсутствие отца.       Дауд смотрит в ответ, глаза в глаза, пауза затягивается. Он все еще сомневается, правильно ли поступает, корит себя за слабость и возможную недальновидность. А потом, впервые на своей памяти, отводит взгляд, признавая чужую моральную силу и стойкость, которой сейчас лишен. — Томас! Объяви общий сбор через пятнадцать минут. И найди кого-нибудь, пусть приведет в порядок старую комнату Лерк.       Знакомый Аттано светловолосый юноша, как и в тот раз струной напряженный, возникает рядом с Даудом, будто только этого и ждал. От него это не укрывается, он хмурится, кидая на подчиненного недовольный взгляд — нечего пасти его, словно заказ, — но Томас делает вид прилежный и заинтересованный, будто не понимает, чем недоволен Мастер. Принимает поручение, коротко кланяется, полностью игнорируя присутствие Аттано и даже взгляда на него не бросая, доходит до двери, следуя, наконец, правилам этикета, оборачивается, уже держась на металлическую ручку, демонстрирует спине Аттано средний палец и исчезает исполнять приказ. Никто и никогда в любой другой ситуации просто не посмел бы так сделать, а Дауд бы не проигнорировал, но сейчас он позволяет себе коротко усмехнуться, потому что он с Томасом, который точно, паршивец, весь разговор слышал, был солидарен.       Это разряжает обстановку. Дауд устало вздыхает, расслабляет плечи и откидывается в кресле. — Иди за дочерью, Аттано. На реке достаточно сильные ветра, чтобы успеть основательно продрогнуть, если сидеть без движения. — Подожди... ты предлагаешь нам остаться здесь?       На это Корво не рассчитывал: продемонстрировать не враждебность своих намерений, может, получить право пользоваться той квартирой, где они уже ночевали, и знать, что его не прирежет первый же встреченный член банды — да. Но такое... Что бы то ни было, несмотря на роль Дауда в прошлом, безопаснее места для них во всем Дануолле сейчас не найти. — Я не знаю, как к этому относиться, — Аттано выдыхает совершенно честно и несколько обескураженно, но уже поднимается по направлению тому окну, из которого пришёл.       Эмили даже не требуется звать. Подтянувшись с неожиданной для тощих ручонок ловкостью, она вылезает из трещины в стене, стоит Корво показаться на помосте. Внутрь кабинета она проходит, горделиво выпрямив спину — всегда ведёт себя так, если ей страшно, и Аттано не отстаёт от девочки ни на шаг.       Ещё в лодке они проговорили все вероятные исходы, но все же Эмили запинается, увидев Дауда. В его глубокое кресло садится сама не своя — молчаливая и бледная, наверняка воспринимает происходящее, как неприятную процедуру, которую нужно пережить с достоинством.       Корво опирается на спинку позади, складывает руки на груди и вопрошает, как обычно, мрачно: — Где нам следует быть во время вашего «сбора»?       Они пришли на территорию Дауда. Кто бы что ни говорил, и как бы кто ни был вооружён — отдают себя его власти. Это очередной знак вежливости.       Аттано знает, как дорого стоит уважение подчинённых, тем более, когда все они — ошалевшие от своей молодости, силы и безнаказанности убийцы. Дауд правильно загоняет Китобоев в строгие рамки жесткой дисциплины, иначе нельзя, и глупец тот, кто захочет эту систему нарушить.       Вся ситуация — нонсенс, Корво не совсем понимает, как до этого дошло, но не на это ли намекал Чужой? Явись разбитый тюрьмой и личным горем телохранитель к нахальному наемнику месяц назад — кто-то из них уже был бы мертв. Но раз уж теперь они другие люди, и действовать надо по-новому.       Дауд смотрит на Корво задумчиво. И ведь правда, не в рабочем же кабинете их оставлять. Это почти приглашение, мол, набирайте на нас компромат, телохранитель. Да и Дауд, по-своему брезгливый, чувствует легкое раздражение от того, что кто-то может рыться в его вещах. — Доведу вас до комнаты, там подождете.       Он бы мог показать их Семье, доступно объяснить каждому Вейлеру, чтобы те свою кровожадность поумерили. Это было бы похоже на то, как владельцы волкодавов тычут пальцем в новых гостей, говоря: «Фу, нельзя! Свои!». И это, конечно, смешно, хотя бы потому что никто такой жест не оценит. Лично-семейное должно оставаться личным и семейным, а деловое должно оставаться деловым. Поэтому, пусть Аттано с дочерью займётся обживанием комнат, выделенных им, а сам Дауд спокойно поговорит с семьёй, потому что поговорить есть о чем.       Он встаёт, чувствуя нарастающую от напряжения головную боль. — Держи дочь поближе и не отставай, — советует на всякий случай перед тем, как открыть дверь. Он всегда запирает кабинет на ключ, хотя знает, что это никого не остановит.       Радшор днем привычно пуст. Пара новичков не будет шататься у Мастера под носом, а у всех остальных всегда найдется, чем заняться. База, как любой хорошо отлаженный механизм, живет своей жизнью и без участия мастера.       Комната Билли, на правах его правой руки, располагается относительно неподалеку, на том же этаже. Дверь открыта, за ней переговариваются двое, шуршат-стучат чем-то. Прямые приказы Дауда всегда выполнялись быстро, но сегодня все отличаются особой расторопностью.       Естественно, никто из старших Вейлеров заниматься такой ерундой не будет, пригнали несуразного Чучундрика, вечно заикающегося, но подающего большие надежды стрелка, и Клеона. Они отработанно приветствуют Мастера, бросая свое занятие, склоняют головы, но видно, как они косятся на его спутников. Дауд едва заметно кивает, разрешая больше вольности, оба тут же расслабляются, Клеон бодро рапортует, что все готово, вещи вынесли уже давно, чистоту поддерживали. — Дневники нашли? — он знает, что Лерк, копируя его манеру, вела бумажные дневники. Для нее просто прихоть, тогда как для Дауда гарант сохранения личных данных. Он достаточно знал Чужого, чтобы представлять возможности опытного хакера, даже не обладающего гением барного бога. Дауду интересно. Он все еще не может понять причин, хотя те и были названы ею лично. Ему хочется заглянуть к Билли в душу, а бумажное ее отражение — лучшая возможность. Но записки исчезли вместе с ней, или же были спрятаны слишком надежно.       Клеон отрицательно трясет рыжей головой, и Дауд отпускает их коротким отработанным взмахом руки. Среди молодых не было такой жесткой неприязни к Аттано и его дочери, наверное, потому что их в суть конфликта посвящали лишь поверхностно. Но это и не плохо. — Располагайтесь. Когда закончим, пришлю кого-нибудь. — Вейлер отдает Аттано ключ, и, не тратя времени, исчезает, выбираясь через открытое окно на улицу.       Корво кажется, что он стал свидетелем очень личной сцены. Так ощущался этот короткий повседневный разговор на пороге пары пустоватых и чисто выметеных комнат. Не то чтобы он хорошо изучил Дауда, но чувствует, как предмет разговора неприятен и важен ему.       Китобоев в масках сложно воспринимать как живых людей. Сейчас же Аттано с легкой оторопью понимает, что парнишки на службе у Дауда — почти дети. По крайней мере, эти двое. Ненамного старше Эмили, но обучаются ремеслу убийцы. Опыт, который оставит неизгладимый след в их жизни.       Корво никогда не был великосветским снобом, он знал, как выглядит город с изнанки, и не решился бы по-человечески осуждать этих ребят. Не уверен даже, что осуждает Дауда, дающего им какую-никакую альтернативу смерти в чумных бараках.       Эмили заметно расслабляется, как только они остаются одни, в глазах появляется знакомый живой блеск. Она обходит по-спартански обставленную комнату, большинство мебели в которой импровизировано, разглядывает завалявшиеся в углу лепестки бордовых роз, находит стопку книг, ровно сложенную на полу. — Ты правда останешься здесь, как он сказал, Корво? Аттано лишь усмехается в ответ: — Главное, останься ты, чтобы мне не пришлось отвлекаться.       Искушение проверить неожиданных союзников зудит и манит, но обманывать едва-едва наметившееся доверие будет очень глупо. Да и дразнить Дауда на глазах его людей Корво не хотел бы.       Дело за малым — не попасться никому на глаза.