Вылечи меня

«Почему не я?» Стены были настолько тонкие, что в полной тишине можно было с лёгкостью уловить шаги людей. Да что там шаги?! Даже разговор человека, находившегося за ней. И он улавливал. Каждую ночь Дазай слышал, как она запихивает кляп в рот своей жертве, и как эта жертва мычит, сопротивляется, слёзно молит о пощаде. А в ответ… В ответ лишь садистские смешки. Каждую чертову ночь Осаму слышал стоны, всхлипы, крики, вырывающиеся из глоток и раздирающие их в кровь. Парень слышал, нет, ему даже иногда казалось, что он видел, как Йосано дурманит своих жертв, туго связывает их заведённые за спину руки, от чего на утро они обнаруживают на запястьях устрашающе-фиолетовые синяки. Но ещё не утро, и они не появились. А пока Акико, не взирая на мольбы отпустить их, приподнимает им головы, смотрит в заплаканные глаза и, не желая больше слушать их нытье, грубо запихивает кляп им в рот. После этого за стеной раздавалось лишь отчаянное мычание. Оно усиливалось, становилось жутким, когда Дазай слышал металлический звук тесака. А потом… Потом были стоны, невыносимая агония жертв, крики, раздирающие их горла даже несмотря на то, что у них во рту находился кляп, слёзы и кровь. Да, кровь. Осаму отчётливее всего представлял кровь. Алую, вязкую жидкость, в луже которой лежала жертва, как эта кровь оставляет багровые брызги на стене, на чёрной юбке врача и на белой блузке, так сильно выделяясь. Он уже видел перед собой, как, маниакально улыбаясь, Йосано с растрепанными волосами вытирала с щек чужую кровь, ещё сильнее размазывая эту жидкость и наслаждаясь её сырым, с металлическим оттенком, запахом. Дазай видел, как безумно блестят глаза врача, когда она заносит тесак над жертвой, и как та, в свою очередь, пытается избежать этого, но нет. Тесак разрезает мягкую человеческую плоть, и жертва вертится на полу в муках. Но от каждого последующего движения лишь сильнее страдает. Дазай настолько хорошо это представлял, что даже иногда задумывался, не находился ли он там, не смотрел ли на то, как Акико развлекается лечит людей? Но нет, его там не было, и от этой нелепой мысли детектив лишь горько усмехался в темноте. А жаль. Конечно, эти пытки лечение, длившееся почти всю ночь, Осаму не мешали спать, ведь он и так не мог уснуть: слишком много воспоминаний лезли в голову ночами. Про его прошлое. Про Портовую мафию. Про его собственноручные пытки. Про Одасаку. Каждую ночь, оставаясь в тишине, Дазай вспоминал всех этих людей, и на его сердце, в существовании которого детектив сильно сомневался, становилось тяжело. Тяжело настолько, что Осаму хотелось выпрыгнуть с балкона, но он жил на втором этаже, и от такого падения, увы, умереть было невозможно, зато получить порцию такой ненавистной суицидником боли — вполне. Парень с радостью бы полез в петлю, но он её как назло забыл на работе. Лишь нож находился в непосредственной близости — на кухне. Но вставать было так лень… Да и, признаться, он хотел узнать, чем же закончится ночное представление по соседству, хоть оно всегда кончалось одинаково. Ночные перерезания вен окрашивали кухонные стол в такой же алый цвет, какой бывал на полу в соседней комнате. Но Дазай не умирал. Осаму боялся боли, и поэтому порезы всегда получались недостаточно глубокими, но он всё равно продолжал резать, надеясь, что у него выйдет. Но надежды не оправдывались. Парень не оправдывал сам себя. Как же он ненавидел себя за это! Он не хотел боли, но, пытаясь умереть, не мог погибнуть из-за своей слабости, из-за того, что не мог сделать подходящие порезы на руках. Он лишь причинял себе этим ещё большую боль. На утро Дазай как обычно приходил на работу с забинтованными руками. Да только слоев было больше, узлы были затянуты туже, а ночами — двойная порция боли при перевязке. Засохшая кровь пропитывала за день марлю, сращивая ее с истерзанной кожей. Снятие бинтов в такие редкие вечера было сродни сдиранию кожи. Но такое происходило лишь тогда, когда за стеной была тишина. А когда там слышались крики и стоны, Дазай не мучился в попытках суицида. Он мирно лежал на футоне, смотря в потолок или в стену, и слушал эти звуки. В такие ночи он не пытался умереть. Но почему-то от этих криков за стеной ему становилось ещё тоскливее, ещё грустнее. Они, как скальпель, хирургически точно вспарывали все зажившие шрамы, разрывали их и выпускали боль наружу. Но в то же время именно эти крики мук заглушали вопли в душе парня, заставляли замолчать его собственные кошмары. И Осаму в какой раз, слушая этот концерт за стеной, отчаянно задавал себе один и тот же вопрос: «Почему не я?» Дазаю было невыносимо находиться ночами в тишине, вспоминая своё прошлое, но ещё невыносимее были эти крики за стеной. Ведь там всегда раздавались мужские голоса, и суицидник просто не понимал, почему Йосано не лечит женщин. Ему до лёгкого покалывания в подушечках пальцев хотелось узнать ответ на этот вопрос, но тактичность, которую Дазай и применял только по отношению к доктору, не позволяла задать этот вопрос. И вот ещё одна обычная ночь. Осаму лежит в полной темноте, просверливая взглядом дыру в потолке. Его комната была такой же, как и у всех в этом общежитии, не больше и не меньше. Квадратная комнатка и прямоугольная кухонька, ванна с туалетом совмещенные. Но его квартирка всегда выделялась пустотой среди других. Просто вещей было максимально мало: в жилой комнате лишь футон, будильник рядом с ним и огромный плюшевый кот, который был у Осаму с незапамятных времён. Парень и сам не знал, откуда взялась эта игрушечная прелесть: он её купил или ему подарили? Сие остаётся загадкой, но Дазай, приходя в пустую квартиру, про себя всегда говорил этому котику: «Вот я и вернулся, Мэмору. Заждался?» А в ответ — застывшая улыбка кота по имени Мэмору. Он никогда не откликался на позывы хозяина, но всегда неизменно улыбался ему, от чего Осаму лишь горько усмехался. Хоть кому-то Осаму был нужен, хоть кто-то искренне улыбался ему, и от этого на душе на миг становилось теплее. А потом Дазая бросало в холод, ведь нужен он был лишь неодушевлённой игрушке, только она ему и улыбалась. Никому из живых до парня не было дела. Ненужный. Ненужный. Ненужный. Холод — это то, что чувствовал Дазай. Одиночество обжигало своим леденящим дыханием, захватывало и поглощало. Оно воспитывало Осаму, передавало ему свои привычки. Может, именно от этого Дазай и мог так хладнокровно вести себя? Наверное, давно стоило выкинуть Мэмору, но парень не делал этого. Не мог. Этот кот — это всё, что и сталось у него от той жизни, где он был обычным мальчиком, где у него была семья, где его любили и ждали. И Мэмору его тоже ждал. А Дазай любил эту игрушку всей душой, хоть она часто и вызывала такие противоречивые эмоции. В общем-то, в квадратной комнатке ничего больше и не было, кроме шкафа, запрятанного в самом углу, и в котором хранилась одежда суицидника. Кухня ничем не отличалась от, к примеру, кухни Ацуши с Кёкой, которые жили по соседству, слева от Осаму. Вытянутый стол, два стула, жутко гудящий холодильник, которому давно пора на свалку, и мойка. Ничего особенного там не было. А справа жила Йосано. Именно оттуда почти каждую ночь и раздавались стоны, и парень следил за ними. А когда там было тихо, он в истеричном припадке резался, приходя на следующее утро на работу с особо яркой улыбкой, и вёл себя слишком вызывающе, чтобы всё внимание коллег было привлечено к его действиям, а никак не к рукам, где бинтов было больше, чем обычно, да и окрашены они оказывались в кровавый. В такие дни Акико, лишь неодобрительно смотря на Дазая, качала головой. А тот в ответ глупо улыбался. А ночью парень снова слышал крики агонии. И так без конца… 23:52. Послышались шаги по коридору. Высокий заливистый смех и лёгкий стук каблуков, неуверенные шаги и еле слышные, заплетающиеся слова. Дазай уже достаточно долго наблюдал за всем этим, он почти досконально знал схему действий врача. Первое — напоить, второе — привести домой и третье — помучить, вылечить. Прихрамывая, пьяный мужчина шёл за Йосано. Очевидно, калека. Вот послышались повороты ключа, нетрезвые шаги… Дверь захлопнулась за ними. Жертва угодила в ловушку. Но почему… Почему опять мужчина?! Голоса, голоса… Их обладатели прошли на кухню. О чём-то говорят. Повернув голову чуть в бок, Осаму увидел на часах: «00:05» Упал стул. Занавес открыт. Вопли. Человек пытается убежать, но дверь закрыта, а ключ у врача. Ему не выбраться. Схватив еле держащегося от алкогольного опьянения мужчину, Йосано тащит его в комнату. Он молит, кричит, воет, но ничего не помогает. Толкнув его ногой в спину, от чего тот окончательно падает на пол, Акико садится на человека и туго затягивает его руки у него за спиной. «Интересно, а может она использует наручники?» Детектив усмехается своим мыслям, продолжая наблюдать. 00:09. Крики сменились отчаянным мычанием. Кровавый спектакль начинается. Взяв своё излюбленное оружие — тесак, который с металлическим звоном задевает стакан, всё ещё находящийся на столе, Акико приближается к своей жертве. Её глаза горят безумием даже при освещении. Поправив прядь коротких тёмно-фиолетовых волос, девушка замахивается на мужчину. Тот пытается кричать, но вместо крика выходит жалкое мычание — во рту кляп. Слышен хруст кожи. На пол брызнула кровь. По общежитию раздались стоны. Но никто их не слышит, кроме двух участников этого садистского пиршества лечения и одинокого наблюдателя — все спят. Никто никогда не узнает об этой ночи. А дальше Дазай может лишь предположить, что делает его соседка. Может, она прокручивает тесак в животе своей жертве, от чего та корчится в агонии, или обезумевши режет, где попало — Осаму не знал, ведь его ни разу не лечила Акико. А когда он пытался выяснить детали методов лечения Йосано у его коллег, побывавших под её чутким надзором, те, лишь ёжась, говорили, казалось, заученную наизусть и опостылевшую фразу: «Она доводит своего пациента до смертельного состояния несколько раз, прежде чем окончательно вылечить его». И никто ни разу не ответил Осаму, что «меня довели до смертельного…». Нет, никто ни разу так не сказал. Всегда говорили «пациента». Это крайне раззадоривало детектива. Но, как бы он не старался, никак не мог узнать, что же именно она делает со своими подопечными. Дазай даже спрашивал про это у самой Йосано, но та лишь отшутилась.

***

— Эй, Йосано~о, а как ты лечишь своих пациентов? — Хм… — Акико удивленно изогнула одну бровь, — А ты не знаешь? — Нет, — глупая улыбка. — Я их довожу до смертельного состояния… — Ээээ… Не, — обиженно перебил её детектив, надув губки, — Что именно ты с ними делаешь? Как доводишь? — А ты хитренький, Дазай, — усмехнувшись, ответила Йосано, — Ты лечился у меня? — Нет, — широко улыбаясь, молвил парень. — Вот когда будешь лечиться, тогда и узнаешь. — хихикнув, сказала девушка и, уходя добавила. — Врачебный секрет.

***

Поудобнее устроившись на футоне под стоны за стеной, Осаму ещё раз прокрутил этот эпизод в голове. «Когда будешь лечиться…» При условии, что детектив обладает антиспособностью, он никогда не попадёт под особое лечение Акико. Может, девушка и пропишет когда-нибудь ему таблетки от гриппа, но он всё равно никогда не узнает, каково это — быть вылеченным с помощью способности Йосано. Чтобы попасть под её надзор, ему придётся избавиться от своего дара. Но как? Ведь он исчезнет только вместе с самим Дазаем. Ему надо умереть? Совершить самоубийство? — Ты… — послышался крик за стеной. Похоже «праздник» уже закончился, — Ты монстр! Дазай отчётливо слышал, как резко распахнулась соседняя дверь, и, спотыкаясь и чуть ли не падая из-за спешки, оттуда выбежал мужчина на здоровых ногах. В приступе паники он и не заметил, что его излечили. Уносясь прочь, он нецензурно выражался, ругаясь на всех и на всё. Его шаги постепенно стихали. И вот Осаму уже слышит его топот и крики на улице. 02:03. Дверь тихо закрылась за убежавшим пациентом. Спектакль окончен. Занавес! Ещё некоторое время Дазай лежал и слушал, как шебуршала за стенкой врач, убираясь после гостя. Он буквально ощущал плавную походку Акико, как она вытирает кровь с пола и смывает её с лица и волос. Но вот уборка закончена и девушка, переодевшись в домашнюю одежду, села за кухонный стол допить сакэ. Иногда у Осаму появлялось непреодолимое желание встать и пойти постучаться в дверь Йосано после её очередного лечения. А на удивленное лицо девушки сказать что-то вроде: — Одной пить нехорошо~о, знаешь ли. Давай отпразднуем излечение твоего пациента вместе? Даже несколько раз Дазай чуть так и не поступил. Он подходил к своей двери, но потом останавливался, смотрел на неё в темноте остекленевшими глазами и, медленно сползая по стенке вниз, садился на корточки, думая: «Кто я для неё, чтобы такое говорить?» Спустя пару минут он полз обратно в свою норку, в свой футон и, поглубже зарывшись в одеяло, забывался тяжёлым сном. Парень считал, что даже если он и пойдёт, и постучит, и скажет, то толку от этого не будет. Совсем. Его просто прогонят прочь, как прогоняют на улице люди от себя всяких попрошаек. А может Дазай просто боялся? Боялся того, что его не в пустят или над ним посмеются? Но как бы там ни было, Осаму из раза в раз прикрывался тем, что он для Йосано никто — даже коллегой его с натяжкой можно было назвать. Уж кто-кто, а Акико особо сильно должна была его недолюбливать среди детективов, ведь суицидник так равнодушно относился к жизни. Да, пожалуй, Дазай именно боялся. Но не признавал. Гордость, чёрт. Но сегодня такого желания не было. Сегодня было как-то особо тоскливо на душе. Казалось, всего лишь какая-то тоненькая стена разделяет их, стоит протянуть руку, и ты дотянешься. Они совсем рядом. Но это было непреодолимым препятствием. Дазай был одинок в этой комнате, наполненной пустотой, а Йосано… Она была довольна проделанной работой по ту сторону стены. По крайней мере, так думал детектив. 02:15. Щёлкнул выключатель. Соседняя комната тоже погрузилась во мрак, а её хозяйка — в сон. Как никак, а завтра к восьми на работу. Врач была крайне пунктуальна. И вот, всё общежитие окутано тишиной. Ни шороха, ни единого голоса. Ровным счётом ничего. Обычно после этого Осаму удавалось кое-как заснуть, и во сне он всегда слышал крики. Отчаянные крики. Но только он никогда не понимал, кто кричит. Люди, которые по его милости умерли в муках и агонии, или пациенты, которые благодаря Йосано смогли спастись от смерти? Он не находил ответ на этот вопрос, а точнее, даже не искал. Ему было достаточно того, что он спал. А на утро Дазай всегда на часок-другой опаздывал на работу, за что вечно получал нагоняй от Куникиды. Бывало, по пути в агентство, парень мог спрыгнуть в реку, пытаясь покончить с собой. Но ничего не получалось. И тогда он опаздывал ещё больше и приходил мокрый до нитки к своим коллегам-детективам. В такие дни лучше всего было заткнуть уши и сидеть тише воды, ниже травы. Ведь заместитель директора от подобных выходок Осаму крайне бесился и тогда огребал не только суицидник, но и все, так сказать, попавшиеся под горячую руку. А ещё мокрый детектив мог полезть с обнимашками к Куникиде, так что, в случае удачно исполненного «коварного плана» блондин был в тройне раздражителен и зол. В такие дни даже Осаму, помалкивая и выполняя все поручения, старался больше не шутить с Доппо, ведь тот мог ненароком убить его, а насильственная смерть — это не самоубийство, это неинтересно. Но сегодня явно что-то пошло не так. Ворочаясь с бока на бок, в этой абсолютной и давящей тишине Дазай никак не мог уснуть. Парень повернулся на спину. Потолок. Чёрный мрак. Осаму был совсем юн, когда одна из его жертв, стоя на коленях под дулом револьвера, сказала: «Тебя поглотила тьма». Потомственная гадалка, задолжавшая крупную сумму за своего папашу-ведьмака, цену её жизни едва ли можно было пересчитать в деньгах — настолько она была низка. — Убей меня, и ты никогда не выплывешь из этого омута, — амулеты на ее шее лязгнули. — Пощади, я вижу в тебе свет, ещё не всё по…

Выстрел.

Тело нелепо упало набок, а Осаму… Ничего не почувствовал. В тот момент. Он был пуст. И сейчас, поменяв сторону, парень хоть и изменился внешне, его характер немного, но поменялся во внешних проявлениях, но внутри… Внутри было всё так же пусто. Холодно. И одиноко. Каждый вечер его сжирает изнутри то же одиночество, та же печаль и та же тьма. И где-то глубоко в его душе ещё живет кровавое желание убивать, видеть чужое страдание и наслаждаться предсмертными криками врагов. С этим ничего не поделать. В этом вся его натура — беспощадная, жестокая, непоколебимая и насквозь пропитанная багряной жидкостью. «Главное несчастье врагов Дазая в том, что они его враги.» Не зря же так говорят? Не зря. Беспощадный, не знающий жалости, бессердечный — таков Дазай Осаму. Он тот, чей голос слышат его жертвы перед смертью, чьё имя безостановочно проклинают в свои последние минуты и чей металлический отблеск в безразличных глазах они видят в ту секунду, когда жизнь оставляет их, хотя, это если только они могут видеть. А ведь иногда уже и не могут.

***

Алая жидкость брызнула на белую рубашку парня. Впитываясь в ткань, она окрасила её, а он грешным делом подумал, что это просто разлившееся красное вино. Но нет. Парень слишком молод, чтобы пить, хотя он на данный факт давно и основательно наплевал. Рубашка была пропитана кровью. Не его. Горло мужчины с небольшой лысиной на макушке, прикреплённого к стене кандалами, сейчас разрывалось от диких воплей. Весь пол под ним был в крови. В его собственной крови. Ногти были уже давно выдернуты с его пальцев, а руки омыты водой с примесью соли — чтобы он получил свою заслуженную порцию агонии. Но действительно ли заслуженную? По мнению многих — нет, по мнению мафии — да. Три ребра мужчины были точно сломаны от побоев — дышать невыносимо больно и изо рта при судорожном кашле текла вязкая кровь. А молодой исполнитель — его мучитель — прижал мужчину за горло к стене, чтобы тот не дергался, и аккуратно выковыривал ему левый глаз. Парень осторожно выписывал круги в его уже пустой глазнице, царапая её стенки. Больно. Чертовски больно! Парень слишком умело балансировал. Причинять буквально невыносимые боли, которые бы граничили со смертью от болевого шока, но не позволять умереть от мук — в этом была вся правая рука босса мафии. А парень с невозмутимым лицом продолжал ковырять там кинжалом. Вообще-то, при проделывании этого «трюка» он боялся слишком глубоко просунуть кинжал, из-за чего бы мог повредиться мозг и человек, если бы и не умер, то мог бы потерять сознание от болевого шока. А Дазай не хотел, чтобы он умер или терял сознание. Нет. Пусть его жертва ещё немного пострадает перед смертью. Парня забавляли крики мужчины, которые были слышны во всех уголках подвала для пыток. Хотя всё остальное было абсолютно безразлично шестнадцатилетнему мафиози. — Эй, скумбрия, долго ты развлекаться будешь?! — влетев без разрешения в комнату, воскликнул рыжеволосый парнишка, на вид, ровесник Осаму. — А разве я развлекаюсь, коротышка? — не отрываясь от ковыряния в глазу спросил парень. — Совсем обнаглел, а?! — схватив Дазая за воротник, Накахара резко развернул его лицом к себе, из-за чего исполнитель перестал заниматься «своим делом». Кинжал с грохотом упал на пол, утопая в свежей крови мужчины. А юный мафиози лишь холодно взглянул на рыжика. Тот хотел ему хорошенько вмазать по первое число, но вовремя вспомнил, что сейчас не время. Важно поправив на голове шляпу, парень изрёк: — Заканчивай уже. Босс тебя зовёт. — Может, ты меня отпустишь, малы~ыш? А то как мне закончить дело? — пропел исполнитель, на его лице появилась придурковатая улыбка. — Сам ты малыш, мумия! — не выдержав, Чуя всё же лягнул своего напарника в живот, от чего тот согнулся пополам. — Заканчивай быстрей и догоняй, — почти что приказным тоном сказал рыжик, смотря на сидящего на полу Осаму. Затем, развернувшись, так же молниеносно скрылся за дверью, как и появился. — Чёрт, — прошипел Дазай, смотря в след уже скрывшемуся Накахаре, — сильно ударил, — а потом, переведя взгляд на мужчину, щурившего левый глаз, который отсутствовал у него, парень, снова сделав крайне скучающее лицо, добавил, — а с тобой пора кончать. Наконец, разогнувшись и выпрямившись, Осаму подобрал кинжал и, запачкав и без того уже кровавые руки, схватил мужчину за горло, сжав его. Из горла его жертвы послышались сдавленные хрипы. Кислорода категорически не хватало. Заглянув в оставшийся глаз человека, парень спросил: — Ты хочешь знать моё имя? Ответом послужил лишь взгляд, наполненный ненавистью и презрением. — Что? Нет? — наигранно-разочарованно пропел мафиози. — Гори в аду, демон, — еле слышно просипел человек и из его рта вытекла очередная струйка крови. Юный исполнитель лишь усмехнулся и сделал то, чего остерегался сделать пару минут назад — проткнул кинжалом голову мужчину через левую глазницу. По зданию Портовой мафии раздались предсмертные крики. Потом их сменили протяжные стоны, а через секунду наступила тишина. Дело было завершено. Жертва — убита. Вытерев руки от вязкой жидкости и наплевав на то, что вся его одежда была в чужой крови, Осаму накинул на себя чёрный плащ и, осмотрев помещение одним глазом, так как другой был обвязан свежем бинтом, который уже успел пропитаться чужой кровью, велел стражам здесь прибраться. Выходя из комнаты, парень злобно усмехнулся, поднимаясь по лестнице: «Дазай Осаму — бессердечный пёс Портовой мафии. Шестнадцать лет. Самый молодой исполнитель. Человек, уже горящий в аду.»

***

Встряхнув головой, детектив прогнал из неё плохие воспоминания. Правда, к чему они? К чему вспоминать то, чего изменить уже нельзя? Повернувшись на бок, Осаму постарался избавиться от всех мыслей, но это не получилось. Чем сильнее он пытался сделать это, тем больше воспоминания заполняли его головушку. Парень зажмурился, погружаясь ещё в большую темноту, чем та, в которой он находился… Крики. Дикие, отчаянные. Несколько голосов выли, сливаясь и проклиная всех на свете. В ушах звенели их предсмертные стоны. Где-то на пол с гулким стуком ещё падали багряные капли. Окровавленные плоскогубцы очутились на железном столе, разнося за собой металлический грохот. В своих руках Дазай сжал чьё-то горло. Продолжая надавливать, он впился пальцами в кожу жертвы, царапая и разрывая её. Треск, хруст, алые брызги и десятки, нет, сотни голосов, с ненавистью шипевших: «Ты… демон.» Детектив резко раскрыл глаза. Стоны прекратились, осталась лишь пустота. Парень всё так же лежал на футоне, не двигаясь. Ему уже давно осточертели эти вопли. Они не давали Осаму спокойно спать. Нет, он и раньше, когда работал в мафии, слышал их, но тогда они приносили ему удовольствие. Он тонул в этих криках, наслаждаясь чужими страданиями. Он был тем, кто вершил судьбы людей, попавших к нему в руки. Дазай вспарывал им животы, перерезал глотки, выбивал и выдёргивал зубы и просто пытал всеми возможными и невозможными способами. Если говорить про Осаму, то его руки не то, что были по локоть в крови, он весь уже давно тонул в ней. Но сейчас, очевидно, что-то изменилось. Задумавшись, Дазай понял, что это началось после похорон Оды, нет, раньше, с момента его смерти. С тех пор крики стали невыносимыми. И дело даже не в том, что эти стоны не приносили удовольствия Осаму — как раз наоборот. Но при виде крови на своих руках, которая всегда сопровождает отчаянные вопли боли, Дазай не может не вспомнить кровь Сакуноске. Детектив слишком хорошо помнит всё. Помнит, как на его руке появилась кровь, только от вида которой у него помутилось в глазах. Алая, вязкая и немного липкая. Обычно приносящая наслаждение, но сейчас с ней была лишь нестерпимая боль от безысходности. Боль от осознания грядущей утраты. Жестоко. Предельно жестока жизнь — понимать, что ты потеряешь, но не иметь возможности что-либо изменить. Или возможность была, просто Дазай не увидел, не воспользовался ею? А на ладони так и застыла та багряная жидкость. С того момента что-то изменилось. Осаму ещё раз встряхнул головой, прогоняя мысли. Что-то изменилось. И потом, когда Осаму стал детективом, продолжило меняться. Сейчас парень уже не испытывает наслаждение при чужих криках. Они ему стали безразличны. Единственное, за что он их ненавидит, так за то, что они заставляют его вспоминать прошлое. От этих воплей почему-то становится жутко тоскливо. И вид крови бывший мафиози переносит спокойно. Ни паники, ни радости. Абсолютно ничего. Как будто где-то там, внутри него, стало пусто. Что-то было уже не так, как прежде. Что-то изменилось. Изменился сам Дазай. Изменился в лучшую сторону. Детектив лишь усмехнулся нелепости собственных мыслей и перевернулся на живот. Такие, как он, не меняются. Парень опять прикрыл глаза, пытаясь забыться как можно быстрее во сне. Но в ушах снова раздались чьи-то крики, мычание и стоны. Протяжные, испуганные, полные боли и презрения, такие, какими часто одаривали Осаму его жертвы. И снова ему кто-то шепнул: «Ты — демон.» Дазай подскочил на месте, тут же садясь. Эти два слова резали ему слух, звучали с бешеным стуком его собственного сердца, отчего данный орган так сильно хотелось вырвать и зашвырнуть подальше, в самый тёмный уголок комнаты. Детектива окружал полный мрак. Ни единого звука, кроме этого проклятия, которому в унисон звучали безнадёжные мысли: «Хватит! Хватит! Хватит! Сколько можно?!» Осаму сжал руки в кулаки и, склонив голову, зажмурился, пытаясь заглушить голоса. Ему становилось холодно. «Зачем повторять это?! Я — демон, и я это знаю. Что ещё?!» Что ещё?.. Такой глупый вопрос — конечно же, расплата. Расплата за то, что он совершил. Расплата за те жизни людей, которых он приговорил к смерти. Расплата за грехи, ошибки, за его прошлое. За то, что снится Дазаю во снах. За те муки и страдания, которыми он так щедро одарял людей. За ту кровь, пролитую им, и те крики, от которых болели уши и сипли голоса. Просто — за всё. Открыв глаза и усмирив в своей голове эти крики, проклинающие его и требующие возмездия, Осаму брякнулся обратно на футон, на спину. Лениво моргнув несколько раз, он стал пялиться в потолок. Авось — и заснёт. Но не вышло. Тогда парень повернулся на живот, заметив при этом время на часах: 04:59. Детектив усмехнулся. Уже пять утра. Давно бы пора спать. Ещё полежав немного с закрытыми глазами, Осаму понял, что мёрзнет. Жутко мёрзнет. По утрам всегда холодно. Тут ему вспомнилось, как он ходил на задания с Чуей и, ожидая его в подворотнях, вечно мёрз… Так, стоп! Только не снова! Только не воспоминания! Дазай открыл глаза. Похоже, сегодня он так и не поспит. Это просто невозможно. Слишком много моментов из прошлого всплывают, будоража разум парня. Немного поелозив на футоне, Осаму стал бесцельно осматривать свою комнату. Пустая, такая же, как и сам детектив. Лишь футон, рядом с которым находятся часы-будильник. В дальнем углу комнаты — небольшой шкаф с одеждой. А в ближайшем уголке — Мэмору. Опять эта до чёртиков знакомая картина, от которой иногда хотелось волком выть — так она надоела Дазаю. Но сейчас Осаму остановил на коте взгляд. Тот сидел в темноте, весело растопырив лапки, как будто пытаясь обнять своего хозяина. Глаза — черточки, три усика на каждой щечке и довольная, вечно улыбающаяся мордашка — точь-в-точь как и у детектива. Сам Мэмору был чёрным, а мордочка была белой, да «галстучек» на грудке и «носочки» на лапках. Кончик хвоста также был окрашен в снежный цвет. Внутри треугольные ушки были светло-розовые, что не могло ни заставить улыбнуться даже самую суровую «буку». В общем, не кот — а картинка. Он сидел и неподвижно тянул свои мягкие лапки к Дазаю, как бы желая заключить его в свои плюшевые объятия. Он улыбался, в ожидании того, что хозяин возьмёт его. Несколько секунд Осаму не сводил взгляд с Мэмору. В его голове копошились мысли. Наконец, несколько раз удивленно моргнув, парень смущенно отвёл взгляд в сторону от игрушки. «Как будто это поможет заснуть.» «Разве взрослые люди спят в обнимку с игрушками?» Но Дазай, не удержавшись, ещё раз взглянул на Мэмору. Всё тот же чёрный кот. Те же лапки, призывающие к крепким объятиям, и та же застывшая улыбка. Посомневавшись, Осаму, схватив игрушку, притянул её к себе и, укрыв одеялом, сжал. «Была не была, если поможет — пусть.» Съёжившись, детектив вздрогнул и уткнулся замёрзшим носом в Мэмору. Дазая окружала всё та же тишина, та же мгла. Но сейчас он слышал умеренный стук своего сердца, следил за своим дыханием. Осаму и не заметил, как согрелся и провалился в такую долгожданную и приятную дремоту…

***

Открыв глаза, детектив обнаружил в своих руках чёрного кота. Он и правда заснул в его плюшевых объятиях. Парень просто не смог сдержать сдавленного смешка. Серьёзно, как ребёнок. Зато поспал. Сев, Дазай обнаружил, что часы показывают седьмой час. Ещё можно поспать. Брякнувшись обратно на футон, парень стал разглядывать Мэмору, но, так ничего нового не обнаружив, попытался заснуть. Но сна не было ни в одном глазу. Странно. Обычно Осаму спит долго и засыпает почти моментально. Но, ладно. Решив не тратить время впустую, детектив поднялся с футона, не забыв посадить котика на его законное место — в угол, рядом с местом сна хозяина игрушки. Зевая, Осаму открыл окна, впуская солнечный свет в комнату. На полу сразу же появились яркие, режущие глаза пятна солнечных зайчиков. Умывшись и приняв холодный душ, парень окончательно проснулся. Хоть Дазай почти не спал ночью, но сейчас был полон сил. Детектив точно знал, что в обед ему захочется поспать, за что наверняка получит нагоняй от Доппо. Приведя себя в порядок после почти бессонной ночки, парень не поленился в кои-то веки заварить себе настоящий растворимый кофе, а не ту бурду три-в-одном из дешевого магазина за углом, какую он обычно пил, в спешке собираясь на работу. Хотя, он не особо и торопился, всё равно прыгнет в реку и получит от Куникиды. Куда спешить? Перекусив и сразу вымыв посуду, Дазай оделся и, обнаружив, что уже без половины восемь, а делать ему больше нечего, решил отправиться прямо в агентство. Накинув на себя плащ, Осаму вышел в коридорчик, по которому ночью Акико провела своего пациента. «Может, в речку по пути прыгну, — подумал парень, запирая дверь, — Да, может, прыгну. Неплохая идея. Вдруг умру?» Задумавшись, парень не услышал, как соседняя дверь открылась и оттуда показалась Йосано. Она была уже готова к выходу. Белая блузка заправлена в чёрную юбку, а чёрные колготки, как и обычно, обтягивали изящные ноги врача. Чёрный галстук затянут. На чёрных, идеально уложенных волосах — золотистая заколка-бабочка. На руках длинные чёрные перчатки. Девушка, как раз, обувшись в тёмно-красные туфли, вышла, чтобы отправиться в агентство. Но тут её постигло огромнейшее удивление: она застала Дазая собственной персоной да ещё и сосредоточенно запирающего дверь. За все два года, что Акико знакома с этим парнем, она ещё ни разу не застукала детектива, выходящим из его комнаты. У него было два варианта для прогулок в агентство — либо слишком рано, либо слишком поздно. По-нормальному он никогда не выходил. Но сегодня случилось что-то новенькое. Он стоял и запирал дверь — запирал не как обычно, чуть ли не ломая ключ в замке, а осторожно и даже бережно. — Дазай? — слегка рассеянно произнесла девушка, а потом добавила, — доброе утро. Парень от неожиданности чуть не подпрыгнул. Его слишком резко вывели из размышлений. Он почти уронил ключи на пол, но вовремя подхватил их и, засунув в карман, перевёл уставший взгляд на Акико. Как и всегда, она до страшного привлекательна. Раздражает. Слишком красива, слишком умна, слишком добра… Просто слишком. Она не походит такому, как Дазай. И от осознания этой простой истины что-то граничащее между ревностью и злостью просыпалось внутри Осаму и начинало неистово бурлить маленькими, но выжигающим всё вокруг своей лавой, вулканчиком. А Дазай называл это просто — раздражение. Он прикрывался этим удобным словом, чтобы не вникать в то, что же представляет из себя этот крохотный вулканчик, доставляющий ему столько хлопот. Какие чувства хранятся в нём? Суицидник игнорировал этот вопрос. Осаму мог бы с легкостью выкинуть какую-нибудь глупую шутку, натянуто улыбаясь, но ему почему-то жутко не хотелось ни улыбаться, ни казаться весёлым и беззаботным. Ему просто было слишком тяжело. А тут ещё и врач появилась. И как назло в голове замелькали ночные мысли: «Почему не я? Почему она не может вылечить меня от… всего этого кошмара? Как мне заглушить эти голоса, шепчущие проклятия ночами? Почему она помогает всем? Почему всем, кроме меня?» Детектив, прислонившись лбом к двери, отвернулся. Ему совсем не хотелось сейчас натягивать на себя эту радостную улыбку. Ему не хотелось вопить и шутить также, как и общаться с кем-то. Но он попался на глаза брюнетки. — Дазай? — обеспокоенно спросила Йосано, как-никак она — врач, и помогать нуждающимся — это её святой долг. Осаму лишь фыркнул и непривычно грустным тоном произнёс: — Они ещё долго будут кричать?