Вылечи меня

Акико лениво приоткрыла глаза, пытаясь понять, где она и что с ней произошло. Но они не хотели фокусироваться, веки не слушались, они бессильно упали, вновь погружая девушку во тьму. Йосано лишь обречённо вздохнула, не желая бороться со всем этим, и опять погрузилась в глубокий сон. Из темноты она вновь вынырнула только тогда, когда почувствовала, что её плечико замёрзло. Не раскрывая глаз, девушка недовольно заворочалась, дотянулась до одеяла, укрылась и прижалась к человеку, спящему рядом. Тепло. Акико покрепче сжала в своих ладонях бинты, после этой бурной ночи уже лишь частично покрывающие тело. Акико нехотя приоткрыла один глаз и увидела перед собой мирно сопящего Осаму, который даже слишком ласково обхватил её за талию под одеялом и притянул к себе, уткнувшись в её макушку носом. Иногда парень сквозь дремоту чуть морщился и фыркал, ведь непослушные волосы Акико щекотали его. Йосано с неким любопытством заглянула под одеяло и досадливо цыкнула. Вот ведь! Она никак не могла припомнить, когда Дазай успел нацепить на себя брюки. Конечно, на суициднике и был только этот предмет гардероба, если не считать бинтов, но Акико была совершена без одежды. Интересно, и почему она ночью не додумалась хоть какой-нибудь халатик накинуть на себя перед тем, как заснуть? Да и вообще… Когда это Дазай успел надеть брюки? Йосано попыталась вспомнить, но в голове вспылили совсем не те воспоминания. Акико отчётливо помнила, как парень обнимал её, ласкал, как он вёл себя. Она с приятной дрожью по телу вспоминала, как он сладко пытал её, прислонив спиной к себе; как он доводил её до пика, но потом специально ослаблял свои исследования её тела, почти прекращал их, из-за чего девушка с каждым разом чувствовала всю большую неудовлетворённость и нетерпение. И в конце концов, она сдалась. Акико усмехнулась. Она была не против сдаться именно Дазаю в плен, именно в его слишком умелые и ласковые руки. По крайней мере, его «плен» ей понравился. Йосано расслабилась и уткнулась в грудь Осаму носиком, шумно выдыхая. Из её головы всё никак не хотели исчезать фрагменты этой ночи. Девушка ещё помнила, как бесстыже охала и ахала, срывая бинты с Дазая, как она нежно поглаживала его по торсу, по спине, и как заливалась стонами, прося больше, резче, грубее… Акико ещё помнила в мельчайших подробностях, как целовала Осаму не только в губы, но и в шею, покусывала его выпирающие ключицы, и в отличии от него, совсем не щадила, оставляя засосы на его теле. Девушка вспоминала, как тянула Дазая за волосы, а потом сдерживала стоны, зля его, но затем нагло и даже как-то по́шло начала легонько постанывать ему на ушко, произнося его имя, отчего тот завелся ещё сильнее. Девушка посильнее сжала бинты на груди Осаму, вспоминая всё это. Отголоски того наслаждения ещё не полностью покинули тело Акико, и сейчас оно разливалось по ней приятным теплом. Йосано ещё слишком четко осознавала, как судорожно хватала воздухом ртом перед тем, как достигнуть пика, и сжала Осаму коленями, царапая его спину до крови даже сквозь бинты, а когда наступил пик и её накрыл оргазм, она слишком громко вскрикнула, потом ещё чуть мыча от послевкусия и пытаясь отдышаться. Тогда силы девушку окончательно покинули и она просто улеглась на кровати, раскинув руки. Йосано не помнила, достиг пика Осаму раньше или позже её, она совсем не могла вспомнить этого. Но Акико помнила, что потом Дазай поцеловал её в шею и сел, одеваясь. Кажется, она тогда ещё испугалась, что он уйдёт, но не успела и открыть рот, как оказалась укрытой одеялом и притянутой к парню, заключённой в его теплых объятиях. Девушка блаженно прикрыла глаза и моментально заснула от усталости. И только сейчас проснулась, продолжая греться в объятиях детектива и глупо улыбаясь от всего этого. Йосано была счастлива, по-детски счастлива, ведь теперь не надо ничего говорить Осаму, и так понятно, что она к нему испытывает, иначе бы не допустила их близости. Но даже так в её груди копошился маленький, но очень навязчивый червячок сомнения. А вдруг? А если? Это было невыносимо для девушки. В конце концов, она знала, что для мужчин, секс сексом, любовь любовью, они, в большинстве своём, проводят четкие границе между этими понятиями. А девушки одно присоединяют к другому… Может, Дазай не понял, что Акико хотела донести до него своими поцелуями? Может, для него это всего лишь приятное времяпровождение? Да и вообще… Кто знает, возможно, что он её уже разлюбил, ведь девушка слишком долго тянула с ответом? Йосано чуть нахмурилась, смотря на грудь парня. Белоснежные бинты были порваны и разодраны, наверняка, если присесть на диване, можно было бы увидеть ошмётки бинтов вокруг, на полу. А сквозь эти уже не целые бинты в некоторых местах виднелась кожа — тёмная, с явными и сильными, рваными ожогами. Наверное, Осаму действительно мог напугать людей своими шрамами, но не Акико. Она обязательно добьётся от него того, чтобы он позволил ей посмотреть на них в нормальной обстановке, рано или поздно, но добьётся… А сейчас насущным для девушки казался лишь один вопрос: понял ли её Осаму? Пожалуй, ответ на этот вопрос она никак не могла узнать, пока парень хотя бы не проснется и более-менее ясно не выразит своё отношение к произошедшему. Йосано усмехнулась и сжалась, пытаясь ещё плотнее придвинуться к Дазаю, хотя, казалось, куда уж ближе? Девушка лишь немного поджала ноги, принимая позу, чем-то похожую на позу эмбриона. Ей трудно было поверить, что человек, который так бережно к ней относится — а она это видела — мог не любить её. Человек, так нежно и трепетно целовавший её, человек, так ласково обнимающий её, с таким теплом заботящийся о ней… Акико с трудом верила, а точнее, не хотела верить в то, что Осаму мог стать к ней безразличным после всего: и этой ночи, и их отношений до этого. Йосано просто боялась признать тот факт, что всё может быть уже совсем не так, как она ожидает. Но если бы это оказалось именно так, то это несомненно стало бы для неё кошмаром. Служебный роман очень опасная штука сам по себе: сейчас они обожают друг друга, а потом ненавидят и раздражают одном лишь своим присутствием. А Йосано не только закрутила служебный роман, но даже переспала с коллегой. Как же она теперь ему в глаза будет смотреть, если их отношения разобьются к чёрту? Акико было бы в таком случае слишком стыдно находиться в одной комнате с Дазаем. Ладно бы ещё просто ухажёры, даже если она их и встретит ещё когда-нибудь, то разве что на миг. А с Осаму ей придется работать, общаться, смотреть ему каждый раз в глаза, осознавать, что между ними ничего нет и что их раньше связывало, что этот человек переспал с ней, ласкал и трогал там, где, в общем-то, непозволительно трогать. Как бы тогда Акико работала — она не знала. Наверное, работа стала бы для неё сущим адом. Или же она вскоре привыкла, смирилась? А может, просто смогла ужиться с этими новыми ежедневными чувствами и перестала придавать им значения? А может, просто бы научилась делать вид, что не ставит всё это ни во что, а на самом деле бы её сжигали изнутри переполняющие эмоции? Да и вообще, смогла бы она в таком случае разлюбить, забыть Осаму, если бы он всё равно каждый день мельтешил у неё пред глазами? Ух, это очень сложный вопрос… И всё же, Йосано надеялась и верила, что Осаму понял её, понял её чувства к нему… Девушка и не заметила, как довольно мрачные размышления сменились радужными и светлыми, она уже чуть не начала мечтать о совместной жизни с Дазаем. Не равновато ли? Не важно, главное — Акико была сейчас счастлива и поняла, что непроизвольно начала поглаживать Осаму пальчиком по груди. Наверное, именно от этого он и проснулся. Чуть недовольно фыркнув, он медленно и сонно раскрыл глаза, но, увидев даже чуть удивленную и капельку испуганную его пробуждением, ведь сейчас он явно будет выражать в действиях и словах своё отношение к произошедшему, к ней, девушку, ярко улыбнулся и обнял её ещё крепче. — Я же задохнусь! Осаму, пусти! — завозмущалась Йосано, а всё её волнение как рукой сняло. Она совсем и забыла о своих переживаниях и грустных мыслях. Жаль, но она совсем не знала, что твориться в душе Дазая. А там творилась суматоха. Осаму и сам боялся реакции Акико на всё это. В конце концов, он вчера не был пьян, по крайней мере, не до такой степени, чтобы бездумно спать с ней. А она… Ему казалось, что и Йосано не пьяна. Девушка здраво мыслила, соображала, не шаталась, не подавала ни одного признака сильного алкогольного опьянения. Так что всё должно быть в порядке. Но Осаму всё равно боялся, что Акико могла быть вчера пьяной и тогда… Тогда она либо ничего не помнит, либо сейчас будет возмущаться, говоря ему, что он ей просто воспользовался. В таком случае даже о дальнейшем, простом, дружеском или приятельском общении и речи быть не может. Это был бы крах всей жизни парня. Но с другой стороны… Куникида же пояснял Дазаю, что девушки спят только с теми, кто им нравится, так? Тогда эту ночь можно расценить как доказательство того, что Осаму доктору не безразличен, и он для неё больше, чем просто друг. Получается, его чувства взаимны? Осаму с трудом мог в это поверить, но всё указывало именно на это. Оставалось лишь убедиться в своих предположениях. — Ладно-ладно~ — недовольно пропел Осаму, ослабляя объятия и заглядывая в какие-то рассеянные глаза Йосано. Смущена? Или что? Парень не мог понять, что чувствует девушка, казалось, она была в смятении, не знала, что и как говорить. — Выспалась? — спросил парень, потрепав по голове Йосано. — Конечно! — воскликнула девушка и, отведя взгляд, добавила, — ты меня вчера вымотал… Дазай лишь хищно улыбнулся: — Разве? Ты так соблазнительно гладила меня по груди, словно тебе было мало и хочется добавки~ — Д-да я просто задумалась! — вот теперь Осаму заставил Йосано действительно смутиться. Вообще, её трудно было вогнать в краску, но этот чёртов Дазай мог буквальной парой слов, а то и одним словом, заставить её почувствовать себя спелой помидоркой. — Да? — наигранно-удивленно пропел Осаму, — а я-то уж подумал… — Меньше думать надо! — возмутилась Акико. — Куникида-кун говорит мне обратное, — Дазай пожал плечами, мол, вот так как-то. Йосано лишь фыркнула в ответ на это дурачество парня, на то, что он косил под дурачка. — Знаешь что? — лукаво поинтересовался Осаму, продолжая разговор, а затем торжественно объявляя, — как честный человек, после всего, что между нами было, я обязан переехать к тебе, ну, или переселить тебя к себе, а потом сделать предложение! Вроде, и шуточные слова, но в то же время ярко показывают намерения Осаму. И заодно являются проверкой на то, как же относится к этой ночи, проведенной с Дазаем, Акико. Йосано в ответ в первые секунды лишь широко распахнула глаза. Кроме того, что её надежды оправдались и суицидник понял и принял её чувства к нему, так он ещё так смело намекает на его дальнейшие намерения, которые заключаются в развитии их отношений и браке. Неужели Дазай испытывает к ней настолько серьёзные и сильные чувства? Йосано даже как-то не верилось в это. Она не могла поверить, что такую, как она, можно так сильно полюбить, такую садистку, какой девушка являлась. Но, очевидно, можно, и это поражало её. — А если бы ты не был честным человеком, то не взял меня к себе после, кхм… этого? — Йосано поддержала шуточный тон разговора. Но, как известно, в каждой шутке есть доля правды. И где-то в глубине души Йосано всё же переживала, что Осаму быстрее из долга может сейчас говорит ей всё это. Да, он признавался ей в своих чувствах, но ведь это совсем не значит, что он захочет видеть в ней свою жену. Конечно, говорить про чувства долга такого человека, как Дазай, у которого напрочь отсутствует совесть, да и вообще многие человеческие качества, ведь их просто убило воспитание в мафии, не стоит. Но даже так, Акико боялась, что его слова не от сердца. Ей было страшно оказаться ненужной для Осаму. — Естественно, взял, — усмехнулся Осаму, — да и вообще, кто тебе сказал, что я являюсь честным человеком? А Дазай в свою очередь не верил своим ушам, ведь его догадка оправдалась. Девушка действительно ответила на его чувства взаимностью. Осаму ощущал какое-то странное облегчение, лёгкость, словно он парил в небесах, и в то же время такое странное чувство того, что он должен что-то сделать, предпринять, чтобы лишний раз доказать свою любовь к девушке, чтобы выразить свою радость и восторг её ответом, который он так долго ждал, даже думал, что надежды уже нет и что ответ, заключающийся в молчании, значит «нет», но оказалось всё совсем иначе. И это буквально заставляло визжать Осаму внутри себя и не верить ни своим глазами, ни ушам, ни ощущениям. Всё это казалось ему прекрасным сном: стоит парню ущипнуть себя, как он вновь проснется в жуткой реальности, где Акико будет ненавидеть его. Но нет, к счастью суицидника, это не было сном, это было реальностью, которая казалась ему слишком хорошей. Так не бывает. Обязательно должно быть что-нибудь, что омрачит его жизнь, но ничего не было. Или, по крайней мере, пока что Осаму не видел ничего такого и даже думать об этом не хотел. Придёт время ещё грустить и сходить с ума от ужаса и отчаяния. А сейчас парень ликовал, ведь он разрешил свои сомнения в лучшую сторону. — Ты и говорил, — хихикнула Акико, — только что. Девушка испытывала скрытый восторг. Дазай подтвердил то, что он её по-прежнему любит. Йосано уже и не надеялась после такого долгого молчания на его чувства получить положительное отношение к себе, к её чувствам. Но она его получила и, наверное, это было одной из лучших новостей в её жизни. Глаза доктора сияли от счастья, они просто искрились сиреневым, который ещё ярче казался на сером, Йосано еле сдерживала безумную улыбку счастья, но на её лице всё равно время от времени появлялась какая-то глупо-наивная улыбка. — Я сказал «как честный человек», но не сказал, что являюсь им, — хитро сообщил парень, а потом притянул к себе доктора и нежно и протяжно поцеловал её в губы, получая в ответ ласковые объятия за шею, — так к кому переезжаем? — Лучше ко мне, — хмыкнула девушка, — у меня хотя бы диван есть, а у тебя только футон. — Не любишь спать на жёстком? — с долькой удивления спросил Осаму. — Не люблю, — подтвердила Йосано и ласково потрепала парня по голове. — А ночью, помниться, ты просила меня меня быть грубее и… — начал было Осаму, но тот же был перебит возмущенным голосом Акико, которая уже покраснела: — Это совсем другое, Осаму! Совсем другое! Дазай лишь ухмыльнулся. А вообще, ночью ему было тяжко, его слишком сильно разрывали противоречивые желания. С одной стороны он хотел как можно больше оставить засосов на теле Йосано, хотел оставить на ней свои метки, говорящие о том, что она его и больше ничья, что он не отдаст её никому и не будет ни с кем делить. А как же неистово горел внутри него огонёк желания, требуя всю Акико и немедленно, как Осаму хотелось не взирать на её ощущения и делать с ней всё, что ему заблагорассудиться… Наверное, эти животные инстинкты были воспитаны в нём мафией, этой тёмной организацией, которая и сама была как дикий зверь, и сейчас Дазаю было сложно переучивать себя. А с другой стороны, парень боялся сделать лишнее движение, лишнее прикосновение к девушке, не желая причинять ей дискомфорт и боль. Он не хотел, чтобы она страдала из-за него. И этот страх сковывал Дазая, именно он сдерживал его неукротимые, звериные и тёмные желания, именно он стал некими цепями, жёстко ограничивающими Осаму. Но Йосано всё разрешила. Она сама просила Дазая быть грубее, и он повиновался её просьбам, утоляя свою дикую жажду, и не боясь сделать девушке больно. — Значит, ты любишь спать на мягком, но секс предпочитаешь более жёсткий? — даже с лёгкой усмешкой поинтересовался суицидник, подводя итоги своим рассуждениям. — Ну, да, — смутившись, сказала Йосано, — а почему бы нет? — Буду иметь в виду, — хмыкнул Дазай, чем ещё больше вогнал девушку в краску. Парень обхватил Акико за талию, чуть погладив её по боку, и поцеловал, осторожно, словно разведывая дорогу, проникая в её ротик и сплетая их языки в страстном танце. Сейчас эсперы были счастливы, ведь нет ничего лучше на свете, чем знать, что твой любимый человек любит тебя так же сильно, как и ты его. А детективы именно это сейчас и знали. Они просто обнимали друг друга и достаточно невинно целовались — только это их уже приводило в бурный восторг, словно детей. Сейчас им ничто не было нужно, кроме друг друга. Люди наслаждались, получая порцию радости только от вида возлюбленного. Сейчас их не сжигала страсть, их руки не тряслись от нахлынувших эмоций, нет, ничего подобного. Сейчас они тонули в нежности и ласке, погружаясь в такое странное чувство, как любовь, с головой. Они утопали в ней, но и спасаться не желали, они хватались друг за друга и погружались на дно вместе, испытывая новые эмоции и ощущения, желая ощутить всё это вместе. Но дна так и не достигали, ведь его просто-напросто не было: любовь была подобна тьме. Казалось, куда ниже, куда хуже, куда темнее? Но всегда находилось куда. Вот ты уже стоял на самом дне, окружённой непроглядным мраком, но потом становилось ещё темнее, дно сыпалось под ногами и ты вновь отправлялся в этот ужасный полёт на новое дно, устанавливая очередной рекорд по погружению во тьму. И любовь была такой же непроглядной бездной. Невозможно было понять, как закончится падение и когда ты достигнешь дна. А даже если и достигал, то оно с таким же тихим и иногда пугающим треском разламывалось на множество острых осколков под ногами, позволяя тебе продолжить своё нелегкое, но желанное путешествие вниз, словно давая шанс познать все тайны этого сложного чувства. Но познать всё это было невозможно, слишком противоречива была любовь, слишком разной она могла быть и слишком по-разному её воспринимали и испытывали люди. И сейчас эсперы с радостью погружались в омут любви, пытаясь понять все её крайности и черты, желая, чтобы тонкая нить любви с новой силой била их током при каждом поцелуе и отдавалась лёгким, распространяющимся по всему телу теплом, согревающим откуда-то изнутри. Они хотели, чтобы подушечки пальцев покалывало от желания обнять любимого человека, потрепать по голове и прикрыть глаза у него на груди, зная, что он не предаст, он будет рядом. Быть рядом — это было главным для них. Детективы были зависимы друг другом, они были наркотиками, которые захватывали разум своей половинки и не давали возможности здраво мыслить, сводили с ума лишь своим присутствием. Они были ядом друг для друга, отравляли мысли, отравляли сердце и душу, забирая их себе и не желая ни с кем ими делиться. Детективы были пьяны друг другом. Они не поддавались алкоголю, но поддавались друг другу и пьянели от одного вида возлюбленного. Они глупо улыбались и шутили, смеялись и плакали, они были искренними, они теряли меру действий так же, как и теряли голову друг от друга. Просто обнять и ласково поцеловать, пытаясь передать в этих касаниях все свои эмоции и чувства, всю свою любовь — вот что хотели сделать детективы. И это у них получалось. Они отдавали всех себя своему возлюбленному и получали такую же отдачу в ответ. Йосано не только пыталась выразить поцелуем своё отношение к Осаму, но она так же чувствовала, с какой нежностью, лаской и трепетом обнимал её парень, как осторожно он с ней обращался, боясь сделать ей неприятно и больно. Акико слышала бешеный стук не только своего сердца, но и сердца суицидника, и, казалось, их сердца бились в унисон, в один голос отстукивали странную, непонятную и безумную мелодию любви этих двоих, которые как будто дышали друг другом. Наконец, воздух действительно кончился и Дазай отстранился от девушки, но продолжал нежно обнимать Акико и смотреть на неё восхищённым взглядом. — Как-нибудь надо будет повторить, — хихикнула Йосано, хитро смотря на Осаму из-под своей челки, которую уже давно стоило немного подстричь. На щеках Дазая появился лёгкий, совершенно незаметный румянец. Он до сих пор не мог поверить в то, что его чувства взаимны, но с каждым новым действием, словом, эмоцией и намёком Акико, парень всё больше и больше убеждался в том, что это не сон, это реальность. Йосано любит его так же, как и он её. Просто удивительно, ведь суицидник и не подозревал… — Обязательно, — усмехнувшись, сообщил Осаму, но тут их милую беседу прервала тихая мелодия, от которой Акико резко дёрнулась, словно её током ударило, а потом тяжело выдохнула. — Это всего лишь твой телефон, — сообщил Дазай, смотря на мобильный, который лежал на тумбочке, — а ты испугалась, — парень нежно погладил Акико по голове, добавляя, — не бойся. — Да не боюсь я, — фыркнула Йосано сперва садясь на диване и осматриваясь. Наконец, она заметила небрежно висящую на спинке мебели футболку. Когда девушка её туда закинула — вопрос, на который даже хозяйка квартиры не может ответить. Йосано схватила эту футболку и натянула на себя. Вещь была старой и потрёпанной, её явно нещадно использовали в стенах дома. Пожалуй, эту футболку стоило уже и выкинуть, но Йосано не делала этого, уж слишком привыкла к этой вещице, которую то носила, почти не снимая, то теряла в просторах собственной квартиры. Футболка была блекло-сиреневой, застиранной. Рукава растянуты, а на груди красовались яркие буквы, которые, словно фотографии, казались выцветавшими и туманными, далёкими и пришедшими сюда через года, если не века. Сама же футболка была длинной, её можно было быстрее назвать туникой или платишком. Шов внизу — было видно: вещь много раз подшивалась девушкой, которая так любила сей предмет гардероба. Но даже так, в этой футболке Акико выглядела более-менее прилично, ведь всё, что нужно, она скрывала, хотя, возможно, девушке не мешало надеть нижнее белье и какие-нибудь бриджи в дополнение к ней, чтобы не смущать подозрительной короткостью одежды лишний раз гостей. Но сейчас гостей и не было, а Дазай не в счёт. Йосано не смущалась его, ведь слишком много между ними уже было. Так что натянув на себя эту потрёпанный вещь, Акико подползла к телефону, который неистово звонил. Как оказалось, достучаться до доктора пытался Доппо, но Йосано не ответила, лишь поставила телефон на режим без звука, чтобы тот не раздражал её своим пиликаньем. — Куникида звонит, — сообщила Акико, смотря на Осаму, — мы уже на три часа на работу опоздали. Наверное, он с ума там от бешенства сходит. — Серьёзно?! — вскрикнул Осаму, привстав на локтях, — тогда нам стоит поторопиться! — Ну, нет, — фыркнула девушка, заправляя прядь волос за ухо, — не думаю. Мы и так намного опоздали, так что если задержимся ещё на пол часа, то эффект не изменится. Можно спокойно позавтракать. — Эээ, ладно, — согласился Дазай, пожимая плечами и смотря на то, как девушка медленно встаёт на ноги. — Я завтрак пойду готовить, приходи, — потянувшись, сказала Йосано. Она уже хотела покинуть комнату, но резко остановилась, — хотя стоп, — девушка развернулась и подошла к Осаму, а тот даже немного испугался, ведь Йосано даже немного покраснела и, очевидно, от злости, ведь её брови были сведены, из-за чего на лбу образовывалась милая мимическая морщинками, а губы Акико сжала в недовольную трубочку. В её серых глазах сиреневым пламенем горел мятежный огонёк возмущения. — Что? — Осаму пока что сохранял хладнокровие. Но лишь пока что. — Это было нечестно! — фыркнула Акико, — ты мне даже шанса победит тебя не дал! Это было нечестно! Совсем! Дазай еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Он думал, что сейчас будет серьёзный разбор полётов, но нет. Йосано просто возмущалась тем, что он посадил её спиной к себе, из-за чего та даже не могла дотянуться до его бинтов. — Честно, — невозмутимо сообщил Осаму, — в уговоре про ограничение поз ничего не говорилось. — Ууф, дурак! — недовольно воскликнула Йосано, понимая, что правда сейчас на стороне Дазая, — в следующий я стяну с тебя эти проклятые бинты! Даже не сомневайся! Акико вновь резко развернулась и ушла на кухню, всем своим видом показывая своё несогласие с негодованием. Осаму тихо хихикнул и крикнул: — Буду ждать! Ещё посмотрим, кто кого~ Однако, ответа не последовало, зато загремела посуда. Наверное, девушка просто не услышала, ведь иначе бы начался очередной спор, где совершенно не ясно, кто бы победил. Суицидник вздохнул и присел на диване, потянувшись. Размяв руки, он осмотрелся. Конечно, ещё вчера ночью он понял, что в квартире Акико царит творческий беспорядок, но сейчас он мог его рассмотреть. На подоконнике валялась расстёгнутая косметичка, а шкаф в другом конце комнаты, был не плотно прикрыт, и из него игриво выглядывали чулки. Рядом стоял стеклянный столик, который благодаря своим колёсиками постоянно перемещался в комнате. На нём небрежно лежали давно уже забытые ножницы и нитки, а в специальной подушечке торчала пара иголок. На стеклянном столе особо хорошо была видна пыль и ошмётки ткани и бинтов. Наверное, этот столик стал «операционной» для Мэмору, вот только Йосано ещё не прибрала его после операции. На полу же парня обнаружил раскиданные вещи, но то и понятно, учитывая, чем они занимались ночью. А вот диван… Диван должен был удостоен премии «самый модный», ведь на его спинке и подлокотниках висело столько вещей, сколько, казалось, и в шкафу нет. Интересно, а может Йосано перепутала их местами и хранит на диване вещи, а в шкафу спит, используя его вместо гроба, как вампир? Осаму лишь усмехнулся, подумав об этом. Конечно, он и сам не был идеалом чистоты, и иногда тоже раскидывал вещи. Он лишь удивлялся тому, что когда приходил в гости к Йосано, то всегда наблюдал почти стерильную чистоту… Хах, похоже, она специально к его приходам устраивала генеральные уборки за пять минут. Это даже как-то удивляло и вызывало улыбку на лице Дазая. Кто бы мог подумать, что он кому-то снова станет нужен? Что он найдёт того, с кем не захочет расставаться? Что он, Дазай Осаму, бывший мафиози, убийца, беспощадный Демон Портовой мафии, сможет кого-то так сильно полюбить? И мало того, полюбить, он сумел стать любимым! Всё это с трудом укладывалось в голове, но суицидник просто не мог сдержать глупой улыбки. Он был счастлив. И это счастье не было маленьким пушистым зверьком, * которого парень тщательно растил и скрывал, нет. Его счастье огромным фонтаном било где-то внутри его души, наполняя Осаму энергией и желанием поделиться со всем миром своими эмоциями. Пусть радуются вместе с ним, пусть завидуют ему, пусть кричат от горя, ведь Акико выбрала именно его, пусть! Пусть другие делают, что хотят, а Осаму до них дела нет. Его счастье было слишком огромным для одного человека, он просто обязан был сообщить о нём всем, парень должен был закричать, как же он рад, что его чувства взаимны. Счастье распирало парня изнутри, разрывало его и заставляло его глаза радостно сиять, так ярко, как никогда раньше. Такой прилив счастья Дазай никогда раньше не испытывал, и от того ему сейчас было особенно удивительно и приятно испытывать это чувство. Как же он был счастлив! Просто не описать словами. Осаму непроизвольно начал искать слова, чтобы понять, что же такое это счастье в своей сути. Но в голову долго ничего не приходило. Однако… Однако был один странный человек в жизни парня, который был действительно счастлив. Дазай не знал ни его имени, ни фамилии, они были друг другу абсолютно незнакомыми людьми. И встречались всего раз в жизни.

***

Осаму неторопливо шёл по одной улице. Как обычно, вечер, после работы совсем дел нет, да и дома никого, там ждёт лишь режущая душу пустота. И, наверное, оттого Осаму её особо остро чувствовал, что внутри него был такой же вакуум, там не было ничего, кроме серого прошлого, дождливого настоящего и туманного будущего. А ведь действительно, дождливого настоящего. Осаму лишь сейчас заметил, что голубое небо заволокли тучки и стал накрапывать дождь. Не сильный, но не особо приятный, заставляющий людей прятаться под зонтами, а тех, у кого не было такой возможности, идти быстрее или же забегать, ища спасения от слёз неба, в ближайшие кафе и магазины. Дазай усмехнулся. В этой странной толпе только ему было наплевать на то, промокнет он или нет, только Осаму не торопился спрятаться или ускорить шаг, чтобы достичь своего дома поскорее. А зачем? Зачем, если и здесь, и там, одинаково одиноко и холодно? Смысл бежать туда, где так же, как и здесь? Правильно: смысла нет. Или же Дазай его не видел, а просто шёл, слушая шум гулко ударявшихся о зонтики капель и мечтал о том, как же было бы неплохо повеситься. Но плавный ход его мыслей прервал мужчина, который с такой силой врезался в Осаму, что тот чуть не упал. Дазай даже с неким удивлением посмотрел на незнакомца. Мужчине не было и тридцати, достаточно молодой, в строгой одежде и плаще на распашку, явно накинутом наспех. Поверх висел шарф, который, казалось, вот-вот и упадёт на асфальт, где так и останется беспризорно лежать и доживать свои последним дни, если, конечно, какие-нибудь бездомные дети не подберут его и не подарят этому шарфу новую жизнь, которая, может быть не такой богатой и роскошной, как прежняя, но зато эти дети будут действительно дорожить и любить эту вещь, ведь только она и будет их согревать в холодные осенние вечера, какой и был сегодня. — Ох, извините, — Дазай улыбнулся мужчине, очки которого съехали на бок, но он этого и не замечал. По всему этому растрёпанному виду Осаму заключил, что, пожалуй, это незнакомец самый торопливый из всех людей, которых сегодня видел Дазай. Или же он так дождя испугался? Но нет, казалось, мужчина вообще ничего вокруг не видит, просто бежит куда-то сломя голову. А его глаза… Самые обычные зелёные глаза, ни чем не выделяющиеся. Но боже… Осаму просто засмотрелся на них, буквально прилип и нагло пялился. Такие… Дазай даже не мог описать, какие они были. Яркие, светящиеся изнутри и согревающие своим теплом всё вокруг. Настоящие солнышки, которые несмотря на дождь, так лучезарно сияли. Может, это всё походило на то, что во время катастрофы выжил всего один человек, и все были ходячими трупами, и лишь вот этот мужчина, стоящий перед Осаму, и был тем самым счастливчиком-выжившим? Но нет. Его глаза были такие светлые и добрые, радостные, словно утренняя роса, в которой отражаются все прелести этого мира. Дазай никогда не видел ничего подобного, ни в мафии, ни в агентстве. Что же это было за чувство, которое накрыло с головой незнакомца, оторвавшего Осаму от мечтаний о суициде? Дазай не понимал, что испытывал человек, но Осаму хотелось смотреть и смотреть в эти светлые глаза, хотелось разгадать загадку такого взгляда… Ему хотелось самому испытать подобное, Осаму даже завидовать начал этому мужчине, ведь, наверное, именно такой взгляд должен быть у человека, который нашёл смысл жизни. — Ох, нет, это вы меня простите! — воскликнул мужчина, — я просто торопился и не заметил вас… — мужчина неловко пригладил свои волосы и с удивлением обнаружил, что они мокрые, — ого! Дождь идёт! А я и не заметил! Дазай лишь усмехнулся. Что же происходит с этим человеком? — Наверное, что-то важное случилось, раз вы так рассеяны и невнимательны? Кстати, ваш шарф сейчас упадёт, — учтиво заметил Дазай. Ему до ломки в руках хотелось узнать секрет такого светлого взгляда. — О, да? — незнакомец моментально поправил шарф, — а, о да! Конечно, случилось важное! Мужчина совершенно забыл о том, что Дазай для него простой прохожий и что неприлично хватать за рукава посторонних. Но он схватил Осаму за плечи и, чуть ли не прыгая на месте, закричал: — Очень, очень важное! Представляете, я стал папой! Боже мой, у меня дочка родилась! Хочу её поскорей увидеть! Вы даже представить не можете, как же я счастлив! Какое счастье! Осаму был в лёгком ступоре от того, что незнакомец обнял его и, что-то радостно бормоча, скрылся в толпе. Дазай даже не понял, в каком направлении двигался мужчина, но, наверное, к роддому. Парень лишь дёрнул руками, словно бездомный пёс, которого неожиданно облили водой. Не медля ни секунды, Дазай двинулся дальше — в совершенно незнакомом направлении. Он просто шёл и не замечал дождя. Получается, этим странным чувством, что заставляло глаза того мужчины так ярко светится, было счастье? Как же странно. Сам факт того, что два человека могут подарить жизнь третьему, казался абсурдным Осаму. Как это так? Случайно? Но тогда почему он так счастлив? Или же специально? Но зачем приводить ещё одного человека в этот мир, прогнивший насквозь? Или же только мир Дазая прогнил насквозь, как и он сам? Осаму рассмеялся. Давно он не испытывал таких эмоций. Этот мужчина… Он всколыхнул в его душе давно забытые чувства. Незнакомец буквально заразил Дазая своим счастьем, и теперь суицидник шёл и глупо улыбался, зная, что хотя бы один человек в этом мире счастлив, по-настоящему, не на словах, а на деле счастлив. К чёрту все плохие мысли и мрачные будни! Пусть над головами всегда сияет солнце, горит радуга и идёт «грибной» дождик! Пусть дети веселятся и прыгают в своих милых резиновых сапожках по лужам! Пусть они резвятся и смеются! Пусть возлюбленные улыбаются друг другу и не скрывают своих чувств! Пусть пенсионеры подходят к своим половинками и берут их за старые, уже морщинистые и сухие, но от этого не менее любимые руки и, как подростки, шепчут слова любви. Пусть серые здания окрашиваются в миллион цветов! Пусть все улыбаются и смеются! Пусть все будут счастливы! Так же счастливы, как и это незнакомец, который стал отцом. Пусть, пусть пусть! Дазай горько рассмеялся своим мыслям. Пусть! Ох, если бы всё было так просто. Нет, жизнь слишком жестока, чтобы давать столько счастья. Такое просто невозможно… В миг все краски и приподнятое настроение Осаму испарилось. Он вновь почувствовал, как шумно ударяет дождь по его плечам, как поспешно бегут по улицам люди, как плачет погода, как тихо вокруг… Нет, тихо не вокруг, тихо в самом Дазае. В нём пусто и холодно. Каждый человек — это солнышко. Небольшое, странное, но солнышко. И это солнышко может согреть людей вокруг, надо лишь создать условия, надо лишь позволить, надо лишь научить это солнышко, как греть других своими лучами. Надо лишь протянуть руку ему, разбудить это крохотное, доброе и притаившееся солнышко. Надо лишь дать понять, что добро — это не страшно, это не слабость, надо лишь объяснить, что в холоде жить нельзя. Надо просто показать пример. Всё люди — это маленькие и хрупкие солнышки, которые хранят свой свет глубоко внутри, и согревают им себя и своих родных и близких, когда наступает непогода на улице или в душе. А Дазай… Осаму был лишён такого солнышка. В нём не было тепла, в нём не было лучей, освещающих тьму, в нём не было ничего. Парень не был способен хоть немного кого-то согреть. Он только мог забрать чьё-то тепло… Даже не так. Он не забирал, он не чувствовал, как ему его дарят. Совсем. Внутри Осаму вместо солнышка… На месте пепелища от солнышка сияла огромная дыра одиночества и отчаяния, которая поглощала всё вокруг, выворачивала Дазая наизнанку, убивала его. Там была пустота и холод, и вокруг парня тоже было пусто и холодно… Он просто не мог почувствовать что-то другое. «— Я так счастлив!» Как же радостно были произнесены эти слова тем незнакомцем! Так светло и легко, так мягко и так ласково, так ярко! Даже эта бездна, затаившаяся в Осаму, не смогла утянуть эти слова, спрятать счастье мужчины, сломить его или хотя бы приглушить. Она была беспомощна перед этим солнышком внутри незнакомца. «Может, — тогда подумал парень, — не всё потеряно? Может и во мне ещё есть искра к жизни, может, и во мне есть что-то такое светлое и радостное, просто оно спит и его надо разбудить?» Было ли в Дазае солнышко? Конечно, было, оно есть во всех. Но никто не дарил света Осаму, никто не научил его дарить этот свет другим, никто не показал ему такого примера. Парень просто не знал, как это делать. И от того его лучистое солнышко потухло. Но разве это важно? Стоит лишь подарить маленькую искорку Дазаю, как его солнце вновь слабо загорится, и тут уже только надо поддержать огонёк — и солнышко вновь будет гореть ярко и гордо, согревая и своего обладателя, и всех вокруг. Разве сложно подарить ему эту искру? Нет, но пока что никто не дарил. А Осаму было горько от всего этого. Этот взгляд незнакомца никак не давал ему покоя. Это был взгляд человека, имеющего смысл жизни, который так искал Дазай. И этим смыслом оказалась семья, дети, дочь… Суицидник вновь нервно рассмеялся так, что на него стали неодобрительно коситься люди. Семья, жена, дети, дочь?! Что за бред?! Осаму и эти понятия просто несовместимы! Разве возможно полюбить бывшего мафиози, у которого дыра в груди вместо солнышка? Ответ очевиден: нет, конечно, нет! Осаму понял, что такое смысл жизни. Семья — именно то, чего он был лишён с детства, и именно то, что является ему совершенно недоступным. Ирония судьбы. Дазай в какой раз отчаянно рассмеялся. Ему никогда, никогда не найти свой собственный смысл жизни! Подняв голову и убрав мокрые волосы с глаз, Осаму увидел перед собой свою любимую реку. Если он не может найти свой смысл жизни, то его жизнь в крайней мере получателя бессмысленной. А стоит ли тогда жить? «Отличная идея», — решил парень и направился прямо к реке, надеясь, что хоть на этот раз у него получится избавить этот мир от такого бесполезного, прогнившего и пустого элемента, как он сам. Как показало будущее, не получилось.

***

«— Я так счастлив!» Сейчас эти слова эхом раздавались в голове Дазая. Как странно, что он вспомнил того мужчину. Наверное, сейчас Осаму был так же счастливы, как и он тогда. А может нет? Может, суицидник будет ещё счастливее, чем сейчас, если и у него появятся дети — его дочь или сын? Может, он будет испытывать ещё большее счастье, если у него с Акико будет настоящая семья, подтверждённая в записях актов гражданского состояния? Дазай лишь улыбнулся, склонив на бок голову. Он, Акико и дети? Осаму почувствовал, что такое действительно может быть. Он, в конце концов, самый обычный человек, который хочет самого обычного человеческого счастья. Да, он бывший мафиози! Да, он жестокий убийца! Да, его руки по локоть в крови и даже больше: он весь сам утонул в чужой крови. Да, это так, и что с того?! Парень тоже хочет свою семью, своих родных, своих близких, которых он будет любить. Разве он не может любить и быть любимым? Конечно, парень может любить, ведь, по крайней мере, Дазай же полюбил Йосано. А она полюбила его. Просто идиллия. Осаму на секунду выпал из реальности. Эти воспоминания, показавшиеся сейчас в другом свете, эти события минувшей ночи, эти новые, приподнятые чувства… Это всё выводило парня из равновесия. Ему казалось, что вот он, второй шанс, вот она, его новая жизнь, вот он — больше совсем не кровожадный мафиози, а влюбленный до умопомрачения юноша. Сейчас всё не так, всё иначе, не тем образом, каким было и должно быть. Но именно так, как хотелось, как желало сердце, как вели чувства. И всё это заканчивалось на грани неизвестности и сладкой неги от неизведанных ранее ощущений. Но сейчас эта чёртова бездна не пугала Осаму, она уже не была тёмной и страшной, в ней не стонали его жертвы. Сейчас это темнота была лишь лёгким занавесом будущего, некой линией неопределённости, переломным моментом, открывающим новую страницу его жизни. И Дазай не боялся прыгать в неё, хватать за край и открыть её, рвать, впуская к себе озаряющий каждый — абсолютно каждый тёмный уголок его жизни — свет. Парень был готов ловить все подарки этой игры судьбы. Будь что будет, а он будет с Йосано, он будет счастлив! И даже смерть не разлучит их. Дазай недовольно фыркнул, когда спустился с небес на землю. Всё прекрасно, но бинты порваны. Ему это не очень понравилось, он не хотел, чтобы Акико видела его ожоги. Конечно, ей он доверял, как никому другому, даже больше, чем самому себе, но всё же… Осаму испытал моральный дискомфорт даже при одном упоминании своих шрамов. Он конфузился, ощущал, как его внутренности сжимаются от какого-то непонятного чувства, словно ему кто-то дышит в затылок, заносит нож, но ещё никак не может зарезать. А Дазай сидит в немом ожидании. И это предвкушение реакции окружающих хуже её самой. Страх? Ужас? Жалость? Это всё было отвратительно для парня, эти чувства раздражали его. Но больше всего ему не нравилось, когда начинались вопросы: «Когда? При каких обстоятельствах? И что дальше?» Подобные допросы со стороны окружающих бесили Осаму, у него от такого мог даже нервно задергаться глаз. Естественно, Йосано уже большую часть ответов давно получила, да и если спросит она, то Дазай не будет раздражаться. Но будет чувствовать себя загнанным в угол зверьком. Одно из самых неприятных чувств, какие когда-либо испытывал Дазай. Именно поэтому он не хотел показывать шрамы доктору. И пройдёт не один год, прежде чем Осаму будет спокойно ходить дома без бинтов и без рубашки перед Акико. Парень потянулся, а потом стал искать свою рубашку. Бардачок был знатный. Дазай уже давно подметил это, ведь даже у него ни разу в жизни не было такого «творческого хаоса». Хотя… Осаму было и не из чего его делать. Наконец, рубашка, а с ней и пиджак с галстуком, обнаружилась на спинке дивана. Дазай лениво дотянулся до них, при этом чуть не упав с дивана. Когда же вещи оказались в его руках, парень накинул на себя рубашку, желая поскорее скрыть за белой помятой тканью прорехи своих бинтов. Однако, Осаму столкнулся с небольшой проблемкой, когда стал застёгивать пуговицы — слишком маленькие, без очков неудобно. Суицидник обреченно вздохнул. Жутко не приятно, когда один глаз воспринимает картинку мира крупнее, чем другой, из-за чего мелкие детали просто плывут. Парень вновь бегло окинул взглядом комнату и к своему счастью быстро обнаружил свои очки — они находились на тумбочке. Тусклые, с почти незаметной оправой, они преломляли свет, падающий из окна, и отражали его на прозрачный стаканчик, стоящий рядом. Заглянув в него, можно было обнаружить недопитый, холодный чай, а на стенках этой посуды лёгкий коричневый налёт, красноречиво говорящий об аккуратности хозяйки. Рядом с кружкой стоял розовый, в виде сердечка будильник-часы. Только вот на его крышечке виднелись множественные металлического цвета царапины. Явно по утрам Акико даже с легкой злобой стукала по нему, желая заткнуть его навеки-вечные, но вместо этого будильник падал на пол и на его металлической крышке, хотя и кое-где на корпусе, появлялась эта «проседь». Левее в беспорядочном виде были разбросаны пачки аскорбинок, некоторые из которых были вскрыты. Очевидно, Йосано любительница не только хорошего чая, но и чего-то кисленького. На самом краю тумбочки, чуть ли не падая, но каким-то странным образом балансируя, лежал пультик, словно кораблик, нашедший край света и готовящийся узнать, что же там, за чертой нашего понимания. Поодаль от очков лежала золотистая заколка в виде цветка — та самая, которую Осаму вчера собственноручно снял с Акико. Красиво, даже с каким-то изяществом она покрывала часть блокнота, в который, очевидно, наспех была засунута ручка. Завершало всю это картину зарядка, извивающаяся чёрной змеёй между всеми этими предметами. Когда Дазай осторожно взял свои очки, чтобы — не дай бог — ничего не уронить здесь, и надел их, то его внимание привлек блокнот, на котором красовалась заколка девушки. Но Осаму обратил внимание на записную книжицу не из-за заколки, а из-за красовавшейся на ней надписи:

«Дазай»

В душу парня закрались нехорошие подозрения, которые методично, с легким шипением, словно соблазнивший Адама и Еву сорвать запретный плод змий, нашептывали ему ужасные вещи и накидывали петлю на шею, мучительно долго затягивая её. Как истинные грехи, они пугали Осаму, бросая в холод, и раззадоривали любопытство, подстрекая и подталкивая заглянуть в этот блокнот с сиреневыми корками. И Дазай купился. Он осторожно вытащил вещицу из-под заколки, поправил очки, словно готовясь к битве, и открыл записную книжку на первой странице, читая: «Дазай Осаму. 22 года. Два года в агентстве. Увлекается суицидом. Бывший член Портовой мафии. Причина, по которой он ушел из мафии, неизвестна. Его прошлое — тайна. Мэмору — имя девушки из прошлого Дазая. Жива, мертва, отношения, которые их связывали — ничего неизвестно. Мэмору — плюшевый кот Дазая». Суицидник стоял в оцепенении несколько секунд, не решаясь положить блокнот на место или продолжить читать. В горле резко пересохло, а глаза защипало, но парень сдержал этот порыв слабости. Подушечками пальцев Дазай провёл по шершавой поверхности вещицы, словно пытаясь таким образом прочесть её содержимое. Но парня постигла неудача: пришлось перевернуть лист, чтобы узнать продолжение: «Запись первая. Руки замотаны сильнее, чем обычно. Похоже, пытался вскрыть вены ночью. Прыгнул в реку по пути в агентство. Запись вторая. Ещё больше бинтов. Пытался повеситься на рабочем месте. Был спасен Куникидой и также получил нагоняй от него. Запись третья. Бинт немного красный. Очевидно, он несколько ночей подряд режет себе вены. Заметил мой неодобрительный взгляд по этому поводу. Вечером пытался спрыгнуть с крыши высотки, но его остановил Ацуши, так вовремя проходящий мимо». Теперь Осаму почувствовал безумный интерес. Что же дальше? Очевидно, это — записи наблюдений Акико за ним. Но для чего? Какая цель? На эти вопросы и попытался найти ответ парень, пробегаясь глазами по страницам и читая поверх строк, но в тоже время буквально въедаясь, вцепляясь мёртвой хваткой в каждое записанное слово, в каждое выражение: «Запись девятая. Успех! Опустим то, что бинтует он свои руки все сильнее и сильнее, не заметим его попытку отравиться просроченным молоком. У меня успех! Небольшой разговор на отстранённую тему погоды. Ему понравился мой чай. Теперь знаю, как начинать беседы». В комнате была гробовая тишина. Лишь шорох переворачиваемых страниц нарушал её. «Запись одиннадцатая. Бинты, бинты… Они бесят меня. Просто хочу сорвать их и закричать «хватит!». Но пока держусь. Чай, разговор — но всё равно близко не подпускает. Держится весело и непринужденно, но явно — не доверяет. Когда шли по мосту, закричал: «Милая речка!» — и прыгнул. Запутался в рыболовных сетях, его вытащили. Бинты намокли и окрасились в тёмно-алый, на лицо множество свежих и кровоточащих ран. Хочу спросить об этом, но боюсь отпугнуть. Молчу». Парень с негодованием ахнул и захлопнул в гневе блокнот. Ему было обидно. Обидно и больно от того, что его использовали. Дазай моментально сделал вывод: Акико из «научного» интереса обратила на него внимание. И никаких чувств. А когда девушка узнала о влюбленности Осаму в неё, то решила воспользоваться ей для большего сближения, чтобы его душа перед ней была абсолютно нараспашку. — Красиво подыграла, — тихо пробормотал Осаму сквозь зубы, — даже переспала ради этого со мной. Детектив был полностью разбит и уничтожен. Его приступ неописуемой радости моментально сменился абсолютной и беспросветной тоской. Он понял, что был всего лишь куклой, а в последствии и марионеткой Йосано, пел и плясал под её дудку, а она не торопила события, методично узнавая всё, что её интересовало. В этой игре Дазай был всего лишь слабой жертвой, не подозревающей об опасности, а Акико была охотником, так ловко опутавшим своими крепкими сетями Осаму. Дазай уронил голову на плечо. В его голове яркими вспышками молний засверкали мысли. Не успевала одна полностью осознаваться, как её затмевала новая. Но в конце концов в этой бури парень явно ощущал обиду и опустошенность. «А Доппо говорил, что для девушек секс не разделим с любовью, — Осаму горько усмехнулся и прикрыл глаза, — а, нет! На Акико это правило, похоже, не распространяется. Интересно, а все девушки, которые были у меня, чувствовали то же самое, что и я сейчас, когда понимали, что я к ним ничего не чувствую?» Осаму глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Но вместо этого он почувствовал глубокую печаль. А за ней его накрыло с головой одиночество — и не то, что прежде, а новое: более отчаянное и холодное, ветряное и бесконечное, с ярким, но не согревающим и придающим этой картине ещё большую безнадёжность и обманчивость солнцем, как в арктических пустынях. Лишь бескрайний горизонт и белые снега, снега, снега… И снежный ураган, поднимающий в воздух снежинки, так больно царапающие открытые участки тела и обжигающие своим холодом. А Дазай стоял по середине всего этого и не мог пошевелиться. Он смиренно и в абсолютном одиночестве ждал, когда же эта пурга сметёт его, погребёт заживо под толщами белоснежных гор и сотрёт из памяти всего мира. Осаму ждал, когда к нему придёт та самая Снежная Королева и заморозит его сердце, чтобы он больше не чувствовал, не ждал, не надеялся. Но нет, не было здесь и этой злодейки: Дазай мог говорить лишь с завывающей бурей. И единственным, кто мог бы исполнить его мечту навек превратиться в ледышку, был он сам. Суицидник и был этим самым снежным злодеем, был Снежным Королём, ощутившим на себе весь ужас одиночества, уставшим от боли и решившим заморозить сам себя, вырвать из груди своё сердце, а в идеале бы и душу, и похоронить его глубоко под этими снежными горами, на вид совершенно идентичными. Но так даже лучше. Никто не сможет найти его сердце и разморозить. Даже он сам. Остекленелыми глазами парень посмотрел на блокнот в руках. И сорвался. Нет, он не побежал к Акико и не стал с ней выяснять отношения, не стал закатывать истерики, не стал угрожать ей, не скрылся по тихому в свей квартире, нет. Парень тихо присел на край дивана, так и не застегнув рубашку, и открыл блокнот, став прочитывать его содержимое с неимоверной скоростью и со сверкающими безумием глазами. А может он ошибся, сделал неправильные выводы? «Ассоциации: 1. Кровь — руки (дважды подтверждено)… Не знаю, даст ли мне это что-нибудь, но на всякий случай, пусть будет… …Я не могу перестать задавать себе вопрос: «А он сейчас искренен или нет?» Нужно будет получше присмотреться к нему… …И он думает, что все его ненавидят. С чего он это взял? Надо это исправить. — Его родители пытались совершить тройной суицид. Может ли из-за этого у Дазая быть такая тяга к самоубийству?.. » Дазай осторожно перелистнул страницу, смотря на эти совсем не утешительные слова. В его видении, Акико лишь играла с ним, с его чувствами, она уподобила его лабораторной крысе, на которой стала ставить свои безжалостные эксперименты. «И правильно, — фыркнул Осаму, боясь продолжить чтение, — разве я достоин чего-то большего, чем быть просто подопытным зверьком?» Глубоко вздохнув, Дазай прикрыл глаза, собираясь с духом, его руки ещё крепче сжали блокнот, и когда парень выдохнул, то перед его глазами забегали новые иероглифы: «Запись двадцать седьмая: Я не смогла принять его… …Это было большим разочарованием… …В тот день я увидела перед собой глупого дурачка, который не ценит жизнь — больше там ничего не было. А сейчас я вижу: Дазай не просто не ценит жизнь, он её презирает… …И я зла… …Он просто лжец… …Всё это ложь.

Такая же, как и он сам.

Не хочу его больше видеть, просто не хочу…» Но по мере прочтения глаза детектива всё пустели и пустели и, наконец, казалось, умерли. Его взгляд был схож со взглядом мертвеца, разве что он изредка моргал и его зрачки быстро бегали по строчкам. То, что он читал, совсем ему не нравилось. Совершенно. У каждого человека есть солнышко, каждый человек для кого-то и есть это самое солнышко. Но не Осаму. В детстве он был беспощадно лишен этих согревающих лучей своих родителей, а мафия лишь добила остатки тлеющего светила внутри парня. Там, где должно быть это милое солнышко, было пепелище, была беспросветная тьма без шанса на спасение, там сияла такая дыра, от вида которой шарахались даже коллеги Дазая. А Йосано… Она показала свет Осаму, вытащила его из костра собственных мук и мыслей. И подожгла. Она заставила его полыхать от любви к ней. Девушка подожгла Дазая, подпалила его нервы, подарила искру, и теперь солнышко Осаму медленно разжигалось и неумело и робко, даже скромно от непривычного состояния сияло. Но сейчас Акико отобрала эту искру буквально парой слов, записанных в этом блокноте. Дазай увидел лишь то, что Йосано решила вылечить его — единственного, кого не брала её способность. Теперь солнышко Осаму потускнело, еле светило, и медленно, но верно погибало, вновь погружаясь во мрак. Акико подарила надежду Дазаю, показав ему, что значит жить, а не существовать, а потом безжалостно разбила всё. Дарить надежду, а потом так беспардонно отбирать её, нельзя. Если ты уже терял надежду, но понадеялся, то это ещё хуже. И сейчас Осаму просто тлел изнутри, разлагался в душе. Он не представлял, как будет жить дальше.

А стоит дальше вообще жить?

— Дазай? — раздался звонкий голос Акико, — ты где? Я тебя зову, зову… — он постепенно стих, растворяясь в тишине. Парень оторвался от чтения и посмотрел на Акико, прибывающую в крайней растерянности. Девушка явно не ожидала, что Осаму найдёт этот блокнот и уж тем более будет читать его. Сердце Йосано отбивало мелодию лезгинки, пытаясь вырваться из своей тюрьмы под названием «грудь». Акико сложила свои руки в замок, опустив их, и даже с каким-то изяществом стала заламывать пальцы от нервов. А Дазай лишь тяжело вздохнул, грустно улыбнувшись. Он не хотел выяснять отношения, не хотел разборок, ведь для него и так всё было предельно понятно. Парень быстро окинул взглядом диван и, найдя свой пиджак с галстуком, торопливо подобрал их. Встав, Осаму вручил блокнот Акико, которая с отчаянием смотрела на Дазая, но тот не заметил этого. Его собственное горе затмило ему всё остальное. — Наверное, мне стоит уйти, — холодно бросил Осаму и направился к двери, но не успел сделать и пару шагов, как услышал взволнованный оклик: — Осаму, стой! Ты… Ты неправильно всё понял! Вот теперь разочарование детектива сменилось гневом. Все эмоции, которые таились в его груди, были подавлены и спрятаны куда поглубже, после этих слов вырвались наружу, словно ведьмы наводя суматоху и неразбериху в округе. Словно проклятие, они охватили парня, распространяясь от сердца к голове и лишая его возможности здраво мыслить. Лишь гнев. Лишь обида. Лишь боль. Эти слова сработали спусковым крючком, являлись взрывным устройством, время отсчёта у которого только что подошло к концу. Осаму остановился и резко повернулся на месте, злобно сверкнув глазами. — Разве?! — прошипел он, — по-моему, я всё понял правильно! Правильнее некуда! — Нет, нет, — испуганно пробормотала Йосано, — всё совсем не так, ты… — А как же?! — возмутился Осаму, — я понял, что я всего лишь для тебя очередная подопытная крыска, эксперимент. Только исследовательскую работу осталось написать в завершение! Поздравляю! Удачи! И прощай, аривидерчи! — Стой, стой! — Акико буквально прыжком преодолела расстояние, разделяющее её с Осаму и схватила его за рубашку, не позволяя уйти, — стой! Ты не дочитал… Не дочитал. Всё не так! — Не дочитал?! — вскрикнул Дазай, — да ты просто использовала меня! Захотела вылечить того, кого твоя способность не берёт, да?! Гордость потешить?! Молодец! Потешила! Умница! Ты даже влюбила меня в себя и переспала со мной! Здорово! Я даже не подозревал, что я твой очередной эксперимент! А теперь пусти меня и дай мне уже спокойно уйти восвояси! Я всё равно больше здесь не нужен. Моя миссия больного пациента выполнена. Отпусти! Осаму схватил Акико за плечи, пытаясь отцепить её от себя, но у него не вышло. Даже не смотря на предательство девушки, он продолжал её любить, и от этого ещё больше злился. Он не мог сделать ей больно, поэтому и не толкал со всей силы. А иначе её не получалось оттолкнуть, слишком крепко она держалась за парня. Несколько минут Осаму всё же пытался оттолкнуть от себя Акико и уйти, но после этой непродолжительной борьбы, из которой победительницей вышла Йосано, Дазай добровольно сдался. Из его рук с шуршание выпали пиджак и галстук, небрежно приземляясь на пол, под ноги детективов. А гнев сменился отчаянием и разочарованием. Парень вновь почувствовал какую-то горечь, подобную выпитому уксусу, прожигающему человека изнутри. Горло резко пересохло, в нём словно застрял мешающий говорить и не позволяющий кричать ком несказанных мыслей и неразделенных чувств. Осаму мог лишь шептать. — Зачем ты так со мной? — еле выдавил из себя парень. Его ладони так и остались на плечах Акико, только теперь они не отталкивали её, а крепко сжимали в нервном припадке, — ты ведь… Ты ведь притворялась… А я полюбил тебя. И до сих пор люблю, — Осаму вздохнул, мягко и неторопливо прикрывая глаза, — зря ты это всё затеяла. Просто отпусти меня сейчас, дай спокойно уйти… — Не дам, не пущу, — непреклонно сказала Йосано, ещё крепче хватаясь за Дазая, — всё не так. Ты неправильно понял. — Нет, я прочитал всё, что нужно, — Осаму отрицательно покачал головой. Грустно и больно признавать эту горькую правду, но… Уж лучше эта режущая по сердцу истина, чем сладкая ложь, верно? — Нет… — голос Акико дрогнул, удивляя Дазая. Но потом она глубоко вздохнула, собираясь с силами и тихо сообщила, — если ты не веришь мне… То просто прочитай всё до конца. Пожалуйста. Дазай долго молчал. Он метался, не понимая, в чём же смысл читать дальше эту диссертацию, где он был главным подопытным. Парень стоял на распутье, не зная, куда же идти: направо или налево. Как же ему хотелось взять и пройти прямо, вот только такой дороги не было. Дазай хотел просто уйти в небытие, забыв о всем, потеряв себя и перестав осознавать себя как личность и человека, отпустив все свои чувства и эмоции. Осаму хотел, чтобы осколок льда попал ему прямо в сердце и заморозил его. И чем холоднее был бы этот осколок, тем лучше. Чем крепче лёд, тем меньше расстройств и разочарований. Тем меньше такой ненавистной Дазаем боли. — Ладно, — на выдохе сказал Осаму, — дай дочитаю. Акико не ответила, просто кивнула головой и протянула свой блокнот. Дазай с лёгкой опаской во взгляде принял вещь и, облокотившись спиной о стену, раскрыл на закрытой странице. Его глаза быстро и трепетно забегали по строчкам. «Запись тридцатая. …Дазай — он ведь ужасный человек! Хуже некуда!.. …Но, чёрт, я хочу видеть этого оболтуса!.. …Почему мне так больно слышать его рассуждения о суициде и смысле жизни? Почему… Почему я хочу найти то, ради чего он сможет жить дальше? И почему он не может жить ради тех, кто вокруг него — ради его коллег, нас?! Почему не может хотя бы пощадить мои чувства?! Почему не может жить хотя бы ради того, чтобы я не волновалась за его жизнь?! Почему Дазай не может жить ради меня?.. Запись тридцать первая. …Да и разве есть между нами большая разница? Он пытает, убивает, а я… Что я? Я тоже заставляю людей кричать в агонии, режу, калечу и вскрываю их заживо, наслаждаясь этим… Разве я лучше? А Дазай… Даже несмотря на то, что я так сильно обидела его, он всё равно помогает мне, поддерживает… Защищает… Запись тридцать седьмая. …Кажется, тут только один вариант: страх. Да, да, именно. Я настоящая трусиха, мне страшно сказать это. Ух… Мне легче подойти к нему и поцеловать, чем сказать такое… Как же стыдно! Стыдно за свой страх, ведь я уже давно взрослая женщина, а веду себя как подросток, гырх… И стыдно перед Дазаем — вот с него мне и стоит брать пример! Так спокойно, даже не краснея, сообщил мне о своих чувствах — просто поразительно! Так легко и просто сказал, и в то же время смог вложить в свои слова вес, сообщил так обыденно, словно и не требовал ответа от меня, просто решил оповестить… …Почему я не могу ему сказать о своих чувствах?.. Обязательно скажу! Наверное… Может, мне лучше выразить чувства в своих действиях? Так будет намного проще… Ох, и почему мне так трудно сказать ему об этом?..» — Вот смотри, это когда мы поссорились, вот здесь, читай, — Акико встала с боку и ткнула пальчиком в страничку. Это Дазаю крайне не понравилось. Он сам может прочитать и сделать такие выводы, которые будут верными. Он не маленький ребёнок, которому надо показывать, что и где читать, он не тот, кто будет следовать указам. Он будет делать и думать так, как считает верным, на основе своих логических цепочек. Парень недовольно фыркнул, на миг злобно косясь на Йосано, ведь кроме этого, она ещё ему мешала и читать. — Ладно, молчу, — поспешно сообщила девушка, увидев этот полный неприязни взгляд. Она отошла на шаг назад, позволяя Осаму остаться в собственной зоне неприкосновенности, и сжала тунику за край, став оттягивать вниз в нетерпеливом ожидании. Йосано боялась. Казалось, всего десять минут назад всё было хорошо, всё наладилось, недомолвки были преодолены, стены сломаны, сердца открыты, а души связаны красными нитями. Но нет. Кто бы мог знать, что именно этот блокнот сломает всё, что было с таким трудом построено? Правильно: никто. Хотя, конечно, Йосано могла и даже должна была предполагать, что если Осаму увидит её записи, то обидится, но девушка об этом не подумала. Начиная записи, она даже не подозревала, что у неё получится с ним подружиться, она не думала, что влюбится в него по уши, как первокурсница. Разве возможно такое? Казалось бы, нет, но жизнь вещь намного сложнее книжек и романов. Не бывает таких простых историй. То, о чём не думаешь, происходит, а то, о чём грезишь, сбывается и не сбывается. Но нет счёта счастью и горю, судьба просто сыпет пригоршнями на человеческие жизни сахар и соль. И как хотите. Хотите — перчите, хотите — нет. Горько, сладко, кисло — всё зависит лишь от вкусов людей, от их восприятия мира, от их эмоций на данный момент. И сейчас Акико боялась и сгорала изнутри от испытываемого ужаса. Девушка смотрела на внимательно читающего Осаму, который даже свёл брови, чуть хмурясь, и иногда поправлял очки, тихо дыша. Акико стояла в сторонке, трясясь как осиновый лист на ветру, и боялась пошевелиться лишний раз. Она стояла, словно на казни, и ожидала своего приговора. И её беспощадным судьёй был Дазай. «Вот зачем, зачем, зачем я решила вести эти записи?! — ругала себя девушка, — зачем?! Что же я за дура… Не надо было делать этого». Акико не понимала, что во многом именно благодаря этим записям смогла систематизировать известную информацию о Дазае. Но сейчас её это совершенно не волновало. Беспокоилась Йосано только по одному поводу — как же отреагирует Дазай, когда прочитает всё до конца. Девушка ещё сильнее стала оттягивать низ туники, продолжая мять ткань в пальцах и прикусив губу от нетерпения. Перед смертью не надышишься, как говорится, и ожидание приговора хуже, чем даже самый ужасный вердикт. «Запись тридцать девять. Я долго не решалась писать об этом. Слишком больно. Слишком страшно. Но сейчас, утром… Я просто не знаю, как буду вести себя сегодня на вечеринке балу званном ужине, если не выплесну давно накопившиеся во мне эмоции. Так что я должна написать, ведь, возможно, мне так станет легче. В общем, тогда Дазай чуть не умер. Никогда не думала, что это будет так сложно. Агентство уже давно разработало план по спасению Дазая, и я его знала на зубок, но когда увидела кровь на его руке, меня словно током прошибло. Я с трудом вспоминаю те минуты, но я точно знала в тот момент, что если остановится его сердце, то и моё остановится с ним же и никогда вновь не забьётся. Нет, даже не так. Не знала, а знаю. Дазай — я к нему привязалась. И, наверное, даже сильнее, чём стоило бы. Он просто мой пациент, которого я решила вылечить. Просто мой пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. Пациент. …Разве может доктор влюбляться в своего подопечного? Конечно, нет, это ведь не позволительно… …Нет, всё же Дазай, кроме того, что мой пациент, ещё и мой друг и глупо это отрицать с моей стороны. Но даже так, он всё так же мой подопечный, я не могу не обращать внимание на то, что ему нужна медицинская помощь. Нет, даже не медицинская. Ему нужна человеческая помощь. И этим человеком стала я. Но… …Кажется, теперь эта человеческая помощь нужна мне. Я запуталась… …Странно — другого слово я не могу подобрать. Легко и просто сказать, что Дазай — мой пациент, просто мой друг и ничего большего и быть не может. Но разве так уж категорично не может? Я не знаю. Он человек, я человек, он имеет сердце и я тоже имею такой же красный комочек в груди. Он обладает чувствами и эмоциями, и я так же. Дазай нашёл в себе силы признаться мне в своей любви, а я… Я не знаю. Нет, правда, кого я обманываю? Я всё прекрасно знаю! Ответ прост — люблю! И я давно осознала это и смирилась с этим. Но это, наверное, неправильно, ведь он мой пациент? Хотя… Хотя, это уже спорный вопрос. Сейчас он уже совсем не мой пациент. Дазай — просто мой друг. Мы незаметно поменялись местами, теперь уже не я, а он помогает мне. Очевидно, в жизни работает не только закон взаимодействия сердец, но и закон бумеранга — как аукнется, так и откликнется. Вот и мне откликнулось. Правда, откликнулось чувствами намного сильнее, чем я думала, но ведь и я сама откликнулась на это. Я люблю его, но сказать не решаюсь. И это странно, ведь мне нечего бояться, но я не могу это сделать. Просто во рту пересыхает, я волнуюсь, не могу вздохнуть и выдавить из себя ни слова. И я уже не доктор, совсем не врач. И не детектив, и не эспер. Всё это давно отошло на второй план в общении с Дазаем. С ним я просто человек, самый обычный человек. Я — девушка, которая боится рассказать о своих чувствах. Хладнокровный доктор с садистскими наклонностями робеет перед бывшим-мафиози-суициднником, работающим сейчас детективом и пытающимся измениться. Боже, мне страшно говорить о своих чувствах! А может, когда я скажу, будет уже слишком поздно? От этого становится ещё страшнее. Странно, правда?..» Осаму совершенно не ожидал, что события в этом блокноте будут развиваться таким неожиданным образом. Дазай не перевернул страницу, а лишь выдохнул: «Уууф…» — и скатился по стене, садясь на пол и озадаченно смотря в блокнотик. Парень поправил чёлку, пытаясь осознать всё, что он прочитал. Понять не сложно, и он понимал, сложно осознать и уложить всё по полочкам, смириться с полученной информацией. И именно это и пытался сделать Осаму. — До конца прочитал? — робко спросила Акико, смотря на Дазая. Только перед ним она и тряслась, боясь его слов, реакции, действий. До дрожи в коленках Йосано страшилась, что Осаму не изменит своего мнения, боялась потерять его — того, кого так сильно и искренне полюбила. — Нет, — послышалась приглушённый ответ, а парень отрицательно покачал головой, всё ещё смотря в блокнот, — прочитал до сорок первой записи. Но, думаю, этого достаточно. — Угу, — девушка не сводила с Дазая взгляда. Она следила за каждым его движением, за его мимикой и, казалась, даже пыталась поймать ритм его дыхания, чтобы знать, что же он испытывает, понял он её или нет. Но попытки Йосано узнать приговор таким образом не увенчались успехом, поэтому она с замиранием сердца смотрела на детектива, покусывала губу и мяла конец туники в руках. — Тааак, — протянул Дазай, резко захлопнув блокнот, от чего Акико вздрогнула и словно очнулась ото сна, — это… — Я всё могу объяснить! — воскликнула девушка, ловя на себе взгляд кофейных глаз Осаму, лениво поднявшего голову на неё, — я объясняю! Я не использовала тебя, Осаму, ни разу! Никогда даже не думала об этом! Я просто хотела помочь тебе, вылечить тебя… Ты ведь помнишь, как сам меня об этом попросил, ведь помнишь? Ну, ты тогда в коридоре мне ещё про крики говорил, помнишь?! — и так высокий голос Йосано от нервов сорвался и взлетел ещё выше; утих лишь тогда, когда Дазай осторожно кивнул, подтверждая то, что он помнит, — ты просил… — продолжила уже шепотом девушка, — ты просил и я попыталась… А блокнот нужен для того, чтобы мне было легче систематизировать информацию. Вот и всё… Я просто пыталась тебе помочь, но не знаю, помогла ли… — Акико опустила голову и замолчала на миг, но потом сжала ладони в кулаки, напрягала руки и резко переводя заплаканные глаза на Дазая, выкрикнула, — но теперь помощь точно нужна мне! Я заболела! Заболела тобой, Осаму! Акико была на грани нервного срыва. Она не рыдала, её плечи не дергались в аритмичном танце. Но из глаз от обиды и досады слёзы текли сами собой, не слушая призывов своей хозяйки прекратить этот солёный парад. Они просто бежали и бежали, а девушка только и могла прикусить губу, чтобы уже действительно не разреветься от всей этой ужасной ситуации, и, сжав кулаки так сильно, чтобы ногти причиняли дискомфорт, вытирать ими слёзы с лица, пытаясь их скрыть и остановить. Но ни одно из этого не удавалось. Дазай уже увидел слёзы, и они не собирались останавливаться, казалось, даже усиливались. Осаму тихо положил блокнот на пол и осторожно встал. Его трясло от осознания того, какую ошибку он допустил. Он решил, что девушка его использует, но ведь всё не так. Она просто хотела помочь, а потом, очевидно, влюбилась в него так же сильно, как и он в неё. Осаму просто неправильно понял, дочитал не до конца. И в этом была его грубейшая ошибка. Он стал строить выводы в условиях неполной и недостаточной информации. А сейчас, когда ситуация прояснилась, Йосано плакала. Из-за него. Похоже, у Дазая был просто дар доводить любимых людей до нервных срывов и слёз. Да уж. Парень неуверенно приблизился к девушке, безуспешно вытирающей слёзы с лица. Йосано подняла взгляд на него. В её глазах мелькали какие-то безумные искорки отчаяния, готовые в любой момент сорвать ей крышу. — Не веришь? — пробормотала она и тихо всхлипнула. — Верю, верю, верю! — вскрикнул Дазай и обнял Акико, притягивая к себе, — прости, пожалуйста, прости. Не плачь, я просто дурак, что не дочитал и не захотел тебя слушать. Прости, пожалуйста, прости! Дазай не знал, что ещё может сделать, чтобы вымолить прощения. Он просто обнял Акико и стал поглаживать её по спине, а когда та немного успокоилась, то отпустил и стал нежно стирать слёзы с лица, словно боясь разбить девушку лишним прикосновением. — Прости, пожалуйста, прости… — бормотал Осаму, — я очень-очень тебя люблю. Ты ведь веришь мне? Пожалуйста, прости, я просто не понял этих записей, я сделал поспешные выводы, извини… Прощаешь? Хочешь, на колени встану? Правда, Акико… — Дазай уже собрался опуститься на колени перед Йосано, ведь его сомнения и поступок не имел никакого оправдания, но девушка его схватила за плечи, не позволив ему так унижаться перед ней. — Не надо, — выдавила она из себя, — не надо, Осаму. Всё в порядке. Никто не виноват. Мы просто недопоняли друг друга, вот и всё. Главное то, что недопонимание было преодолено. Йосано рвано вдохнула, успокаиваясь. Слёзы неожиданным образом послушались Дазая и перестали медленно стекать по её щекам. — Мне просто надо было сразу сказать, — протянула Акико. «Мне просто надо было сказать о чувствах, а не показывать их, — фыркнула про себя девушка, — и тогда бы не было этой сумятицы. Но ладно. Уже всё произошло, время не повернуть». — Надо было сразу сказать, что я… — Йосано притихла, опуская голову. Сказать было до сих пор было сложно и волнительно. На её щеках расцвёл предательский румянец, девушка стыдливо отвела взгляд и скромно прошептала, — что я… люблю тебя. Смута в душе Дазая исчезла. Не было этого разочарования и обиды. Было лишь стыдно и страшно из-за своей неразборчивости, из-за того, что он сделал поспешные выводы. Но даже эти неприятные чувства Акико смогла подавить парой слов. И сейчас Осаму мягко улыбался, смотря на Йосано. Его погибшее солнышко вновь воскресло, даруя тепло и согревая Осаму изнутри. Лёгкие, ещё робкие, совсем молодые лучики падали на вечную мерзлоту в сердце парня и постепенно нагревали лёд, растапливая его. И теперь уже не только Йосано, но и другие могли более-менее достучаться до Дазая. А эти лучики продолжали освещать Осаму, не просто рассеивая тьму, а уничтожая её ядро в душе бывшего мафиози. Детектив и не знал, что может быть тепло, легко и светло лишь от того, что он смотрит на любимую. Осаму понял, почему же всё так. Акико подарила ему искру — искру собственного солнышка, часть своих эмоций, своего настроения, часть самой себя. Девушка подарила Дазаю частичку себя, согревая его, и не зря: её искорка не потухла, она воскресила давно умершее, давно убитое солнышко Осаму. Она воскресила самого парня, заставляя его ярко жить, а не пресно существовать в этом мире. Девушка стала маленьким, может, и не значимым для других, но самым важным и единственным солнышком для Осаму. — Мои ночные крики исчезли, — тихо сказал Дазай, ласково улыбаясь, — Акико, ты вылечила меня. Йосано неуверенно подняла голову, смотря прямо в глаза парня. Страх непонятно перед чем и из-за чего, смущение и радость от того, что ситуация смогла найти самое лучшее окончание — это далеко не полный список, обуревавших девушку чувств. — Правда? — робко спросила она. Ей нравилось, что Дазай стал называть её по имени. Так по-домашнему и нежно. Йосано давно хотела называть парня не по фамилии, а просто — Осаму. Но моментов для такого было мало, да и перед коллегами как-то становилось неудобно, ведь они даже не встречались. Но сейчас всё кардинально изменилось. Они — пара, и доктор имеет все права на то, чтобы назвать его так. — Правда, — Дазай улыбнулся, притягивая к себе девушку. — Завтрак… Он остынет, — хихикнула Акико, ведь детектив наклонился и потерся о её щеку своей, от чего его волосы стали щекотать её носик. — Ничего, — мягко пропел Осаму, — у меня есть солнышко, которое не позволит ничему замёрзнуть. — Действительно? — Йосано улыбнулась, с трудом отстраняясь от парня, — и что же это за солнышко? Покажи его, мне интересно. — О, нет, не могу, — Дазай усмехнулся, — к сожалению, для этого понадобиться зеркало, — выждав небольшую паузу и наблюдая за тем, как же прекрасно пораженно моргает доктор глазами, он сообщил, нежно щёлкнув её по носу, — не что, а кто. Моё солнышко ты, Акико~