Ещё один год

Сюэ Ян чувствует, как в его груди распускаются болезненные цветы, когда он смотрит на улыбающегося Сяо Син Чэня. Цветы, чьи стебли с шипами прорастают во внутренние органы, доставляя физическую, чудовищную боль. Боль, что ломает кости, разрывает сухожилия и мышцы, пропитывает все телесные соки своим отвратительным, совершенно непонятным для Сюэ Яна чувством. Когда Сяо Син Чэнь улыбается, Сюэ Ян хмурится, потому что его внутренности болезненно крутит. Но та же боль пронзает нутро, когда слепец печально склоняет голову и плечи его опускаются, заставляя мужчину горбиться. Нутро Сюэ Яна сочится дёгтем и гноем в любом случае. Сяо Син Чэнь отвратительно торгуется. Настолько, что его не только обманывают, но и на него порой прикрикивают, как на шелудивого пса. — Не нравится — не покупайте! Прочь! — голос грузного торговца сквозит отвращением и злобой, он экспрессивно взмахивает рукой, и ноги Сюэ Яна двигаются сами по себе в ответ на это движение. Нет никакой личной необходимости в том, что он махом преодолевает расстояние в несколько метров, разделяющее его и слепого заклинателя. Нет никакой личной необходимости тем самым заслонить Син Чэня собой. Ведь ему грозит лишь пустота — торговец не собирался причинять тому вред, и его рука так и застывает в воздухе над головой. Тем не менее — нутро Сюэ Яна выплёскивает из себя литры гноя и дёгтя, омывая собой всё окружающее пространство. Лицо его преображается в отвратительно-гневливое, а тембр голоса возвращается к тому, что был дан ему при рождении. Он кричит на торговца и грозит проклятиями, чувствуя спиной, как Сяо Син Чэнь делает несколько шагов назад. Сюэ Ян не понимает. Он ничего не понимает. Он не понимает, что делает и зачем ему это нужно. В тот же вечер после ужина, Сяо Син Чэнь, уложив А-Цин спать, поворачивает голову в сторону сидящего за столом Сюэ Яна: — Тебе не нужно быть таким грубым. Тот кладёт руку на стол и недоуменно приподнимает бровь: — А? О чем это ты, Даодзан? Вымотанная после вечерней беготни по городу А-Цин мирно сопит, и Сяо Син Чэнь возвращается к столу, присаживаясь напротив Сюэ Яна. — Разве я нагрубил тебе или Слепышке сегодня? Сюэ Ян не помнит. Да и не замечает подобные вещи — почему он должен переживать из-за того, что нагрубил кому-то, когда всю его жизнь люди только и делали, что втаптывали его в грязь? Чувство вины — совершенно бесполезная составляющая существования. Но болезненные цветы пустили свои шипы в груди еще дальше, и мужчина поморщился, вернув руку в согнутое положение, чтобы снова подпереть ею щёку. Голос Сяо Син Чэня мягок и спокоен — уголки губ заклинателя тянутся чуть вверх, выдавая его теплую улыбку. — Нет, что ты. Ты не сделал ни мне, ни А-Цин ничего плохого. — Тогда зачем ты это сказал, Даодзан? — Я о торговце, на которого ты накричал утром. Да, он был груб, но твоя реакция… Между бровей Сюэ Яна залегает глубокая хмурая складка, и он резко опускает руку обратно на столешницу, чуть пригнувшись, от чего его лицо приближается к лицу Заклинателя: — И что с того? Тебе нравится, когда тебе грубят, Даодзан? Сяо Син Чэнь открывает рот, силясь что-то сказать, но закрывает его обратно под нескончаемым потоком резких высказываний собеседника: — Крики — незаслуженное наказание для этого борова? Да ему нужно вырвать его дрянной язык! — парень скалится и бьёт кулаком по столу что есть силы — свеча на столешнице падает навзничь, погрузив помещение в полную темноту. Мужчины как раз собирались ко сну, и это был единственный источник света во всём их ветхом жилище, но отблеск выплывающей из-за кучевых облаков луны опустился в окно, озарив стол и половину лиц собеседников своим холодным светом. Ян еще подумает об этом. О том, чтобы отрезать торговцу язык. Может быть даже этой ночью — пробраться в его дом, ослепить своим мечом и с секунду послушав его свинячий визг, вырвать язык под самый корень. Чтобы больше не кричал на Даодзана. Может быть, Сюэ Ян даже отрубит ему руку. Чтобы больше не замахивался на Даодзана. Не кричал. Не замахивался. Не причинял вреда. Не существовал вовсе. Сюэ Ян, погруженный в свои мысли о расправе не замечает, но чувствует, как ладонь заклинателя легла поверх сжатого и впечатанного в столешницу кулака. От этого прикосновения рука сама по себе разжалась, и расслабленные пальцы коснулись пальцев заклинателя. Сяо Син Чэнь был слеп. Он был слеп вчера, он был слеп сегодня, и он будет слеп завтра — повязка покрывала его глаза, как и всегда. Но Сюэ Ян готов был поклясться, что сейчас монах смотрел прямо на него. Смотрел своими пустыми, тёмными глазницами с грубыми окантовками мясных внутренностей, как две зияющие дыры в саму преисподнюю. — Я лишь хотел сказать спасибо. Сюэ Ян фыркает, отвернув голову: — Пожалуйста. — Но я и хотел предостеречь тебя, друг мой. Я сделан не из фарфора, не из хрусталя. Обнажившиеся от усмешки клычки в свете бледной луны делали Сюэ Яна похожим на что-то, чему было самое место в мире тьмы, духов и монстров, но никак не в мире людей. Он — демон в человеческом обличье и каждое слово пропитано горьким гноем его кровоточащих внутренностей. — Да? Что-то я сомневаюсь, Даодзан. Ты бледен, что на одежды, что на кожу, как белила. Уверен, что не из фарфора сделан? Дай-ка я проверю. Сюэ Ян не знает, зачем это делает. И не знает, почему-то, как он переплетается пальцами своей правой руки с ладонью заклинателя, выходит таким осторожным и трепетным. Словно бы существует вероятность, что заклинатель действительно сделан из чего-то столь хрупкого, что можно разбить простым неосторожным касанием. Сюэ Яна прошибает холодный пот — он хмурится пуще прежнего. — Хм, действительно, не фарфор и не хрусталь. — Ладонь заклинателя нежная, холодная и тонкая. Такая, которой действительно боязно коснуться, словно артефакта древности, что рассыплется от дуновения ветра, но Сюэ Ян все равно касается. Его пальцы живут своей жизнью, не зависимо от того, чего желает их хозяин — оплетают руку Сяо Син Чэня, оглаживают кожу мягкими движениями подушечек пальцев. Восхитительная кисть монаха с длинной торчащей косточкой — самое щедрое лакомство для изголодавшейся дворовой собаки. Тыльная сторона предплечья много теплее, чем вся ладонь. Заклинатель реагирует, чуть согнув пальцы, и Сюэ Ян резко отдергивает руку, когда плавно касаются уже его предплечья. Отдергивает так, будто бы всё проверил и его всё устраивает. Будто бы ему всё равно, будто бы он ничего не чувствует — ни боли от разрываемых внутренностей, ни недоуменного воодушевления и злобы, когда до ушей доносится вздох монаха, сквозящий чем-то, похожим на обреченность. *** В их жизни друг с другом слишком много прикосновений. Слепцы должны ориентироваться на слух, на осязание, на запахи и на вкусы. Сюэ Ян единственный зрячий – никуда не деться от прикосновений, когда подле него двое незрячих, привыкших ощупывать всё, на что натыкаются. Его собственная кожа слишком грубая и шершавая, как необработанное дерево – с тысячей крохотных заноз, что шаркают, ища местечко, где приткнуться. Но Сяо Син Чэнь все равно касается. Бесцеремонно, мимолетно и часто – словно пытается приучить к ласке. Мазок по плечу, по шее, по груди, и с наглостью – по талии. - Это никуда не годится. Давай я завяжу. - Ты же слеп, Даодзан. Неужели даже для слепца мой пояс завязан так очевидно неправильно? – Сюэ Ян пытается смеяться, пытается добавить в тон абсурдной нездоровой веселости, но в его горле пересыхает, когда монах ненароком касается его снова и снова. Перехватывает опоясывающий бока кусок ткани, тянет на себя, развязывая действительно совершенно отвратительный узел, распахивая тёмные одежды на несколько мгновений. Смех тонет в хрипе где-то на дне горла, где-то на нижней части голосовых связок, что уже очевидно устали имитировать совершенно чужой голос. - Я мог бы…и сам. Син Чэнь делает вид, что не слышит – ловко управляется с чужими одеждами, перевязывая ткань максимально крепко и быстро. Это действительно совершенно абсурдно, что слепой подпоясывает зрячего, чьи дрожащие от неведомой боли руки были больше не в силах справиться даже с такой простой задачей. Сяо Син Чэнь ничего не говорит, но легко улыбается, кивает и уходит в совершенно другую сторону их скромного жилища, на пару мгновений задержав руку на чужом плече. Рука Сюэ Яна тянется к собственной груди, проверяя, на месте ли его сердце, которое должно было стремительно проломить грудную клетку.