Ещё один год

А-Цин коротко стучит бамбуковой палкой по деревянным доскам перед собой и подбирается ближе к столу, ведомая ярким цветочным ароматом. Три крохотных шарика на середине деревянной простой тарелки. Сладкие, блестящие, аккуратные. Сяо Син Чэнь всё так же приносит конфеты, но Сюэ Ян больше не ест их. Он не уверен, что вкус сладости всё такой же яркий и желанный. А-Цин же съедает свои конфеты сразу же, как монах приносит их. И ей всегда мало. Стук бамбука повторяется на этот раз прямо по столу, в нескольких сантиметрах от тарелки с сахарным счастьем. Сюэ не смотрит в сторону Слепышки, и взгляд его проходит сквозь всё, но пальцы перестукивают по столешнице, а из низин горла вырывается жесткое и агрессивное: — Моё. А-Цин фыркает: — Тогда почему ты их не ешь? Сюэ Ян не знает. Он просто больше не хочет. Теперь ему мало одной лишь сладости детского лакомства. *** Заклинатели остановились у края крохотного, но густого леса, что стеной разделяет бескрайние болотистые поля и местность с твердой почвой. Крохотный пустой участок поляны, поросший жухлой желтой травой — отличное местечко, чтобы передохнуть после долгого пути. На этот раз ночная охота вышла несколько за пределы окрестностей города И — самую крупную из горных рек уже было слышно, но все ещё не видно. — Погода окончательно испортилась, Даодзан. Нам придется остаться здесь до утра. — Сюэ Ян скинул поклажу с плеч, потянулся всем телом и принялся озираться по сторонам в поисках хвороста для костра. — Мы точно не сможем вернуться до утра? — монах же ощупал ладонью ствол небольшого дерева и опустился рядом с ним на траву, откладывая в сторону своё оружие. Разумеется, он беспокоился о том, как же А-Цин будет перепугана, когда утром не обнаружит заклинателей в их общем доме. Сюэ Ян понимал его беспокойство, но едва ли хотел думать о моральном состоянии Слепышки. С каждым днём она раздражала Сюэ Яна даже больше, чем боль, осевшая во всём его теле. — Звезд совсем не видно, как и луны. Мы скорее заблудимся, чем придём хоть куда-то. Сюэ Ян был голоден, как волк, и нетипичный для этих мест сильный ветер охотно напомнил о том, что ночи с каждым днём всё холоднее и длиннее — совсем скоро наступит зима и охоту придется прекратить. И это, по какой-то чудной причине отзывалось недовольством глубоко внутри, во всё тех же израненных внутренностях заклинателя. В округе оказалось много сухих веток, поэтому развести костёр не составило особого труда для Сюэ Яна — выдыхая облачка пара, он присел на корточки, вытянув вперед руки, чтобы согреть их над высоким алым пламенем. Сяо Син Чэнь молчаливо сидел поодаль, всё так же облокотившись спиной о ствол дерева. Вид у него был истощенный и несколько печальный — схватка с местной тварью, убивающей скот крестьян, отняла у монаха большую часть сил. Та энергия, что осталась, ушла на долгий выматывающий переход по трясине, в которой заклинатели с каждым шагом увязали, как мухи в миске с клейким рисом. — Даодзан, иди сюда. Замёрзнешь же. Голос Сюэ Яна уже давно не пропитан привычной ядовито-сладкой патокой. Он даже почти перестал искажать свой голос при разговорах — Сяо Син Чэнь все равно уже не замечал разницы. Плавный переход от ложного и наигранного голоса к настоящему на протяжении длительного времени идеально усыпил бдительность монаха. — Спасибо, мне не холодно. Сяо Син Чэнь всегда чувствовал себя довольно комфортно в условиях холодных температур — он отдавал А-Цин часть своей одежды, если девчонка неустанно жаловалась на холод. Завёрнутая в лоскуты его длинного одеяния и в старенькое одеяло она все равно умудрялась дрожать и жаться к печке, недовольно причитая. Должно быть, тренировка тела на устойчивость к холоду — это одна из даосских практик. Суровых и созидательных, сродни длительным медитациям. Сюэ Ян не мог похвастаться навыками в чем-то подобном — летом он изнывал от жары, прячась в тенях, как житель тёмного мира, а зимой наравне с А-Цин жался к печке, не боясь обжечься. — Ну не хочешь как хочешь. Я сделаю нам ужин. Со стороны монаха раздалось одобрительное «М-м-м…». Запеченные в прогоревших углях небольшие кабачки — отличная трапеза для изголодавшихся заклинателей. Пока Сюэ Ян готовит, бдительно следя за тем, чтобы овощи не превратились в уголь и не остались частично сырыми, он чувствует, как колкий язык против воли дергается во рту и наружу сыплются слова, отливающие нездоровой веселостью. Он постоянно шутит, ядовито и забавно, абсурдно и непонятно, но Даодзан всегда смеётся. — Перестань. Тебе не нужно так стараться, чтобы развеселить меня. — Развеселить? Что ты, Даодзан, я веселю лишь себя. И усиленно пытаюсь уследить за тем, чтобы наш ужин не превратился в уголёк. Сюэ Ян обманывает себя, раздражается, тычет прутиком подгоревшие овощи с особым остервенением и ощущает, снова и снова, как остатки гноя и дёгтя выливаются с его нутра. Остатки, потому что ничего там больше не осталось, кроме тонкой прослойки легко рвущейся плоти. Сюэ Ян всё еще не понимал ничего, кроме укоренившейся, проросшей проклятыми цветами и их стеблями с колкими шипами мысли: «Я не хочу никуда уходить». Он не хотел уходить, он не хотел покидать Даодзана и раздражающую А-Цин, что так сильно жаждала внимания монаха не меньше самого Яна. Не хотел, чтобы ночная охота прекращалась на зимний период, потому что было что-то умиротворяющее в том, чтобы ходить с монахом по окрестностям в поисках тёмных тварей и возвращаться к утру в их похоронный дом, пропахший сухой древесиной и рисовой соломой. Сяо Син Чэнь неожиданно выдыхает — долго и обреченно, словно бы не было нескольких минут уморительных шуток и историй в исполнении его спутника. Холодный ветер треплет осыпающиеся кроны деревьев и волосы заклинателей, сбивает пламя огня в сторону рук Яна — обжигает, опаляет, но мужчина способен чувствовать только то, что нутро сжимается в тугой комок. Окончательно разорванное, обескровленное, истощенное нутро льнёт к позвоночнику, заставляя Сюэ Яна судорожно выдохнуть холодный осенний воздух. — Даодзан, почему ты печален? — В последнее время я чаще обычного думаю о вещах, которые печалят меня. — Монах поворачивает голову в сторону собеседника, — Что-то не так? Ноги Сюэ Яна подкашиваются, он медленно и молчаливо приближается к сидящему и откинувшемуся на ствол дерева заклинателю — опускается перед ним на колено, смотрит пытливо в белую повязку, за которой, разумеется, всё так же ничего нет. — Даодзан, печаль лишь сильнее истощает, ты не считаешь? Монах приподнимает брови — удивленное, недоуменное выражение лица идёт ему явно больше, чем выражение печальной скорби, словно бы каждую секунду его жизни умирает кто-то ему важный. Лица заклинателей достаточно близки друг от друга, чтобы Сюэ Ян мог внимательнее рассмотреть лицо Сяо Син Чэня. Волосы, лоб, скулы, щеки, подбородок и…губы. Тонкие и бледные губы, как весь Сяо Син Чэнь — целиком и полностью, словно бы созданный из светлого духа, полотна, сотканного тысячей крохотных пауков. Нутро Сюэ Яна рвётся остаточными лоскутами о его собственный позвоночник. Он просто поддаётся навстречу — целует эту полоску губ, вжимая монаха в дерево и сильно сжав его плечо, словно бы знает, что тот растворится, рассыплется, исчезнет. А ведь монах действительно может — разбиться, рассыпаться, на тысячу осколков, на миллионы крохотных песчинок, которые будет уже невозможно собрать. Ни клейким рисом, ни заклинаниями, ни снадобьями. Поцелуй выходит жадным, эфемерно сладким и холодным. -Так вот почему ты никогда не ешь конфеты, Даодзан. — Сюэ Ян отрывается от чужих покорных губ, что не раскрываются навстречу, но и не противятся ласке. Отрывается всего на мгновение, чтобы зашептать, хрипло и тяжело, накапливая ком из остатков своего яда прямо в гортани. — Ты и так сладкий, как утренняя роса. Сюэ Яну кажется, что этот комплимент не сойдёт и для грязного попрошайки, и вкус губ монаха достоин куда большей поэтичности, но ему невероятно тяжело говорить. Сяо Син Чэнь выдыхает, коротко и тяжело, и его губы стремятся навстречу, а пальцы вплетаются в чужие волосы. Он отвечает. Он целует сам и отвечает, медленно, но крепко, успокаивающе. Не позволяет углубить поцелуй и распалиться еще больше, мнёт губы Сюэ Яна и ловит его обескураженный стон. Монах перебирает его волосы — чуть тянет их вниз, путается длинными пальцами и ведет другой рукой по щеке, виску, подбородку. И Сюэ Ян действительно успокаивается — возвращает поцелуй в той же медленной манере и заставляет себя остановиться лишь тогда, когда дышать становится практически невозможно. Разорванное нутро извергает из себя остатки гноя, прозрачного, как слезы зрячих глаз, как вода в горной реке, которую кто-то не подумав назвал не иначе, как «злой рок». Река, что разделяет настоящего Сюэ Яна от этого невозможного, призрачного и хрупкого на вид даосского монаха. Подушечки холодных пальцев оглаживают каждую чёрточку лица Сюэ Яна — Сяо Син Чэнь изучает, наслаждается и довольно хмыкает, его лицо, наконец, озаряет теплая искренняя улыбка. — Ты очень красив. Сюэ Ян закрывает глаза. Рано или поздно Сяо Син Чэнь заметит. Даже сквозь перчатки, сквозь ткань, что у его спутника нет пальца. Заметит, что голос совершенно другой. Заметит, что черты лица даже на ощупь кажутся невозможно знакомыми и отвращающими. Он заметит. Заметит, заметит! И тогда этому началу придёт неизменный конец.