Ещё один год

— Какие у тебя глаза? — Сяо Син Чэнь стирает с чужих щёк холод, осевший на коже яркими алыми пятнами. Сюэ Ян не думает над ответом ни секунды: — Дикие. Большие, светло-карие глаза, что на свету отливали чистым янтарём, посреди которого зияло черное блюдце зрачка. Да, все говорили, что у Сюэ Яна дикие глаза. Глаза одичавшей собаки, что в процессе своей трансформации вспомнила о том, что её далёким предком являлся смертоносный и пугающий зверь, чей вой в ночи наводил страх на всё живое, что было вокруг. Эти глаза были у Сюэ Яна с самого рождения. Но когда же он стал старше, к ним добавились клыки и волосы цвета перьев ворона, словно бы сама природа была согласна со сделанным выбором — творила из подрастающего мальчишки нечто тёмное и зловещее, чему место где угодно, но только не в мире света и тепла. Неотвратимо, подавляюще, с каждым прожитым годом одичавший пёс всё больше и больше походил на волка. — Дикие? — Дикие. Как у дикого зверя. Широко распахнутые или же чуть прищуренные, полные нездоровой веселости или жажды крови — глаза Сюэ Яна просто не могли восприниматься как-то иначе. Монах задумчиво обводит пальцами его подбородок и губы, и Сюэ Ян прикусывает один из пальцев, чуть надавив на него своим проступающим клыком. Он хочет сказать: «Бойся меня. Не подходи ко мне близко, не дари мне ласку», но из горла не вырывается ни звука, потому что невероятно сложно рычать на того, с чьей руки ты теперь кормишься. Сяо Син Чэнь вскидывает брови, и его лицо становится удивленным, но от этого удивления не веет тревогой. Более того, эта эмоция вполне в духе Даодзана — любопытство и интерес невинного ребенка. Он целенаправленно тычет пальцем в чужие зубы. — Открой рот. Сюэ Ян тут же подчиняется, позволяя монаху изучать ряд его зубов. Пальцы осторожно ощупывают клыки, каждый по очереди, и Сяо Син Чэнь неожиданно тепло, едва слышно смеётся. В смехе монаха нет даже намека на настороженность или издёвку. Пальцы покидают рот — заклинатель кладёт руку на макушку собеседника и аккуратно ерошит волосы. — Дикие глаза и очаровательные клычки. — монах задумчиво тянет каждое слово, и с губ его не сползает теплая улыбка, — Однажды я встретил лесного кота, который подходит под это описание. Сердце Сюэ Яна ухает вниз, как тяжелый камень, и он едва успевает сделал осознанный судорожный вдох, прежде чем произнести одно единственное слово: — Даодзан. Тело говорит за него — Сяо Син Чень тут же оказывается опрокинут на пол сильным толчком в плечи. Должно быть монаху больно — он недоуменно стонет, стукаясь острыми лопатками о деревянные доски. Сюэ Ян хочет боднуть его, так же как это бы сделал лесной кот — потереться макушкой о плечо, лизнуть в шею и вот-вот замурлыкать или заскулить, как настоящее животное. Но тело интерпретирует его желания по-своему: мужчина коротко тычется в чужую грудину, выставив руку без пальца на пол, сбоку от чужой головы. — Эй, что такое? — брови Даодзана ползут вверх, удивленно, но не испугано. Сюэ Ян прихватывает зубами край чужого ханьфу и чуть тянет на себя, издавая многозначные фырчащие звуки. Сяо Син Чэню остаётся только потянуть вперед руки, обхватить ладонями чужое лицо, огладить, вплести пальцы в волосы и всё так же недоуменно замереть. Никто никогда не называл черную дворнягу, сильно похожую на волка, так ласково и так неправильно. Но всё закономерно, ведь Сяо Син Чэнь слепец. Слепец, что не мог отличить уродливого, кровожадного и обезумевшего зверя от добродушного, но своевольного кота, просто потому что не видел его — Сюэ Ян фыркает особенно громко в ответ на собственные мысли. Но рано или поздно, монах увидит. Всё же увидит, почувствует, поймёт, ощутит всем своим существом, кого же на самом деле приласкал у себя на груди. Нутро Сюэ Яна всколыхнулось привычной болезненностью — клочки плоти, обезвоженные и от того тряпичные подкатили к горлу, заставляя кратко всхрапнуть. — Так ты и правда лесной кот? — монах ерошит волосы собеседника, улыбается несколько неловко, и, переместив одну руку на чужой бок, притягивает ближе. Касается губами скулы, щеки, подбородка, целует мимолетно и не сопротивляется, когда Сюэ Ян, выпустив из зубов ткань одежды — приникает к его губам. Клыки действительно были большим открытием для Сяо Син Чэня, ведь мужчины ласкались и целовались слишком целомудренно, любовно, словно старые супруги. Сюэ Ян позволял это несколько неохотно, но Даодзан каждый раз осаждал его, подавлял, направлял, потому что не хотел большего. До этого момента нутро босяка никак на это не реагировало. Мысли, обрамленные в тряпичную составляющую некогда истекающего гноем и кровью естества, пульсировали, отдаваясь в затылок тупой болью: Сюэ Ян не был лесным котом. Он не был покладистым, он не был грациозным — дворовые псы покрупнее всегда гонялись за ним, перекусывали тонкокостные лапы, оставляя уродливые шрамы. Сюэ Ян не был котом. Сяо Син Чэнь ошибался. Ошибался, даже когда ощупывал, когда приникал губами к проступающим косточкам ключиц и ласково обводил подушечками пальцев тонкие предплечья, утягивая за собой на их, теперь уже общую кровать. Ошибался, в слепой ласке, которую дарил уродливой псине каждую ночь, прежде чем та засыпала в его бережных объятиях. Ошибался. Как же он ошибался. И как же Сюэ Ян хотел, чтобы эта ошибка была сущей правдой — чтобы переломанные кости зажили, чтобы нутро всколыхнулось чем-то теплым и здоровым, что согрело бы совершенно невозможного человека, что держал его в своих руках. Забывшись в этих мыслях, Сюэ Ян раздвигает чужие губы настойчиво и жадно, приникает ближе, вжимаясь грудью и всхрапывает. Клыки проходятся по губам монаха, но не ранят — лишь слегка царапают нежную плоть, и Сяо Син Чэнь охает, раскрывает рот шире, позволяя увлечь себя в совершенно новое ощущение сплетенных языков, и стучащих друг о друга зубов. Но совсем ненадолго — Сюэ Ян неожиданно охает от боли, когда бамбуковая трость бьётся прямо ему в бок. Слепышка метила в печень, не иначе. — Эй, ты чего это тут разлёгся?! Я услышала шум и вышла посмотреть, а ты тут лежишь! Даодзан выдыхает тяжело и шумно, поэтому А-Цин удивленно приподнимает брови: — Даодзан, и ты тоже? Что этот проказник сделал? Уронил тебя?! Сюэ Ян фырчит практически озлобленно, перекатывается на пол, кладёт руку на ноющий от нехилого удара бок и шипит, но без слов. Он искренне вспоминает о том, что совершенно не чувствителен к боли лишь тогда, когда голос монаха бьёт по перепонкам, заставляя прильнувшую к лицу кровь, наконец, отступить. — Дева А-Цин, мы просто столкнулись. — Ложь Сяо Син Чэня на удивление спокойна и тверда, в его тоне нет и намёка на смущение, но алый румянец на щеках говорит сам за себя. Лёжа всё так же на полу и прижав пятёрню к пострадавшему боку, Сюэ Ян не может сдержать легкой улыбки. — Да он видимо специально на тебя налетел! Чёртов мерзавец. — Девушка бранится, помогая монаху подняться, и тот, недолго думая, протягивает руку Сюэ Яну. Босяку приходится приложить всё своё самообладание, чтобы не опрокинуть монаха на себя, продолжая их маленький сумбур. *** А-Цин слышит их каждую ночь. Стоны, скрипы кровати, прерывистое дыхание, одно на двоих вперемешку с совершенно неуместными, но отвратительно веселыми смешками — Даодзан посмеивается, кратко, судорожно, и смех его каждый раз тонет в череде совершенно иных звуков. Мужчины занимаются любовью каждую ночь. Неловко, путаясь в одеяле и одеждах, в волосах друг друга, в частях тел. Обнимаются, катаются по кровати, трутся друг о друга, соприкасаясь горячей плотью. Как только выпал первый снег, они оба, словно по велению какой-то неведомой силы отгородились от всего мира за створками крохотной комнатушки с тонким одеялом и одной единственной подушкой, набитой рисовой соломой. Сначала А-Цин считала, что ей показалось. Что не может быть так, только не с Даодзаном — добрым, нежным Даодзаном, что пригревал на своей груди каждого, даже самую ядовитую змею. «Мужчины всего лишь забавляются>>- думала девчонка, кутаясь в толстое, в противовес тому, что в спальне одеяло. Но Сюэ Ян — бесстыдный, он всегда тянется к низинам живота первым, вбирает в рот стопорящийся член, срывая с губ Даодзана хрипы, двигает рукой на крепкой плоти и всегда получает ответной ласки сполна — даже больше, столько, что ему кажется, что он каждый раз насыщается ею до краёв. А-Цин затыкает уши ладонями, недовольно скрипит зубами, натягивает крышку гроба, пытаясь закрыться, не слышать всего этого. Но она все равно слышит. Потому что их дом — слишком маленький, чтобы скрыть удовольствие и жар, исходящий из крохотного закутка за ширмой. Переплетение ног и тел, максимально близко, до скованности, до боли трущихся друг о друга членов, до дрожи в руках и сдавленных беспомощных стонов. — Хватит шуметь по ночам! Я хочу спать, а не слушать, как вы развлекаетесь! — девчушка ворчит откуда-то из угла, где стоят плетенные корзинки, плотно набитые сушенными сливами. Сяо Син Чэнь чистит зелено-красное яблоко, вскидывает брови в ответ на реплику А-Цин и проводит остриём ножа по краю большого пальца, недоуменно ахнув. Сюэ Ян вскидывается из-за печи, ненароком ударяя ребром сухого полена по каменному углу нехитрой конструкции, и взгляд его теряется: А-Цин бесстыдно тырит крохотные сморщенные сухофрукты прямо из верхней корзинки, тихонько фыркая и съеживаясь, как воробей, а Сяо Син Чэнь суёт большой палец в рот, обсасывая проступающую кровавую каплю. — А ты закрой уши, Слепышка. И рот тоже можешь свой закрыть. — Сюэ Ян морщится, пропихивает последнее полено внутрь печи и усаживается обратно на пол, вцепляясь взглядом в миниатюрную фигурку девчушки. Если бы А-Цин не разыгрывала из себя незрячую, то она непременно бы ответила на этот взгляд — недовольный, пытливый взгляд светло-карих глаз, впивающийся в неё с ожесточением и немым ожиданием ответного выпада. Сяо Син Чэнь наконец отнимает палец от своих губ, тихо и несколько обреченно выдыхает: — Мы…настолько сильно шумим? Девчушка хмыкает, отходит от корзин со сливами и поднимает голову: — Да! Того глядите всю округу перебудите! — тон А-Цин сквозит осуждением, обидой и крохотной ноткой отвращения, которую оба заклинателя улавливают сполна. Нутро Сюэ Яна шипит и вспенивается, готовое прорости новыми тканями и капиллярами, не иссушенными остатками, а влажными комьями. Он просто не может удержаться: — Что такое, А-Цин? Я отобрал у тебя твоего любимого Даодзана? — капли яда срываются с его языка в тонкой ниточке слюны — Сюэ Ян облизывает губы и хрипло посмеивается, — Не будь такой жадной! Такая маленькая, а уже такая жадная. Взгляд сам собой, без желания хозяина скользит по краю комнатушки, по ветхой раме окна, припорошенной снегом из-за череды микроскопических щелей, и останавливается на монахе, словно бы выискивая одобрения. На лице Сяо Син Чэня одна сплошная скорбь. Порезанный палец все еще кровоточит мелкими обрезанными капиллярами, что низвергают на поверхность объёмные густые капли, но монах уже не замечает этого, оставляя на столешнице крохотные кровавые следы. Нутру Сюэ Яна хочется проследить их путь, слизать каждую метку, добраться до сжавшейся в кулак знакомой ладони и прильнуть к порезу не только языком, но и губами. А-Цин едва ли не рычит, вся всполошившаяся, как опасный маленький зверёк — швыряет на пол бамбуковую палку, стискивает ткань одежды на своих коленях и сдавленно, оскорбленно всхлипывает, не в состоянии найти абсолютно никаких слов на ответ. Конечно же Сюэ Ян знал, куда бить. Он это умел, как никто другой — выпотрошить наружу чужую душу, видеть движения эмоций и мыслей на чужих лицах и вонзать кинжал прямо под сердце лишь парой метких слов. Недовольство, ревность и общая неприязнь к нему, Сюэ Яну, на почве той же ревности читались на Слепышке так явно, что ими можно было жонглировать, как клоунскими мячиками. А её нежная, наивная привязанность к Сяо Син Чэню была, пожалуй, самым опасным из всех возможных орудий, которое можно было с легкой руки пустить в ход. — А-Цин…! — Сяо Син Чэнь выскакивает из-за стола, но беззвучно всхлипывающая фигурка девчонки уже скрылась за дверью, держа свой путь наружу, в усыпанный снегом мир. Сюэ Ян довольно фыркает и ловит монаха за рукав, когда тот пытается скользнуть мимо него следом: — Да брось, она вернётся. Может, хоть будет держать свой язык за зубами. — Заклинатель дергает ткань одеяния, скользит рукой под рукав, касается тонкого запястья и вниз, на ладонь, чтобы зацепить чужие пальцы, поймать капельку крови с подушечки, размазать алыми по белому. Движения Сюэ Яна медленные, плавные, практически эфемерные, с короткими касаниями поверх прохладной кожи. Монах тихо выдыхает, и голос его дрожит: — Это не игра. Нутро босяка встревоженно ёрзает, вбирает часть яда обратно, черствеет по краям — мужчина хмурится от проступающей боли, поджимает губы, сплетается пальцами с Даодзаном и косит взгляд в сторону. Неправильность, отвращение, вина и злоба накрывают, иссушают, возвращают нутро в первозданное состояние за пару мгновений до того, как Сяо Син Чэнь коротко и нежно сжимает пальцы Сюэ Яна в ответ, на этот раз шумно и обреченно выдохнув. Сюэ Ян скалится, косясь на неплотно закрытую входную дверь. Его нутро воет, рассыпаясь чёрными крупинками песка. *** А-Цин вернулась к ужину, продрогшая и все такая же нахохлившаяся, как птица — с яркими красными щечками и подрагивающими сутулыми плечами. Сяо Син Чэнь долго отогревал лицо девчушки в своих ладонях, кутал в одеяло, подталкивая ближе к горячей печке. Он что-то говорил, тихо, вкрадчиво, и А-Цин отвечала на его слова невпопад, фыркая, пряча подбородок в одеяле. Сюэ Ян старательно не слушал, о чём именно они говорили, увлеченный приготовлением ужина. Рис уже вовсю бурлил в чане, пока мужчина добавлял к нему яйца и кусочки тростникового сахара — темно-коричневый кирпичик рассыпался под давлением пальцев, ощущался на коже песчинками и мгновенно растворялся среди беспокойной воды. Уже непосредственно за трапезой промёрзшая на улице А-Цин уминала свою порцию с аппетитом волчицы, прихлебывая сладковатую воду с рисом и вгрызаясь в проварившийся цельный белок. — Не торопись, ты можешь подавиться. — Сяо Син Чэнь обеспокоенно повернул голову на хлюпающий звук. Всё то время, пока А-Цин не возвращалась, монах не находил себе места, ни в мыслях, ни в действиях, и даже сейчас, когда объект беспокойства оказался в тепле и безопасности, аура Син Чэня сочилась тревогой. Сюэ Ян с некоторым недовольством ковырялся ложкой в своей миске, разделяя желток на мелкие кусочки, что все равно не лезли в горло. Тревога и напряжение, исходящие от Даодзана отдавались по всему телу тупой ноющей болью, словно бы Сюэ Ян не иначе как упал со скалы на ничем не смягченную землю. Сяо Син Чэнь был неумолим в своем беспокойстве. Весь день Сюэ Ян жался к нему: перехватывал за плечи, когда они проходили мимо друг друга в доме, целовал щеки и шею, едва ли не вымаливая у монаха хоть крупинку внимания. Но Даодзан, пусть и не игнорировал, но отвечал на ласку скорее по привычке, чем осознанно и заинтересовано, полностью погруженный в мысли о судьбе А-Цин. Сюэ Ян же не беспокоился, совсем. Не смотря на то, что девчонка всегда казалась ему неудачно подхваченной занозой, он прекрасно понимал, что та не настолько глупа, чтобы уйти в лес и замерзнуть там насмерть. — Так как я сегодня готовил, посуда остается на вас. — Сюэ Ян кое-как съедает свою положенную порцию, не испытывая удовольствия даже от сладковатой из-за сахара воды, и быстро выбирается из-за стола. — Я пошёл спать. — На распев сообщает он, притворно устало зевнув и пытаясь всем своим видом не выдать напряжения, что сковывает ноющее тело. Заклинатель осознает, что притворство раскрыто, когда Сяо Син Чэнь поворачивает голову, прослеживая за тем, как босяк уходит. Монах не произносит ни слова, и Сюэ Ян весь съеживается, словно провинившийся ребенок, прячась в комнатке за ширмой. Он падает на кровать сразу же, укладывая руку себе на живот и уперев взгляд в темно-серый потолок. Этот закуток за ширмой временами напоминал Сюэ Яну тюремную камеру в Башне Кои. Крохотное и темное пространство, немного сырости, толстая железная решетка, что здесь не имеет физического воплощения, но там — вполне себе ощутима под пальцами. Это была определенно странная ассоциация. Странная, неуместная, колючая, как шипастые стебли, прочно укрепившиеся во внутренностях заклинателя. Сюэ Ян пробыл в той камере три дня, пока Не Мин Цзуе не отбыл в свою гнилую топь, а Цзинь Гуань Шань выдохнул, позволяя своему бастарду творить то, что должно. Три дня в камере, с пробирающими дрожью звуками капель воды, бьющихся об отсыревшие деревянные доски, в темноте, что расступалась лишь под поступью охранников, несущих перед собой горящие факелы. После более чем недели пути в связке с благородным и лезущим не в своё дело Сяо Син Чэнем, которого все никак не удавалось вывести из себя, эти три дня одиночества казались неумолимой каторгой с чувством тоски и раздражения, природа которых тогда осталась для Сюэ Яна совершенно не понятной. Но он и не придавал значения — зачем, когда в голове оформилась вполне себе четкая цель? Месть. Месть без отмщения. Один монах или другой — какая, собственно, разница? Ощутить разницу Сюэ Ян смог только сейчас. Глухой болью, фантомными страданиями, неуместными ассоциациями и тоскливым одиночеством в кровати, где он больше не мог представить лишь себя одного. Он не причинял прямого вреда Сяо Син Чэню ни тогда, ни сейчас. Изворачивался, кривлялся, словно городской сумасшедший, увиливая и играясь, как делал всегда со своими врагами, но с одним большим исключением: Он должен был ненавидеть Син Чэня. Ненавидеть за тюремную камеру, за проводы на суд, где без вмешательства охочего до власти и могущества ордена Цзинь, Сюэ Ян не смог бы встретить рассвет. Ненавидеть за то, что даже еще имея зрячие, темно-серые глаза, смотрящие чисто и открыто — Сяо Син Чэнь уже был слепцом, не замечающим и не желающим признавать очевидных и таких простых для Сюэ Яна вещей. Сюэ Ян должен был ненавидеть, но он не мог. Еще до проросших во внутренностях стеблей шипастого растения, что разрывали мягкие ткани, что потрошили самое темное, самое отвратительное, что было в Сюэ Яне с того момента, как его душа и сердце посыпались осколками. Босяк, убийца, осквернитель и в целом отвратительное чудовище с именем Сюэ Ян не мог ненавидеть наивного и мягкосердечного глупца, что сначала отвёл его на смерть, а после — пригрел у самого сердца, залечивая глубокие раны. С основной комнаты раздались голоса. Приглушенные, едва слышные — смысл слов и фраз ускользал от заклинателя под пеленой дремы, что постепенно застилала глаза. Сегодня было слишком холодно и тревожно, чтобы сохранять ясность сознания после горячего ужина. Мужчина перевернулся на бок и поджал колени к груди, позволяя себе закрыть глаза. *** Погрузиться в сон всегда немного проще, чем вынырнуть обратно — для Сюэ Яна пробуждение подобно постепенному подъему на поверхность из глубокого темного водоёма. Сначала просыпается тело — россыпь коротких поцелуев на шее, ощущение знакомых объятий со спины и горячего дыхания на затылке. Ноги Сюэ Яна ужасно затекли из-за неудобной позы, и правая скользит вниз, вплетаясь между чужих икр. Ощущение постороннего тепла на коже щекочет сознание, что постепенно сбрасывает дымку сна следом за телом: Сюэ Ян вопросительно мычит и нехотя раскрывает глаза. Сяо Син Чэнь мажет губами по его уху. — Спи. — Шепот пробирает дрожью и пальцы на ногах поджимаются от всполоха огня где-то в районе Даньтяня. Объятия Сяо Син Чэня не только бережные, но еще и сильные, дыхание размеренное, но сердце бьется под лопаткой Яна несколько встревоженно. Очередной поцелуй в шею отдаёт нежным, вязким чувством — таким же сладким, как вода, приправленная тростниковым сахаром. Сюэ Яну не нравится. Жилы шеи кратко поджимаются, босяк сглатывает и часто моргает, не понимая, что это за чувство. Чувство, что так истошно трепещет у него чуть ниже солнечного сплетения, переплетаясь невидимыми нитями ци с налитым болезненным теплом участком между пупком и пахом. — Сложно спать, когда рядом ты, Даодзан. — Это должно было звучать игриво, почти кокетливо, чтобы вогнать такого простого и неискушенного монаха в краску, но Сюэ Ян едва ли узнает собственный голос. Тихий, хриплый, возбужденно-отчаянный. Осознание колет страхом и желанием вжаться в монаха, всем телом, каждой частичкой своей прогнившей душонки. Схватить, не отпускать, дать успокоиться самому себе и может немного партнеру, скрыть всё то, что нахлынуло удушающей волной от какой-то россыпи простых поцелуев и бережных объятий. Сюэ Ян чувствует себя щенком, которым ему так и не удалось побыть. Мужчина выбирается из объятий, переворачивается, чтобы быть лицом к лицу и переплетает свои ноги с чужими, кратко мазнув губами по щеке Сяо Син Чэня. Тот выдыхает, целует губы босяка коротко и ласково. — Давай…будем тише. Сюэ Ян не слушает, но и не шумит — лениво проходится губами и языком по чужому горлу, уделяя особенное внимание кадыку, отводит ворот ханьфу монаха в сторону, посасывает ключицы. Его любимое лакомство — косточки, в которые хочется вгрызться. Сяо Син Чэнь делает глубокий вдох и медленно запрокидывает голову, открываясь навстречу настойчивым ласкам. Их занятия любовью начались не иначе, как элемент общения. То, что нельзя высказать словами, должно обрести материальную форму: Сюэ Ян с тихими смешками вспоминает заалевшее лицо монаха, когда они впервые ласкают друг друга на этой кровати. Медленно, изучающе, с осторожностью, совершая элементарные ошибки, едва ли достойные двух взрослых мужей. Общение, облаченное в поцелуи, слова, нарисованные прикосновениями — каллиграфия на простынях кистями из сплетенных тел. Сюэ Ян был искушен в делах любовных более чем, перепробовавший многое, пока хватало любопытства и запала, но ни одна техника, ни одна любовная утеха с мужчиной или женщиной не приносила ему такого удовлетворения, как едва ли не абсолютно невинные нежности с Сяо Син Чэнем. Даже простая обоюдная мастурбация, которую впоследствии мужчины стали практиковать как основу своего общения в постели, приносила такое удовлетворение, какого босяк не знал никогда. Особая магия, чуждая для этого мира. Чуждая для мира Сюэ Яна. Монах гладит его по шее и плечам раскрытыми ладонями, прихватывая одежду, чтобы стянуть и отложить в сторону спокойными, плавными движениями. Сяо Син Чэнь невыносим в своём равновесии, в своём кодексе, что в жизни, что в постели. Он позволяет напористости Сюэ Яна проявлять себя лишь урывками — словно поток воды, что сбивает разгорающееся пламя каждый раз, как его языки взмывают вверх. Не гасит, не подавляет, но направляет, оставляя лишь черно-алые, раскаленные угли, манящие своим теплом. Это подкупает. Бережливость по отношению к тому, что следовало немедленно уничтожить целиком и полностью — Сюэ Яну не в новинку мысль о том, что он должен быть уничтожен. Изнутри и снаружи, сожран зверями покрупнее, пронзён мечом острее, чем вспышки молний. Всё, что он знал, пыталось его уничтожить, даже он сам. Сюэ Ян тихо фыркает в чужие губы, перехватывая их в поцелуе, и тут же опускается вниз — лижет живот, распахивая ханьфу монаха, прикусывает кожу ниже пупка и, не церемонясь, берет в рот член. Твёрдый, как камень, с капельками проступающей смазки — желания и чувства монаха как на ладони, но тот охает, вильнув бедрами назад. — Подожди! Подож…нгх! Несколько напористых движений губами вверх- вниз, чтобы довести монаха до разрядки — его плоть активно пульсирует в чужой глотке, как живой, но пустой сосуд, не проронивший и капли семени. Сяо Син Чэнь никогда не оставляет следов на постели — это почти раздражает. Нет, не почти. Раздражает. Сюэ Ян отстраняется, облизываясь: — Даодзан, ты можешь кончить для меня хотя бы один раз, как полагается? — хриплый смех с оттенками наигранной обиды мешается со звуком сбившегося чужого дыхания. Монах лежит перед ним, раскрасневшийся и открытый, как развернутый свиток. Даосский кодекс всегда казался Сюэ Яну чересчур строгим — даже четыре тысячи правил ордена Гу Су Лань не могли сравниться с абсолютным помешательством даосских монахов. Длинный ряд вполне обычных и понятных запретов, правил и обязанностей мешался с довольно специфическими. «Запрещается растрачивать семя, что не достигает чрева женщины». Сюэ Ян думал об этом правиле, как о человеке, которому хотелось перерезать глотку. Как именно нужно тренироваться, чтобы достигнуть такого уровня просветления? С кем, как долго? Сюэ Ян не знал, и не хотел знать, но одно понимал точно — Сяо Син Чэнь достиг этого уровня просветления. С лихвой. — Ты… — Син Чэнь долго и тяжело выдыхает, прежде чем порывисто обхватить партнера за плечи и опрокинуть вниз, вжимая в кровать и ловя недоуменные стоны с помощью губ. Монах целует, кусаясь — ощущение легкой боли отдаётся в паху Сюэ Яна ярким жаром, от которого хочется жалобно по-собачьи взвыть. За что, за что же ты, блаженный монах, наказываешь невинного щенка, что однажды выгрызет твоё трепещущее сердце? Доски кровати надрывно скрипят. — Эй, кто это просил быть тише? — Сюэ Ян хрипит, упираясь руками в чужие плечи. Он ёрзает, сдавленно стонет, пытается извернуться, не поддаваясь неожиданно напористым ласкам, но в голове мешается пелена возбуждения, что пульсирует в такт невольных движений все еще крепкого члена монаха на чужой плоти, еще не до конца освобожденной из плена одежд. Сюэ Яну страшно, но ему никогда не нужно больше. Едва голова Сяо Син Чэня опускается на уровень груди, а губы прихватывают сосок — босяк шипит, хватаясь за его плечи до побелевших костяшек пальцев. — Чёрт…! Сяо Син Чэнь вжимается в его бедра и стонет во весь голос. Вот так просто — словно окончательно наплевав на свод своих убогих, педантичных правил. Густое белое семя монаха касается обнаженной груди босяка, оставляя после себя дорожку, контрастирующую с тоном кожи Сюэ Яна. Его же собственное семя пачкает одежду снизу, оставляя после себя липкое ощущение порочности.