utopia

      О том, что Минхо переводят в его группу, Хенджин узнаёт только на второй неделе сентября.       Август тогда шутит с ним злую шутку в виде воспаления лёгких — когда все друзья обгорают на летних пляжах и танцуют на песке под деспасито, Хенджин слушает это самое деспасито в динамиках наушников, лёжа на больничной койке и принимая антибиотики, да еще и первую неделю учёбы приходится пропустить из-за осложнений. В итоге, измученный жизнью и круглосуточной маминой опекой (зато почти здоровый), Хенджин таки является в универе спустя неделю с начала занятий, и вот знаете, лучше бы не являлся.       Девчонки тут и там шепчутся о переведённом с параллели красавчике Ли Минхо, и Хенджин сначала думает, что ослышался, ну или это какой-то другой Ли Минхо, мало ли, сколько их на белом свете бывает, не обязательно любому Ли Минхо оказываться тем самым, с которым встречаться хочется меньше всего.       А потом Хенджин видит его в столовой.       В том, что это тот самый Ли Минхо, сомнений не остается. Он как всегда выглядит слишком хорошо, как и раньше игнорирует верхнюю пуговицу рубашки, носит обтягивающие штаны и зачёсывает волосы на правую сторону. Хенджин уверен, что и пахнет он так же, как раньше — чем-то сладким, терпким и недосягаемым.       Он слышит, как несколько одногруппниц за соседним столом обсуждают его губы и думает, что да, губы у Минхо и правда слишком красивые. А ещё голос приятный, бархатистый — Хенджин помнит его как свой собственный, — звучащий внутри головы слишком отчётливо и повторяющий одну и ту же фразу. Хенджин помнит очень хорошо, хоть иногда кажется, что забыл — но в момент, когда их с Минхо взгляды пересекаются, слышит снова.       «Прости, давай расстанемся». ///       Ходить на пары теперь оказывается настоящим испытанием. Хоть бери да переводись в другую группу, в другой универ, другой город. Минхо мозолит глаза, раздражает сильно, невыносимо просто, аж бесит, потому что оказывается всегда где-то поблизости. Хенджину хочется немного сдохнуть.       Солнце слепит глаза, папка с конспектами тяжело ощущается в ладони, а в воздухе запах выхлопных газов, на которые у Хенджина вообще-то аллергия. Он видит Минхо одного, сидящего на заднем дворе универа, прямо на асфальте, и почему-то — подходит. Минхо выглядит не как обычно: уставшим, с огромными мешками под глазами, и смотрит куда-то сквозь Хенджина мутными зрачками, едва кивая головой. В руках — банка дешёвого пива. Хенджин поджимает губы.       — Привет? — скорее спрашивает. Минхо щурится от солнца, точно кот, и бормочет что-то. Хенджин садится рядом, но на достаточном расстоянии, мелкие камушки впиваются в кожу ладоней, а в голове проносится «Хван Хенджин, что ты делаешь со своей жизнью». Но Минхо какой-то совсем убитый, а у Хенджина всё ещё мягкое сердце. Большое и мягкое, прямо как те игрушки, которые Уджин приносит из торгового центра по выходным. Точно, Уджин — Хенджин вспоминает, что обещал позвонить ему после занятий, потому что тот волнуется. Волнуется, когда его парень задерживается дольше, чем на две минуты.       — Меня кинули, — роняет Минхо, и всё немножко становится на свои места. Он делает несколько глотков пива и облизывает губы. — Мы встречались пять месяцев, а сегодня он позвонил и сказал, что всё кончено. Вот так просто. Дерьмо какое-то, — он поднимает лежащий рядом камушек и кидает, но тот отлетает всего на пару метров. — Не предупредил, не намекнул, не поговорил, — поставил перед фактом. Вышвырнул, как старую игрушку, понимаешь?       Хенджину хочется громко смеяться. От ироничности самой ситуации и того, что из всех людей именно ему пришлось это выслушивать. Он достаёт из кармана мобильник и хмурится двум пропущенным на экране. Палец зависает над знакомым именем с сердечком. Он смотрит, как Минхо снова глотает пиво и снова быстро облизывает губы; порыв ветра поднимает его каштановые пряди вверх и опускает уже в беспорядке; рубашка немного съехала с плеча, оголяя ключицу. Экран гаснет.       — Зачем ты мне это говоришь? — выдавливает Хенджин; слова даются с трудом и встают комом в горле.       — С тобой было лучше, — вдруг говорит Минхо.       Хенджин смотрит на него тупо, не моргая, а пальцы сжимают телефон сильнее. Минхо отставляет почти пустую пивную банку и придвигается ближе, в один миг разрушая хрупкую построенную Хенджином стену между ними.       — А тебе?       — Что?       — Тебе со мной? — говорит медленно, растягивая гласные; запах пива доходит до Хенджина вместе с теплом его дыхания, а глаза находят чужие — глубокие чёрные омуты. Хенджин помнит, как любил считать в них отблески звёзд, как кончиками пальцев чувствовал мягкость ресниц, помнит, какая на ощупь его кожа, почему-то продолжает помнить многое, чего давно стоило бы не. Взгляд опускается на маленькую родинку на крыле носа, а потом — совсем некстати — на влажные губы.       — Нет.       — Врёшь, — Минхо по-кошачьи улыбается и прячет усмешку, отстраняясь и позволяя Хенджину немного расслабиться, но — быстро передумывает.       Целует порывисто, жарко; обхватывает сначала верхнюю губу, затем нижнюю, и смотрит в глаза, пока опешивший Хенджин ловит воздух, а потом неожиданно для самого себя — отвечает. Минхо, кажется, мурлычет в поцелуй и сразу же запускает в разомкнувшиеся губы язык. Рукой притягивает за талию ближе, совсем вплотную, и зажимает в объятиях. По коже мурашки.       Солнце слепит глаза, папка с конспектами валяется где-то забытой, а в воздухе запах выхлопных газов. Они с Минхо целуются посреди заднего двора универа, сидя на асфальте; чья-то любопытная пара глаз наверняка их заметила, а то и того хуже. Хенджин старается не думать. Это не сложно, потому что все мыслительные и не- процессы прямо сейчас отказываются фокусироваться на чём-то, что не Ли Минхо.       Хенджин приходит в себя первым. Одёргивает руку, которая каким-то неясным образом оказалась у Минхо в волосах, и растерянно смотрит по сторонам. Сердце — где-то в горле; бьёт пульсом в ушах, неприятно, а лицо, наверное, похоже на красный фонарь. Минхо смотрит куда-то в пол и не двигается.       — Мне пора, — Хенджин вскакивает, хватает конспекты и лежащий рядом мобильный — руки не слушаются и дрожат; во рту привкус дешёвого пива из железной банки, который совсем не кажется отвратительным.       — Приходи на наше место. Вечером.       — Нет, — обрывает слишком поспешно, отводя глаза.       — Хенджин…       — Я не приду.       Хенджин разворачивается спиной и уходит настолько быстро, насколько позволяют ему ноги, сдерживая мысль обернуться. В груди жжёт и давит тяжестью, притягивая к земле. Сентябрьский ветер заползает под рубашку и шелестит кронами деревьев над головой, будто пытается о чём-то рассказать; Хенджин пинает несколько камней на обочине и только сейчас замечает, что телефон на беззвучном разрывается звонками с одного-единственного номера, помеченного сердечком. Внутри что-то ломается. Уджин волнуется и наверняка начнёт отчитывать, как только Хенджин появится на пороге. Но это, конечно, не всерьёз — потом обнимет, пропустит волосы сквозь пальцы и скажет, что любит его больше всего на свете. Как всегда.       Хенджин смотрит на экран ещё пару секунд, затем отключает телефон и вытаскивает батарею. Глаза слезятся, наверное, от аллергии.