utopia

Дизартрия (анартрия) — нарушение произношения, возникающее вследствие поражения нервной системы.

      Феликс замечает странного мальчика случайно, помогая другу расклеивать объявления в паре кварталов от своего дома. Тот сидит на одной из скамеек детской площадки, обхватив себя руками, и раскачивается из стороны в сторону. Взгляд его не сдвигается с одной точки, и Феликс тоже замирает на несколько секунд, издалека разглядывая тощую фигуру, — пока Джисон не дёргает за рукав куртки и бросает нетерпеливое «пошли уже». Феликс скользит взглядом по тёмной толстовке парня, спортивным штанам, думая о том, что в такую погоду явно стоило приодеться теплее, если не имеешь планов слечь с пневмонией, но повинуется, берёт из чужих рук новую порцию листов и сдерживает в себе желание обернуться, шаркая подошвами по асфальту. Из ниоткуда пришедшая жалость не даёт покоя, но растворяется так же быстро, как возникла — вытесняется из головы Феликса уже спустя час вместе с мыслями о странном мальчишке. /       Ровно до того момента, когда они с Джисоном возвращаются в этот район снова, спустя пару недель.       Погода сегодня значительно теплее, а на детской площадке, голося на всю округу, резвятся чьи-то отпрыски. Феликс действует уже заучено, на автомате мажет клей и лепит бумажки, иногда поглядывая на детей, и даже немного приоткрывает рот, когда замечает знакомую толстовку. Паренёк сидит на той же скамейке, обхватив себя руками и раскачиваясь вперёд-назад, и у Феликса дежавю. Он старается выполнять привычное «размазать–приклеить», но баночка с клеем валится из рук, а листки разлетаются. Феликс матерится. Джисон смеётся и, кажется, какие-то шуточки отпускает, которые летят мимо ушей — Феликс глаз не спускает с парня, словно тот вот-вот сдвинется с места, но ничего не происходит.       Тёмные пряди треплет редкий несмелый ветер, спина сгорблена, голова опущена. Остальным словно совсем дела нет — дети бегают возле, не замечая и не уделяя и минуты внимания. Будто и не видят вовсе.       У Феликса внутри что-то колется и переворачивается. Чувство, уже знакомое, разрастается в интерес и любопытство, а ещё желание защитить то хрупкое, ломкое, совсем непрочное. Феликс отчего-то уверен, что нужно. /       Он возвращается на следующий день, уже в одиночку. Смотрит издалека на худое сгорбленное тело, на тёмную, наступающую на глаза чёлку, из-за которой лица совсем не видно, но подойти не решается — вместо этого проходится по округе, невзначай расспрашивая соседей и местных ребят о чуднóм пареньке.       Того, как оказывается, зовут Чонином, если формально, а по сути «эй, ты».       Феликс глотает раздражение и возмущение детской жестокостью, когда наблюдает со двора, как несколько ребят кидают в спину Чонину горсти песка. Тот словно бы не замечает, водит подошвами ботинок по земле, вырисовывая что-то, стирая, и кажется что-то бормочет. Феликс сосредотачивается на движениях чужих губ наверное слишком сильно, и уже не контролирует, как пропускает мимо часть рассказа пожилой женщины, живущей по-соседству. Внимание привлекает лишь странное, чужое и незнакомое слово, слетевшее с её губ.       Дизартрия.       Оно бьёт по ушам нескладностью, выпадает из контекста, не вяжется с привычным описанием обычного подростка. Видимо тогда Феликс окончательно понимает и убеждается в том, что Чонин не обычный. /       Чонин говорит смазанно, не выговаривает согласные и шепелявит, и порой разобрать слова становится почти невозможно. Это похоже на речь маленького ребёнка, едва научившегося говорить, но у Феликса двое младших за плечами, поэтому он знает — нужно привыкнуть. Поначалу, правда, от неловкости потеют ладони, взгляд бегает из стороны в сторону, но Чонин улыбается как-то очень светло и радужно, превращая мутную осень в пестрящую красками весну вокруг (и внутри).       Чонин и вправду не обычный, и дело совсем не в каких-либо физических отклонениях, а где-то глубже. Чонин по-другому смотрит, видит, чувствует всё окружающее, будто бы они с Феликсом живут в мирах совсем разных и друг на друга не похожих.       У Феликса мир — серые коробки зданий, подёрнутые утренним туманом, промозглый моросящий дождь и ветер, пробирающий до костей. У Чонина — тихий шелест листьев на асфальте, играющие причудливыми бликами на крышах домов солнечные лучи, хоть и редкие, но оттого ставшие чем-то особенным и дорогим, шёпот ветра в кронах высоких деревьев и небо, тёмное небо, нависающее сверху безразмерным матовым полотном, пугающим и завораживающим одновременно.       Чонин наслаждается мелочами, рассказывает о них взахлёб, запинаясь и сглатывая половину букв, и блестящими глазами смотрит на Феликса так, будто он единственный в этом огромном мире сможет понять.       Феликс старается. Правда старается, но в очередной раз, променяв нудные занятия университета на компанию Чонина, слушая его сбивчивую неясную речь (кажется, что-то об отражениях в лужах), не может вникнуть в суть. Только смотрит, отмечая пятна румянца, ещё не до конца сошедший детский пушок на щеках, длинные, густые ресницы и то, как при улыбке верхняя губа младшего превращается в совсем тонкую полоску. Чонин восхищается каждой мелочью в окружающем его мире, приходя в искренний восторг. Феликс познаёт, изучает все мелочи в Чонине и однажды думает, что тот мог бы стать его маленьким миром. /       Встречи приходится перенести в комнату младшего, потому что конец ноября радует первыми морозными ночами, а выходящее днём солнце поднимает температуру едва ли до плюс пяти. Чонин трёт и без того покрасневший нос, ледяными руками хватает руку и тянет хёна наверх, в квартиру. Феликс волнуется, наверное, сильнее, чем следует, приглаживает жёсткие от мороза волосы и улыбается как можно милее, кланяясь на пороге квартиры. Мама принимает тепло, улыбается глазами-полумесяцами и идёт на кухню готовить чай для «того самого Феликса, о котором её сын говорит даже во сне».       Комната Чонина пахнет зимой и ореховой пастой. Стены увешаны плакатами с какими-то аниме, стол завален тетрадями и учебниками — обычная комната типичного подростка. Необычной её делает только присутствие самого Чонина, впопыхах заправляющего кровать и, так и не получив нормального результата, закидывающего всё сверху подушками.       Он выглядит совсем по-домашнему в приглушённом свете, сидящий среди разноцветных подушек, с растрёпанными волосами и красными пятнами на щеках (точно от мороза). Феликс присаживается рядом и в открытую разглядывает.       У Чонина глаза тёмные-тёмные, блестящими бусинами глядят из-под пушистых ресниц, а губы влажные и розовые, которые очень хочется       поцеловать.       Глупо. Глупо, глупо и неправильно, думает Феликс, отводя взгляд в сторону, на улыбающегося с плаката Кагами. Под рёбрами словно огромное море, вышедшее из берегов и не дающее сделать вдох, заполняет все пути солёной водой. Та просачивается в каждую клетку, рвёт напором изнутри и приливает к берегам, собираясь небольшими каплями в уголках глаз.       Мама появляется совсем не вовремя, заходит без стука, и Феликсу становится невыносимо стыдно, хотя ничего, выходящего за рамки, он так и не сделал. Не сделал, хотя хотел.       Они снова болтают целый вечер о разном; Чонин, как принято, показывает альбомы с детскими фотографиями, прошлогодний гербарий, самодельные открытки и ещё кучу всякого, позволяя узнать себя ближе и лучше. Феликс слушает теперь внимательно, не упуская ни слова, но временами всё же подвисает на припухлых губах дольше положенного, тут же себя одёргивая.       Он не замечает, как за окном стремительно, уже по-зимнему быстро темнеет, а день подходит к концу. От предложения мамы остаться на ночь Феликс вежливо отказывается и обещает обязательно прийти ещё, хотя Чонин всё равно дует губы и куксится, как ребёнок.       В прихожей они остаются уже вдвоём. Чонин зачем-то тоже одевается, мол, хёна проводить, хотя провожать скорее его самого нужно потом обратно до квартиры, чтоб не волноваться. Феликс сдаётся, натягивает младшему шапку пониже, шарф потуже, пока тот смеётся, показывая небольшие ямочки, и дразнится.       На улице морозный воздух освежает и щипает за нос; Чонин тянет за рукав, останавливаясь под ближайшим фонарным столбом, и говорит о звёздах, пара из которых уже виднеются на тёмном небе яркими точками. Чонин говорит о ярких звёздах и млечных путях, даже не подозревая о том, что он ярче их всех. Чего стоят только глаза: Феликсу кажется, что они правда без дна — настолько глубокие и бесконечные, отражающие свет уличного фонаря словно ещё одну маленькую Вселенную.       Феликс засматривается и упускает момент, когда чужие глаза становятся ближе. Намного ближе, чем было когда-либо допустимо.       Чонин оставляет короткий поцелуй на щеке и говорит что-то, что Феликс не может разобрать, но понимает как-то подсознательно. Может быть потому, что чувствует сейчас то же самое.