Прекрасный цветок Канашими

*BTS — Rain*       Всё те же длинные коридоры с огромными окнами. Всё тот же школьный двор, в котором я проводил все свои перемены за разглядыванием голубого неба с проплывающими на нём облаками. Тогда я мечтал о счастье. Имею ли я его сейчас? Наверное, да.       Эти коридоры и классы напоминают мне о прошлой жизни, больно цепляясь за моё сознание. Эти воспоминания желают остаться в голове навсегда. «Пока смерть не разлучит нас…» Я ведь помню всё, помню каждого, кто издевался и насмехался. Я прикрыл глаза, стараясь избавиться от навязчивых образов-пережитков. Это уже не должно заботить меня. Я больше не тот человек.       Выдох.       Открыл глаза.       — Четыре ученика зачислены в одиннадцатый класс, — протараторил завуч, передавая наши документы директору.       — Да, спасибо, господин Чхве, — поблагодарила его директор, немолодая женщина, и тепло улыбнулась. — Отныне, молодые люди, наша школа — ваш второй дом. Рада сказать вам: «Добро пожаловать!».       Раньше она никогда мне не улыбалась. Она тоже унижала меня. Я помню, как она тихонько, исподтишка добавляла своё гнусное «собака» каждый раз, когда ей приходилось обратиться ко мне. Это веселило всех в округе, кто мог видеть и слышать ненавязчивую «присказку» директора. За что она так говорила? Поймёт любой, не будучи дураком: старая одежда никому не прибавляет в популярности.       Меня замутило от этой наглости, пошлости и продажничества. Я не отвечал ей тогда — не ответил и сейчас, скривив уголок губ набок в попытке выдать ответную улыбку.       Действительно, забавно, посмотреть на неё сейчас — увидеть ангела во плоти. Но вспомнить её язвительные укоры — мегера из преисподней.       Но сейчас, сейчас перед ней стояла не та самая «собака», а богатый презентабельный молодой человек с тремя своими друзьями.       Хотелось плеваться от отвращения.       Выйдя из её кабинета, мы все почувствовали немалую долю облегчения. Первый пункт выполнен с успехом.       — А она очень гостеприимна, ты заметил? — я, вновь скривившись, скосил взгляд на Чимина, что шёл рядом.       — Ещё бы, — он самодовольно улыбнулся. — Она не могла устоять перед той суммой, что мы внести в фонд школы.       Четыре пары каблуков от туфель одного очень известного прет-а-порте бренда тихо и дорого стучали по затёртому напольному покрытию.       Сегодня коридор был пуст. Завтра — обещал наполниться шумом и громким смехом учеников. Этот понедельник обещал быть восхитительным.       Идя по старым школьным коридорам, я чувствовал, как преобразился. Всё вокруг казалось теперь слишком странным и непривычным, а ведь всего три месяца назад я мышкой крался по этим коридорам и не думал ни о чём кроме того, чтобы исчезнуть с посторонних глаз побыстрее.       Пустой школьный двор отозвался в груди какой-то давнишней болью. Серьёзно, прошло всего три месяца, а мне казалось, что несколько трудных лет.       Деревья вишни, высаженные по периметру школьного парка, всегда мне нравились. И сейчас они умиротворяюще шелестели, создавая атмосферу спокойствия и защищенности. Только вот нелепые столики и лавки под ними портили весь вид, и это огорчило меня.       Взгляд скользнул в самую крайнюю сторону. Отсюда даже видно не было, но я точно знал, что там, за тремя-четырьмя вишнями скрывается покоцанная, избитая временем скамейка и изломанный стол.       Это был мой стол. Там меня несколько раз избивали одноклассницы просто из-за того, что у них было плохое настроение. Одни из этих побоев были настолько существенны, что мне сломали палец и исцарапали левое плечо до мяса. Это было классе в пятом, и это были мои последние побои на этой лавке и за этим столом. Больше я туда не ходила. Я боялся.       — Миленько, — констатировал Джин, будучи не в курсе того, о чем я сейчас вспоминал.       — Миленько, — повтóрил ему я, отвлекаясь от мыслей и направив своё внимание на чудные вишни.       Тактичный Джин, наверное, догадался о чём-то по моему лицу и пообещал:       — Наше место будет вон там, — он указал на центральный столик.       Я не смог сдержать улыбки:       — Хочешь позариться на место О Сехуна?       Едва успев заметить, как неприятно его имя звучит, я получил ответ.       — А почему нет?       Что ж, я был совсем не против.       Постояв еще пару секунд, мы, не сговариваясь, отправились на школьную стоянку. Там, поблёскивая, стоял наш чёрный новенький ягуар.       Эту машину мы купили для Юнги, ведь только он умел водить авто. И, между прочим, именно он смотрелся лучше всех за рулём этой тачки.       Поразительно, что могут делать деньги. Дня не прошло с тех пор, как мы вернулись в Южную Корею. А мы уже зачислились в школу, купили автомобиль и квартиру.       Кстати, последняя, по иронии судьбы, оказалась совсем не далеко от жилища О Сехуна. Я был бы рад и обычной, но этот выбор ребят просто поразил меня.       Квартира была просто гигантской. В её панорамные окна, открывающие вид на сверкающий ночными огнями Сеул, можно было смотреть вечно — именно так выразился продавец. И это удовольствие стоило столько, что цифры-то такие дети узнают только в средней школе.       У меня никогда не было даже сотой части этих денег, поэтому меня временами тревожило, что за всё платили парни. Но каждый раз, когда я высказывал свои волнения вслух, ребята раз за разом пытались переубедить меня. Они говорили, что гораздо более важным является то, что я решился проделать вместе с ними этот путь от начала до конца.       Пока мы ехали, я, вновь поглощённый мыслями, тихонько глядел за каждым из друзей. Внутри меня засело необычайное теплое чувство, ведь я мог положиться на любого из них. В этом мире было по крайней мере три человека, которым было не наплевать на моё существование.       Щемящее чувство где-то в груди переросло в настоящую лихорадку чувств, когда я вошёл в квартиру. Мы, очень уставшие и желающие поскорее добраться до кроватей, замерли на пороге от восхищения. Тёмный мрамор глянцевым морем простирался по полу, исчезая за поворотами и устремляясь к окнам — а они действительно были потрясающими.       Пожалуй, у кого-нибудь даже могла развиться боязнь высоты, если бы ему пришлось стоять на краю у окон слишком долго и слишком часто. Именно такой вывод сделал я, когда оказался на кухне.       Когда я открыл дверь в ванную — во всяком случае, я полагал, что там должна была находиться ванная — мне на секунду показалось, что я ошибся помещением.       Белый потолок-купол подобно половине полой жемчужины возвышался над глубоким бассейном с насыщенно-синей водой. По периметру бассейна стояли молочно-белые диванчики. Я присел на один из них и откинулся назад, стараясь унять накатывающую сонливость.       Мой взгляд притянула шикарная люстра из хрустальных ракушек. Залюбовавшись ею, я чуть было не уснул.       — Как ты? — нарушил моё уединение Джин, садясь рядом и принимая ту же полулежачую позу, что и у меня.       — Устал немного, — ответил я, переводя свой взгляд на него.       Высветленная до цвета нежнейшего пломбира чёлка спадала на тёмные глаза парня. Эти глаза иногда выражали и радость, и печаль, и равнодушие. Но я знал, что очень глубоко внутри Джина тлела ненависть к О Сехуну.       Джин добрый и, в целом, не мстительный человек, и он не врал, когда упоминал иногда, что не умеет обижаться. Он злился. Молча, долго злился. Ведь ему больно и грустно не меньше, чем другим.       Если я видел его яркую улыбку, то знал, что за ней всё равно скрывается глубокая печаль. Эта улыбка — лишь ничего не значащая штора, а за ней — гроза и буря. И пусть мы видим лишь пеструю штору, наэлектризованный воздух и шум мы всё равно чувствуем и слышим.       Была ли у Джина причина для ненависти? Была. Были.       У Джина, как у любого, была куча планов на жизнь. Он мечтал воплотить их. Его хрустальные мечты были бесцеремонно схвачены и разбиты о каменный пол в спальне этого ужасного человека. Как бы это ни звучало, ему обломали крылья. Его надежды смяли и выкинули. Потому в его сердце затаилась злоба. Месть стала его целью.       Тяжело. Я прикрыл глаза и закинул голову назад. Тяжело думать об этом. Я жутко хотел спать, но сделать это было тяжело также, как когда мачеха перед сном заорала, что хочет убить меня. А мне ведь было всего девять. Я не мог сомкнуть глаз несколько дней.       Я вспомнил это чувство беспомощного страха и его отголосок напугал меня. Я не должен был теперь переживать это вновь. Я должен отпустить, потому что теперь у меня новая жизнь.       — Воспоминания давят, да? — тихо, вопросом, которому не нужен ответ, проявил Джин своё участие.       До чего же дурацкое слово — воспоминания. Зачем мы не можем стереть себе память? Почему люди обязаны страдать из-за фантомов прошлого?       — Давят, давят, передавят, — вклинился Чимин, присоединяясь к нам.       Он протянул каждому по бокалу вина.       Он ведь тоже совершенно особенный человек. Такой спокойный, прямой и острый на язык. Это по-своему странно, но он, казалось бы, так часто смеётся, но ему так редко смешно. Такие слова могут показаться чересчур наигранными, но, а что, если это правда? Он много думает и никого не подпускает к себе слишком близко. Не так, как дворовый пёс, разумеется. Близко к себе внутреннему, искреннему и нежному.       Постороннему человеку это сначала непременно покажется лицемерием. Но если он попытается хоть немного разобраться в нём — откроет для себя надёжного друга, на чьё плечо всегда можно опереться без вопросов.       Чёрт, знаете, он любит разговоры по душам тёмной ночью. Любит болтать о том о сём, когда ему не спится. Любит смотреть на море. В Майами я часто заставал его сидящим на подоконнике и бездумно глядящим на гигантскую луну. Я уверен — он каждую ночь проводил так и лишь под утро отправлялся в кровать.       Трудно смеяться, когда не весело.       Я уставился на картину перед собой. На ней было живыми мазками написано море. Эти волны, такие прекрасные, с белыми гребнями пены, казалось вот-вот выплеснутся с холста. Такие свободные от всего.       Ненароком подумалось: «Стать бы волной»…       В кресле под картиной сидел и Юнги, который, пригубив вина, произнёс:       — Выглядишь паршиво.       Я не стал жаловаться, что мне сегодня все пытаются сказать об этом.       С Юнги такие разговоры не прокатывали. Его корона всегда при нём. Из энного количества собеседников эта железяка по умолчанию выбирала Юнги. Один лишь его взгляд — и люди начинали отмалчиваться, смущаться, увиливать или просто обрывали разговор. Только на нас он смотрел, как на близких, на равных.       Конечно, самовлюблённости у него — хоть отбавляй. Даже сейчас сидит по-королевски, поправляет свою чёлку изящным движением с неземной грацией. Выглядеть неряшливо — хуже не бывает.       Но он заботится о нас. Заботиться о близких — его действительная страсть. Он разобьётся в лепёшку, но людей, которые ему дороги — защитит. Ну, а чтобы стать дорогим человеком для Юнги, соответственно, нужно пройти через огонь, воду и медные трубы.       Ещё Мин Юнги — ну просто король пафоса. Стоит ему появиться хоть где-нибудь — всё внимание будет приковано к нему и только к нему. И ведь засранцу нравится это.       Мин Юнги не обижается, не грустит. Азарт — вот что чувствует он от затеянной нами игры. Жажда мести горит огоньком жизни в его глазах. Раздавать старые «долги» — вот что предпочитает этот парень.       — В таком случае, я пойду отдыхать, — сказал я, вставая с дивана.       Тёмное вино в моём бокале заволновалось. Алая жидкость, будто кровь, заколебалась в преддверии чего-то.       Я взглянул на часы. Было не так уж и поздно — едва десять.       Этот тяжёлый день выкачал из меня все силы. Я сбегал от ребят, стремясь оказаться в одиночестве.       Моя комната встретила меня темнотой, тишиной и прохладой. Я закрыл за собой белую дверь и упёрся головой о белую стену.       На мгновение прикрыл глаза. В этом доме было слишком много белого, но этот цвет чистоты нравился мне.       Я выпрямился, глотнул вина. Терпкий вкус приятно грел губы.       Ногам было приятно ступать по дубовому паркету. Глаза различили стены, покрашенные в оливковый цвет, множество картин, украшающих их, белое и, наверняка, мягкое постельное бельн.       Я уже был влюблён в эту комнату.       Я присел на пол у кровати и стал крутить бокал между пальцев.       Тишина и спокойствие гасили головную боль.       Я сидел так и думал некоторое количество времени, пока не кончилось вино.       Я поднялся и отставил бокал. Зачесав волосы назад, я — как бы сильно мне не хотелось упасть на кровать и провалиться в сон — смело отправился на балкон. Желание увидеть вечерний Сеул подгоняло меня.       Я открыл дверь и замер от свежести воздуха и красоты открывшегося пейзажа. Прожив здесь шестнадцать лет, я даже не представлял, что Сеул так красив.       Тысячи ярких огоньков освещали его, с высоты семнадцатого этажа напоминая звёздное небо. А проезжающие внизу машины были похожи на маленькие кометы.       Лёгкий ветер коснулся моих волос и защекотал нос. И куда только он спешил? Будто у него есть какие-то дела? Будто есть у него что-то, кроме грусти и прохлады?       Печаль охватила меня своими лапами. Наверное, она появилась из-за слабости и усталости. Точно не из-за воспоминаний, ведь так?       Нет, нет у меня больше воспоминаний.       Просто усталость.       Я вновь посмотрел вниз и улыбнулся. Так красиво.       И я счастлив. Счастлив, что я теперь здесь. Счастлив, что всё хорошо.       Вернувшись в комнату, я ощутил приятное тепло, которым окутала меня кровать, как только я упал на неё.       Пустой потолок напоминал холст, и я поклялся придумать и изобразить на нём самую прекрасную картину в мире. И пусть она будет только в моём воображении. Это будет мой шедевр, который я придумаю одной тёмной ночью и который станет моим секретом.       Слегка смяв пальцами простынь, я провалился в сон.