Розовый самый тёплый цвет

      – Какого хуя?       Намджун прошёл мимо Юнги, который развалился на диване, приклеив глаза к экрану большого телевизора, и направился на кухню.       – Что случилось? – поинтересовался Намджун и засунул целую горсть хлопьев в рот прямо из коробки, подходя к Юнги.       – С каких это пор они начали выпускать на сцену зародышей? – спросил Юнги. Намджун направил свой взгляд в сторону телевизора и увидел молодо выглядящего парня с розовыми волосами и пухлыми щёчками, принимающего награду и смущённо улыбающегося.       – Ты имеешь в виду его? – он показал пальцем на экран и разбросал крошки от хлопьев по полу.       – Ты видишь ещё каких-нибудь молокососов здесь? Да, Намджун, я говорю о нём. Кто, блять, он такой? – Юнги проворчал с отвращением, всё ещё пялясь в ящик. Намджун хихикнул, и Юнги повернулся в его сторону, поднимая бровь.       – Хён, перестань, – Намджун улыбался, как будто Юнги сказал что-то убийственное. Старший уставился на него. Улыбка Намджуна сползла с его лица, и глаза открылись настолько широко, что можно было подумать, будто они выпрыгнут в любой момент. – Ты просто не можешь не знать его, – Намджун всё ещё не мог поверить в происходящее.       – Разве похоже на то, что я знаю грёбаного детсадовца, Намджуни? Я в душе не ебу, кто этот щекастый младенец, – Намджун нахмурился.       – Это Пак Чимин, хён. Буквально один из самых горячих новичков на сегодняшний день. Ты реально не знаешь его? Ты сто процентов видел его где-нибудь, или скорее всего слышал его голос. Этот ребёнок на самом деле не так плох, – он усмехнулся. – И опять же, я не знаю, как часто он использует автотюн, но звучит достойно.       Юнги снова повернулся к телевизору:       – Он и правда хорош? – Юнги случайно произнёс вслух.       – Ну, да, – ответил Намджун, удивившись, что всемогущий Agust D будет хоть как-то заинтересован в каком-то айдоле-новичке. – Тебе бы не помешало послушать его как-нибудь. Он к тому же замечательный танцор, я слышал, – он пожал плечами и съел ещё одну горсть хлопьев.       Юнги посмеялся, не отрывая глаз от Пак Чимина, который нервно кланялся и благодарил всех за награду.       «У него неплохой голос», – подумал Юнги, слушая речь этого ребёнка о том, какая это честь для него – получить эту награду.       – Подожди, сколько лет этому мелкому? – спросил Юнги своего соседа, который теперь сидел на другом конце дивана.       – Он не ребёнок, хён. Я знаю, что он выглядит достаточно молодым. Но мне кажется, он на два-три года младше тебя, – Намджун достал свой телефон, чтобы проверить страницу Пак Чимина в Википедии, и кивнул головой. – Ага, написано, что ему двадцать два.       – Ха, выглядит на пять.       Намджун улыбнулся:       – Ты даже не видел, как он танцует, хён. Поверь мне: ни один пятилетка не сможет так двигать бёдрами, чёрт.       Юнги взглянул на него.       – Я думал, ты только «слышал» о том, как он хорош в танцах, - он сказал и удивлённо посмотрел на Намджуна.       Намджун поднял руки вверх, сдаваясь.       – Я не обязан тебе ничего объяснять, – он сказал, встал с дивана и пошёл наверх в комнату.       Юнги помотал головой.       – Пиздюк, – пробубнил он. Кто сказал, что Мин Юнги нужен сосед, особенно тот, кто ломает вещи стоимостью лёгких, продаваемых на чёрном рынке? Но как бы сложно ни было это признать, ему нравился малой. Он был для него и партнёром, и лучшим другом, и одним из тех людей, которых Юнги был не против терпеть. Младший просто понимал его так, как никто другой. Намджуна не бесило, когда Юнги врывался к нему в комнату посреди ночи и будил его, чтобы сказать, что , бессонница Юнги достигла своего пика. Его не бесило, когда Юнги был той ещё сукой на протяжении нескольких дней писательского кризиса. Его не бесило, когда Юнги очередной раз являлся центром скандала, и всегда был на стороне старшего при любых обстоятельствах. Юнги был счастлив иметь такого друга и партнёра, как Ким Намджун, хотя он никогда не ожидал этого. Это было не обязательно. Младший уже знал, насколько Юнги ценил его, так как они прожили вместе почти семь лет, и Юнги выгонял его только два раза.       И всё же, жизнь с Ким Намджуном имела свои отрицательные стороны. Сломанные вещи и философское дерьмо в четыре утра – это только начало, но Юнги привык к этому. Настоящая проблема заключалась в том, что в последнее время Намджун чувствовал себя одиноким и редко держал свой рот закрытым, говоря о том, как он хотел любить и быть любимым. Это раздражало, главным образом имея в виду тот факт, что у Намджуна уже был тот особенный человек, однако парень не замечал этого. Юнги был расстроен нуждой его друга в любви; он думал, что любовь не была чем-то необходимым, чтобы быть счастливым, и он знал, что Намджун бы с ним согласился. Поэтому изменения в образе мышления приводил Юнги в замешательство. Они двое начали свои карьеры невероятно успешно, и хотя они прошли некоторые трудности, Юнги знал, что они будут счастливы. Они жили в мечтах, вместе создавая музыку и прилично зарабатывая на этом.       Почему же Намджун чувствовал себя пустым в последние дни? И что ещё важнее, почему Юнги может сказать то же самое по отношению к себе?       – Пак Чимин, да? – он сказал сам себе.                            Чимин рухнул на кровать, тяжело вздохнув. Тэхён последовал за ним и приземлился в кресло, стоящее рядом с двухэтажной кроватью.       – Ты слышал о новом скандале, в котором замешан Agust D? – спросил Тэхён, читая что-то в телефоне.       Чимин даже не повернул голову, чтобы посмотреть на своего лучшего друга. Он со стоном накрыл голову подушкой.       – Если быть точным, он чуть не вышиб всё дерьмо из папарацци, который преследовал его последние несколько недель, – промямлил Тэхён и продолжил читать. – Я ничего не имею против, этот парень заслужил. Чёрт, было бы круто, если бы я мог сделать то же самое.       Чимин открыл рот от изумления и быстро поднял голову, чтобы взглянуть на друга:       – Не смей так говорить! – он воскликнул, недовольный тем, что у его лучшего друга, которого он очень сильно любил, могла появится мысль кому-нибудь сделать больно. – Тем более, ты находишься едва ли не в начале своей карьеры, ты бы не захотел испортить всё, не так ли? – спросил он и надул губы. Тэхён выглядел так, будто всерьёз задумался над этой идеей.       Его лучший друг только недавно дебютировал как начинающий актёр, и сказать, что Чимин был полон гордости, – значит ничего не сказать. Его переполняла невообразимая радость, зная, что они достигли того, чего, они думали, никогда не смогут достичь.       – Я имею в виду, – Тэ сказал, немного позже, – у меня уже есть сталкеры, однако я не такая огромная легенда, как Agust D. Я даже представить не могу, как это его раздражает, – он продолжал, затем нахмурился. – Ты популярнее меня, разве тебя это не бесит? Я думал, ты лучше поймёшь его, чем я.       Чимин отвернулся. Только Бог знает, что он понимал рэпера, но он ни за что и никогда даже не накричит на кого-либо, что уж говорить о драке. Всё-таки они выполняют свою работу.       – Это не оправдание того, почему он такой засранец, – он пробубнил, но знал, что это прозвучало очень неуверенно. Тэхён согласился с ним.       – Наверное, – сказал он безразлично. – Чего я не понимаю, так это почему ты ведёшь себя так, будто ненавидишь его так сильно, – ухмылка появилась на его лице. Чимин повернул голову так быстро, что заболела шея.       – Я ненавижу его! – он попытался защитить себя. – Он раздражительный, высокомерный, грубый и он такой… – Чимин сжал пальцы в кулаки и громко закричал. Он почувствовал, как его лицо стало теплее, но он убеждал себя, что это из-за злости.       Тэхён пожал плечами.       – Я видел, как ты отрывался под одну из его песен на днях.       Чимин уставился на своего друга. Честно говоря, Чимин уважал молодого рэпера. Никто не смеет его упрекать в этом. Все знали историю возникновения Agust D: как он должен был справиться с реально трудными вещами. Его музыка была больше чем восхитительна, но он сам как человек был отвратителен. Его личность, насколько знал Чимин, была эгоистичной и, по правде говоря, ужасной. Он был звездой неисчислимых инцидентов до этого, и казалось, что он не собирался останавливаться.       С другой стороны, его песни были впечатляющими. Техника, с которой он их писал и читал, очаровывала людей, включая молодого айдола. Но его действия не совпадали со словами. Чимин не понимал: как тот, кто может писать такие эмоциональные тексты, идёт и надирает задницу папарацци.       – Я не говорил, что он плохой музыкант. Его музыка без каких-либо сомнений хороша. Я только сказал, что он плохой человек. Тэхён снова пожал плечами и продолжил лазить в телефоне. И вот так закончился их разговор. Чимин опять уткнулся лицом в подушку и заснул.                            Кто-то толкнул Юнги в плечо достаточно резко, чтобы его разбудить. Юнги застонал, его кости громко заскрипели, и он попытался сесть прямо в своём офисном кресле.       – Просыпайся, дед, – сказал Чонгук серьёзным голосом. Он стоял рядом с Юнги, и выглядел Чонгук угрожающе. Юнги посмотрел на своего менеджера, у которого было слишком детское лицо, чтобы выглядеть устрашающе.       – Следи за языком, сопля, – прорычал он, разозлившись на то, что его разбудили. – Я всё ещё старше тебя и я могу выбить из тебя всё дерьмо, – но он не мог. По большей степени из-за того, что Чонгук был выше его и представлял собой зайку-качка. Но также потому, что малявка был из тех редко встречающихся людей, которых Юнги мог назвать друзьями.       – Ох, правда? – Чонгук сказал своим обычным дерзким голосом. – Так же, как ты это сделал с тем журналистом? Господи Иисусе, хён, – он хотел сдаться, находясь во фрустрации. – Что мне прикажешь делать, если ты всё продолжаешь попадать в переделки? Я не смогу всё время за тобой прибираться, знаешь? У меня есть дела поважнее, чем заботиться о твоей заднице. Да, это удивительно, я знаю.       Лицо Юнги стало красным.       – Тогда ничего не делай! Кто сказал тебе, что ты должен помогать мне? Точно уж не я! – Юнги знал, что он ведёт себя как ребёнок, но он не мог отступить в этот момент.       Чонгук устало вздохнул. Он точно выглядел старше своего возраста: у него уже появились морщины на лбу из-за того, как часто он хмурил брови.       – Ты же понимаешь, что это касается не только тебя, правда? – сказал он и посмотрел в глаза старшему. – Это влияет на меня и Намджун-хёна тоже. Даже Хосок-хён может потерять свою популярность, потому что он всегда отрывается с тобой, понимаешь? – совесть Юнги начинала просыпаться, разгораясь на дне желудка. Ему нравилось прожигать жизнь, не жалея ни о чём, но когда это касалось других людей…       Чонгук провёл рукой по волосам и снова вздохнул.       – Просто, – он начал, отворачиваясь от рэпера, – ради святого духа, хён, пожалуйста, будь осторожен. Попытайся держать всё под контролем, хорошо? – Юнги не ответил ему, его взгляд был прикован к полу. Он знал, что Чонгук был прав, но он ничего не мог сделать.       – Теперь, – сказал Чонгук более мягким голосом, – не хочешь показать, как идёт работа над новой песней? Я знаю, что тебе нравится та, которую ты сейчас продюсируешь. Юнги она нравилась. Эта конкретная песня была особенной для него, чего он не мог объяснить. Он кивнул головой и дал огромные наушники младшему, который наклонился немного вниз и взял их, чтобы надеть на голову. Юнги включил запись и посмотрел на выражение лица Чонгука, который закрыл глаза и внимательно слушал, отдавая всё своё внимание словам песни и хрипловатому голосу Юнги. Минуту спустя, он снял наушники, возвращая их Юнги.       – Неплохо, – он ухмыльнулся, смотря на рэпера, который сидел, нахмурившись из-за неясной реакции. – Очень хорошо, хён. У меня только один вопрос: что за хрень с «розовыми волосами»? Это очень необычный цвет, чтобы писать о нём. Тем более это песня о любви, и множество людей могут не понять её. НО это не значит, что я хочу, чтобы ты её изменил! – быстро добавил он, когда заметил разочарование на лице старшего. Юнги всегда хотел, чтобы всё, что он делал, вызывало интерес в младшем; хотел, чтобы Чонгук уважал его и, может быть, последовал его примеру, обратившись к миру музыки. Старший понимал, что Чонгук с лёгкостью мог стать айдолом или музыкантом, если бы попробовал: он слышал, как этот ребёнок поёт, и у него хорошо выходит. – Мне любопытно, потому что ты как правило не используешь такие необычные слова в своих песнях.       – Я не имею понятия, честно, – ответил Юнги. Это была правда: Юнги не знал, откуда появились «розовые волосы», но слова засели в его голове, и он не мог избавиться от них. Поэтому он это записал, что очень сочеталось с текстом песни. Юнги был шокирован, ведь у него был кризис на момент создания этой песни.       Чонгук пожал плечами и улыбнулся, выставляя напоказ свои кроличьи зубы.       – Ну, это звучит отлично, поэтому кого это волнует, – он выпрямился и потянулся. – Что ж, – он сказал с усмешкой: – Хочешь сходить поесть что-нибудь? Я подыхаю от голода. Ах! Мы должны позвать Намджун-хёна и Хосок-хёна тоже. Пойдём к Джин-хёну, ведь кто-то по нему очень соскучился, – он вскинул брови и кивнул в сторону комнаты Намджуна.       Юнги хихикнул и встал с места, покачивая головой:       – М-да, ничего не изменилось, – произнёс он удивлённо. Чонгук сразу изменился в лице.       – У него всё с головой в порядке? – он сказал со смешным выражением лица. – Я думал, его IQ составлял…Сколько? 150 или нет? Как он может быть таким тупым и одновременно гением?       – Я задаю себе этот вопрос каждый день, – Юнги закинул руку на плечо младшего. – Я клянусь Богом, если ты вырастешь хоть на сантиметр, я тебе дилдо в жопу засуну, – он пошёл к двери Намджуна. – Намджун, хватит рыдать в подушку и тащи сюда свою задницу. Мы идём есть. Чонгук платит! – Чонгук застонал.       Намджун открыл дверь и просунул свою голову.       – Кто-нибудь ещё идёт? – он спросил, и Юнги сдерживал себя всеми силами, чтобы не засмеяться от того, как отчаянно это прозвучало.       – Хосок скорее всего притащится, – ответил он и чуть ли не заорал от лица Намджуна, полного разочарования.       – Ох, – сказал Намджун, расстроенный из-за отсутствия одного конкретного парня, но всё ещё держа улыбку на лице. – Да, конечно… Минуту, я только… Я переоденусь по-быстрому, – и так он закрыл дверь.       Чонгук, который переписывался с кем-то, поднял голову и ухмыльнулся:       – Сокджин говорит, что мы можем прийти к нему в ресторан! – он закричал и пытался не засмеяться, когда услышал громкий стук, исходящий из комнаты Намджуна. – Он невозможен, – он промямлил и покачал головой, но Юнги улыбался, изумлённый тем, что его друг не понимал своих чувств.       – Я напишу Хосок-хёну: спрошу, не хочет ли он к нам присоединиться, – сказал Чонгук и, освободившись от захвата Юнги, лёг на чёрный кожаный диван с телефоном в руках. Юнги это нравилось – проводить время с этими четырьмя, которых он с чистым сердцем мог назвать своими друзьями. Он вернулся обратно в свою комнату, чтобы взять куртку. На его лице играла незаметная улыбка, пока он лазил в шкафу в поисках короткой куртки.                            – Но ты не понимаешь, хён! – Хосок проскулил. Он старался заставить Юнги согласиться получить десятиминутный урок по танцам в приватной комнате ресторана. – Танцы пойдут тебе на пользу, и они очень красивые! Что тебе ещё надо?       Юнги вздохнул:       – Боже, Хосок, я засуну этот стол тебе в задницу, если ты спросишь меня об этом ещё раз, – проворчал он. – Я не ебу эти танцы, и ты знаешь это! Мне сложно заставить себя вылезти из кровати каждый день! А ты ещё хочешь, чтобы я запоминал хореографию, при том же и танцевал? – Хосок надулся.       – Ладно, – ответил он. – Отлично, но обещай мне, что будешь смотреть моё шоу. Оно начнётся примерно через месяц, и это пиздец как важно. Пожалуйста, хён. Я буду выступать на сцене с большими шишками, знаешь. Но ты в любое время можешь мне сказать, если ты поменял своё решение насчёт танцев после этого, – радостно сказал он перед тем, как попытался состроить – у него не получилось – милое личико, используя щенячьи глазки. Юнги прорвало на смех.       – И почему я должен это делать? – он спросил, злобно ухмыляясь, чтобы позлить младшего.       – Хён! – протянул Хосок и начал дёргать Юнги за руку. – Разве я не самый твой любимый донсэн? Ты не хочешь сделать меня счастливым? – он выкатил губы и раскрыл глаза шире. Юнги поднял бровь при виде парня.       – Кто это сказал, что ты мой любимый донсэн? – он спросил, сдерживаясь от смеха. Конечно же он собирался посмотреть шоу, как он может сказать Хосоку "нет"? Причина не в том, что Юнги мог стерпеть неудачные попытки танцора быть милым, а в том, что он знал, как важно это было для Хосока. И любой может называть Юнги как ему вздумается, но он был человеком, который поддерживал своих друзей.       Юнги был застигнут врасплох, когда заметил хитрую улыбку на лице Хосока.       – Ты знаешь, хён, – медленно произнёс танцор с улыбкой от уха до уха. – Я был серьёзен, когда говорил, что большие шишки будут танцевать со мной. Не в прямом смысле, но ты же понял, что я имел в виду.       Юнги был растерян, он не догонял, что танцор хотел этим сказать.       – Нет, Хосок. Я не понимаю. Что за хуйню ты вообще несёшь?       – Думаю, что это ничего не значит, просто, – танцор застенчиво похлопал ресницами, внимательно рассматривая свои ногти как девчонка-сплетница. – ...Пак Чимин будет участвовать.       Юнги понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить то, что сказал Хосок. И когда он понял, он подавился своей же слюной.       – Ты в порядке? – спросил Чонгук, отрывая глаза от телефона. Юнги быстро закивал головой и залпом выпил целый стакан воды, пытаясь остановить приступ кашля.       – Ты что несёшь? – он смог сказать, избавившись от кашля. Ухмылка Хосока была такой широкой, что Юнги боялся, как бы его лицо не треснуло пополам.       – Ты запал на него, не так ли? – спросил он возбуждённо. – Намджуни-хён сказал мне, – Юнги пообещал себе убить Намджуна, когда тот вернётся из туалета.       – Нет, – сказал Юнги настолько искренне, насколько мог, и это была правда. По большей части. – Мне просто было любопытно, потому что Намджун сказал мне, что мелкий был хорош. Хосок положил руки на его плечи.       – Хён, когда ты в последний раз был кем-то заинтригован даже немного? Это же отлично! – он воскликнул и легонько встряхнул Юнги. Юнги нахмурился.       – Я не заинтригован им, Хосок. Я просто спросил у Намджуна, как люди могут пускать сосунков на сцену, – ответил он и сбросил руки Хосока со своих плеч.       Хосок выглядел так, будто хотел что-то добавить, но неожиданно появился Намджун после десяти счастливых минут, проведённых в уборной, и сел в кресло. Он начал листать меню,только чтобы спросить других, что будут они. Хосок с энтузиазмом разговорился о новом блюде, которое появилось в меню, и Юнги благодарил Великого Боженьку за его короткую концентрацию внимания.       – Вы должны заказать стейк, – нежный голос прозвучал из-за спины Юнги. Ему не требовалось даже смотреть на Намджуна, чтобы заметить, как смягчилось его выражение лица, когда тот заметил Джина, подходящего к ним с улыбкой на лице.       – Ты опоздал, – пробубнил Юнги, всё ещё разглядывая меню, заметив стейк, о котором говорил Джин. Старший сжал губы.       – Это буквально мой ресторан, Юнги. Я пришёл сюда раньше всех вас, ребята, – сказал он и опустился на кресло рядом с Намджуном, который покраснел. – Я что-то пропустил? – он спросил и нагнулся вперёд, чтобы положить подбородок на ладонь. Хосок начал что-то рассказывать, разбрасывая руки в стороны, и на секунду Юнги выпал из реальности. Его взгляд сфокусирован на цветах на столе.       Розовый.                            Следующий раз, когда Юнги думал о Пак Чимине, был в три часа утра, около недели спустя после разговора с Хосоком. Его инсомния проснулась, не позволяя парню спать, несмотря на то, что его глаза горели, а тело устало настолько, что у него не осталось сил перевернуться на другую сторону. Поэтому он просто уставился на белый потолок в темноте и освободил свой разум от всех преград.       Он думал о своей новой песне, которая всё ещё была не закончена. Но он был близок к финалу. Он думал о том, что можно было улучшить или изменить.       Но это не значит, что я хочу, чтобы ты её изменил!       «Хорошо, – подумал Юнги, – строчка о "розовых волосах" слишком хорошо сочетается с остальным текстом, чтобы что-то менять». Потом он вспомнил, что Чонгук был прав в том, что это странно, но это подходило так хорошо. Юнги думал о нежно розовых волосах и тёмно-карих глазах. Он думал о пухлых щеках и нежном голосе. Вдруг из ниоткуда в его голове возник образ Пак Чимина: парень с розовыми волосами, который нервно улыбался и кланялся, пока благодарил всех за награду.       Хён, когда ты в последний раз был кем-то заинтригован даже немного? Это же отлично!       Юнги не был заинтригован. Не был. Юнги всего лишь считал парня нелепым за то, что он унижает себя, когда получает награду, ради которой усердно работал и скорее всего рвал задницу, чтобы выжить в этой индустрии. Может быть парень был немного туповат, кто знает.       Юнги усмехнулся. Намджун сказал ему, что парень был хорош, и хотя Юнги не был тем, кто заинтересован в поп-музыке – жанре, с которым работал Пак Чимин – он хотел знать, насколько хорош был парень на самом деле. Юнги не слепой, он знал: Пак Чимин был красавчиком, поэтому для него не составило труда стать «булочкой страны», как слышал Юнги, основываясь только на его внешних данных. Это не являлось чем-то незнакомым для музыкальной индустрии. Хорошо выглядящие люди, независимо от их гендера, возраста или таланта, были задействованы в группах по всей стране, потому что это приносило деньги. Юнги знал, что это чистый бизнес с ног до головы. Большинство компаний не волновало создание хорошей музыки для людей, нет; их волновали деньги. И это было причиной существования разных шоу и фотосессий. Не имело значения, была ли музыка хорошей, им нужна была гласность, чтобы альбомы продавались. И как когда-то борющийся музыкант, Юнги не винил их. Он просто ненавидел, когда очень популярные айдолы в действительности не имели никакого таланта к музыке. Поэтому он просто хотел узнать: этот парень – тот, кем он себя показывает на сцене? Он потянулся за своим телефоном, лежащем на полке возле кровати, и даже не заметив, начал вводить Пак Чимин, затем нажал на видео под названием ParkJimin “Lie” MV.       Видео началось с картины туманного леса в голубых и фиолетовых красках и Пак Чимина (у которого были светлые волосы на то время), сидящего за столом прямо перед видеокамерой. Юнги сразу обратил внимание на отсутствие вызывающего мейк-апа на лице и решил, что ему нравится этот образ. Он смотрел на то, как фокус изменился на парня, сидящего на больничной кровати. Сцены продолжали приобретать драматичный тон, показывая разные изображения вещей, например, дорожный знак.       Тогда заиграла музыка, и Пак Чимин начал танцевать.       Он двигался медленно поначалу, но постепенно стал быстрее и загадочнее. Когда Чимин запел, Юнги упрекнул себя в том, что когда либо сомневался в гении, чьё имя – Ким Намджун, потому что голос этого парня был красивым.       Конечно, он и раньше слышал привлекательные голоса, ведь он музыкант и так далее. Но голос Пак Чимина был другой. Он отличался чем-то таким, что заставляло тебя утонуть в нём. Он обладал балансом. Его голос был сладким и плавным, как мёд, но он был полон греха и яда в то же время. Юнги хотелось выпить его до дна, пока он не перестанет дышать.              Caught in a lie              Find the me that was innocent              I can’t free myself from this lie              Give me back my laughter              Сердцебиение Юнги участилось, пока он смотрел, как парень профессионально двигал телом в такт музыке. И хотя в танце не присутствовало неприемлемых движений, Юнги чувствовал, как во рту становилось сухо. Он высунул язык, чтобы облизать свои губы. Он не хотел отрывать взгляд от экрана и красоты под именем Пак Чимин. Он начал задыхаться, как будто парень заколдовал его, используя только свой мягкий голос и тело, двигающееся так плавно, вне этой вселенной.              Caught in a lie              Take me out of this hell              I can’t free myself from this pain              Save the me who’s being punished              Голос Пак Чимина был высоким, на удивление высоким, и Юнги наслаждался им. Видео закончилось слишком быстро, по мнению Юнги, изображением Чимина, кусающего яблоко и поворачивающего камеру в сторону картины леса. Юнги положил телефон на матрас и подумал о том, что он только что увидел. Его сердце всё ещё часто билось.        В его мозг приходили мысли о том, каким гибким был парень или как высоко мог подняться его голос.Он думал о вкусе пухлых губ Чимина и чувстве его маленького,но подтянутого тела под его пальцами, покрытого с ног до головы фиолетовыми и красными засосами. Он представлял,какие звуки мог издавать парень своим сладким голосом, какими глубокими и красивыми они могут быть.       Он не сразу обратил внимание на то,как на подсознательном уровне его рука потянулась вниз и начала тереться о боксеры. Он нежно простонал, когда мысли о Пак Чимине заполнили его голову. Его губы, линия подбородка, шея и ключицы были вбиты в память.Он опять достал телефон и включил видео. Правой рукой он освободил себя от ненужной ткани и гладил себя до полного стояка, пока Чимин танцевал. Он слушал замечательный голос парня,стоны становились громче, рука двигалась быстрее. Из его члена уже текла смазка и он знал,что долго не продержится с тем,как двигается Чимин на маленьком экране телефона. Он нажал своим пальцем и издал отчаянный стон.       Он почувствовал знакомую теплоту внизу живота перед тем, как кончить себе в руку, и громко проскулил, сильно кончив. Видео закончилось.Юнги накрыл глаза рукой, чтобы спрятаться от своего стыда. Дрочить на милого паренька ничего не значило, но дрочить на милого паренька,которого обзывал, было низко даже для Юнги. Тем более, он был недоволен,ему хотелось ещё.        Он протянул руку к полке,чтобы достать салфетки,когда он понял,что он опять стал твердым. Он вздохнул: это ночь обещала быть длинной.                            – Хён, – сказал Намджун, сидя на кухне за барной стойкой, в то время как Юнги спокойно попивал свой кофе. – Ты дерьмово выглядишь.       – Спасибо, засранец, – проворчал Юнги в ответ, но не мог не согласиться с парнем. Он выглядел ужасно: чёрные мешки висели под глазами, волосы были в беспорядке, его и так бледная кожа приобрела болезненный зелёный оттенок, и Юнги до сих пор не почистил зубы, поэтому его утреннее дыхание, смешанное с запахом кофе, создало монстра.       Юнги взял яблоко из вазы с фруктами, стоящей на столе, и укусил его. Он чувствовал себя странно, беспокойно. Его желудок переваривал что-то едкое, и он понял: это была вина. Юнги вспомнил как сильно и сколько раз он кончил за последние несколько дней на фотографии одного конкретного мальчика с розовыми волосами. Неожиданно яблоко, которое он ел, потеряло свой вкус, будто превратившись в пластик в его руках. Юнги посмотрел на него с отвращением и выкинул недоеденное яблоко в мусор, потеряв аппетит.       – Ты куда идёшь? – спросил его Намджун, когда Юнги надел ботинки и пальто, схватив в процессе телефон с кофейного столика.       – В студию, – Юнги состроил кислую мину и, не дождавшись ответа Намджуна, направился к двери, чтобы выйти из пентхауса. Он молча сел в машину, не включив музыку, как он обычно это делал.       Он сидел в тишине некоторое время, образы розоволосого парня не покидали его голову. Юнги хотел увидеть Пак Чимина, почувствовать мягкую и теплую кожу, когда он извивается от прикосновений Юнги, услышать звуки, которые бы Чимин издавал при поцелуях на шее, видеть счастливое лицо, протирая его тело влажным полотенцем.       Юнги громко застонал и прикоснулся лбом к рулю, игнорируя гудение. Его мозг был переполнен теперь мелодиями, словами, описывающими пышные, розовые волосы и пухлые губы.       Юнги трепетал. Несмотря на сумасшедшую любовь к работе, за всю его карьеру композитора он никогда не был настолько вдохновлён, чтобы написать что-нибудь. Это было его страсть, его настоящее звание в жизни. Он был растерян: как кто-то, кого он не знал, мог воодушевить его и заставить влюбиться в работу ещё больше? Но кроме этого Юнги чувствовал стыд, который приводил его в растерянность ещё больше. Юнги трахал людей, которых не знал, и раньше. Мастурбировать на одного из них не должно было значить что-либо. Это должна была быть временная страсть и нужда просто расслабиться. Это не должно было заставлять Юнги чувствовать себя так, как он это делал.       Но это продолжалось, и Юнги ненавидел то, как сокращался его живот.                            Юнги не соврал Намджуну, когда сказал, что пойдет в студию - поработать над песней. Он не был так взбудоражен уже на протяжении долгого времени, и всего лишь мелкая мысль о том, как он сидит за столом и строчит слово за словом, приводила его в восторг. Она на самом деле на него так действовала. Но проблема состояла в том, что он не мог продолжать песню, над которой работал, как только доставал свою тетрадь. Юнги смотрел на страницы пустым взглядом. Как это возможно? Он всё ещё чувствовал волну вдохновения, как весь мир лежал под кончиком его ручки, но там ничего не было. Ничего, относящегося к тому, что он собирался написать, в любом случае. Он прочитывал ранее написанные слова снова и снова, чтобы, может быть, вспомнить, что он должен был написать.              A to the G to the U to STD              I’m D boy because I’m from D              I’m a freak lunatic on the beat,              And y’all get turned on by ma tongue technology.              Юнги был горд. Это была высокомерная и смелая песня с убивающим битом. Юнги обожал представлять себя выступающего с этим текстом. Он был горд за него, но что-то было не так, когда он читал слова на бумаге. Ни одно слово не говорило о больших губах и стройном теле, двигающемся с неподражаемой плавностью. У него не было настроения писать революционную песню – Юнги стало понятно, когда он стучал ручкой по странице. Он хотел поговорить о красивом голосе и невообразимых розовых волосах. Хотел поговорить о пронзительном смехе и губах, которые заставят любого священника совершить все виды греха. Он хотел написать о чём угодно и обо всём, что ассоциировалось с Пак Чимином.       Он открыл тетрадь на пустой странице и принялся за работу: его и так неразборчивый почерк было невозможно прочитать, его рука скользила по бумаге. Слова ласки и восхищения впечатывались в бумагу так быстро, как мысли наполняли голову Юнги. Он писал о том, что он почувствовал, когда впервые увидел это привлекательное лицо по телевизору и не взволновался, или, может быть, он так думал. Он писал об очаровании тела, которое двигалось в ритм музыке, о блестящих губах и красивом голосе, заполняющем уши Юнги. Слова песни совсем не были невинными, говоря о том, как сильно Юнги хотел уложить парня перед собой и услышать звуки, исходящие от него. Но эти слова отличались от обычного стиля описания секса. Он не представлял парня как вещь, но зато хвалил его, сравнивая с цветочной поляной, так как он был прекраснее одного цветка. Он писал, не останавливаясь, как парень напоминал грациозную бабочку. Такую красивую, но недостижимую. Юнги хотел прикоснуться к нему, но боялся, что только навредит его крыльям, оставляя божественную бабочку, Пак Чимина, изувеченной и неспособной летать.       Пустота поселилась в Юнги после того, как он закончил с текстом, и он перечитал его. Текст требовал доработки, очевидно, но он был замечателен. Он звучал притязательно – Юнги был поражён, что он смог использовать такие красивые и привлекательные слова. Стихи выражали страсть, безнадёжность и обожание. И хотя Юнги гордился своей работой, его живот снова начал скручиваться. Чувство вины вернулось из-за жажды к парню, которого не знал и точно не заслуживал. Пак Чимин был слишком красивым для него, слишком непорочным, таким ярким, что Юнги мог ослепнуть каждый раз, когда он видел улыбающегося парня на обложке очередного журнала.       Юнги посмотрел на лист бумаги с омерзением и собирался вырвать его из тетради, но остановился перед тем, как всё испортить. Противоречивое чувство: он не хотел уничтожать свою работу. Причиной не являлось то, что это было одно из его творений и он был привязан к нему: большое количество разорванных листов находилось в корзине рядом со столом. Нет, это было что-то большее. От мысли о разрывании на кусочки его описанных чувств к Пак Чимину Юнги становилось плохо. Его сырое обожание было разлито по всей странице, и он чувствовал себя уязвимым, прочитывая это снова. Он знал, что ему будет пизда, если кто-нибудь прочитает этот текст, но что-то внутри Юнги сделало невозможным для него бросить смущающий лист в корзину. Он не собирался включать это в свой микстейп. Это всё, что он знал. Так почему он так защищал какой-то текст, который был настолько сладкий, что тянуло блевать? Может это было из-за сырых эмоций, которые Мин Юнги редко показывал? Он не знал.       Юнги глубоко вздохнул и подошёл к чёрному кожаному дивану в его студии, оставляя тетрадь открытой и доступной для любого, кто мог зайти в комнату. Может, какие-нибудь воры увидят, каким мягкотелым был известный Agust D, и посмеются над ним. Может, даже сфотографируют и запостят в Интернете как доказательство. Юнги посмеялся над идеей и лёг на диван: одна рука под головой. Его веки тяжелели, а мышцы расслаблялись. Он позволил себе мирно улететь.       В его снах опять появились восхитительно толстые губы и мягкие розовые волосы.