behind the night sky

Сун Лань особенный, считает Синчэнь. Может быть, только для него, может быть, ему только кажется. Может быть, не по статусу заклинателю задумываться о таком в отношении не прекрасной спутницы жизни, а близкого друга. Но Сун Лань особенный. О нем можно так думать. Иногда они сидят вместе и смотрят на звездное небо; оно волшебное, оно — темное полотно с мириадами вспыхивающих серебром душ, осыпающееся миниатюрными космическими пылинками. Цзычэню нравится дразниться по этому поводу: — Синчэнь, видишь ли ты среди них своих сестёр и братьев, а, Синчэнь? Он всегда смеется с этого и слегка толкает друга в бок, чтобы тот унялся и дал насладиться атмосферой. Он всегда ведется на это и даже не думает бросать ответные колкости. Он — звездная пыль, Цзычэнь — дымка сна, разве они не подходят друг другу, маленькие волшебные вещички, из которых соткан мир? Так что Сяо Синчэнь никогда не обижается на это, только качает головой и мягко улыбается. Сун Лань особенный. Иногда заклинатель ловит себя на том, что буквально прожигает взглядом друга, когда тот тренируется с Фусюэ, идеально-тонким дыханием холода в форме металла. Он едва ли может дышать, двигаясь только на инстинктах и вбитых горной жизнью рефлексах, когда скрещивает Шуахуа с ним — две вьюги, заточенные в облики клинков, со свистом встречаются друг с другом и не уступают. Цзычэнь просто обожает эти тренировки, потому что есть ли в мире нечто столь же подходящее друг другу, чем их мечи? Он всегда весело смеется в такие моменты — то ли потому, что и впрямь приходит в восторг от этого, то ли потому, что знает, как невнимателен к поединку становится Синчэнь, слыша его смех. Это всегда заканчивается одинаково — клинки остаются забытыми до поры до времени, пока Сяо Синчэнь сцеловывает полуулыбку с тонких губ и слепо жмется ещё ближе, так, чтобы ни цуня не осталось между телами. (брошенные дети, вроде как, слишком привязаны к близости и тем, кто её дарит, думает Сун Лань, улыбаясь. Его Сяо привязан к нему) Сун Лань особенный, но Синчэнь тщательно (и тщетно) скрывает свои мысли по поводу этого. Отгораживается за мягкими улыбками, робкими поцелуями, крепкими объятиями, небом, разделенным пополам для них двоих. Потому что думает, что он сам — вполне обычный, уличный сирота, которому просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Потому что боится, что когда Цзычэнь поймет, насколько же он необыкновенен, то сразу же уйдет от него. Думает, что никакие прелести ночной охоты бродячих заклинателей не сравнятся с азартом соперничества в ордене и с орденами, что бледное очарование их бесконечного путешествия и безвозмездной помощи затмится искушающим блеском золота богатых кланов. Корит себя за эти мысли, но не выкидывает их из головы. Сун Лань знает о маленьких глупых демонах в голове возлюбленного друга и иногда посмеивается над этим, качая головой на удивленные «ты чего?». Те, кто однажды лишились семьи и любви, всегда опасаются и даже ждут, что судьбе покажется мало этого, что она вырвет когтистой лапой из самой крепкой хватки то дорогое, что есть. Цзычэнь считает это большей глупостью, чем существование навок (вот уж бессмысленные существа, как будто драться с деревом — истинное счастье заклинателей), но ничего не говорит; слова ему кажутся слишком громоздкими для искренности. — Сяо Синчэнь, а если бы я ослеп однажды, что бы ты делал? Мужчина ненадолго задумывается (в первую очередь из-за того, что ну кто задает такие вопросы после ужина?), а потом наклоняется ближе и мягко поглаживает прикрытые веки. — Вырвал бы собственные глаза, чтобы ты мог видеть, — наконец выдает он вконец разомлевшему от нехитрой нежности Сун Ланю; тот уже и думать забыл, про что был вопрос. — Но если продолжишь неожиданно задавать такие вопросы, я сам тебе глаза подобью, будешь распугивать лютых мертвецов, — угрожает, а в голосе только веселость — Цзычэнь находит это прелестным. Его друг прелестный. Он засыпает, думая о том, что не родился ещё в мире тот, кто мог бы разлучить их.