behind the night sky

— Я люблю тебя, — однажды как бы мимолетно бросает Синчэнь. Они сидят друг напротив друга, уставшие и голодные после очередной ночной охоты, а за окном снятой на ночь комнаты мерзкий моросящий дождик и промозглый ветер — Сун Лань чувствует себя недалеким, когда не улавливает достаточно романтичной для признания атмосферы. А потом до него доходит, в чем признается, в общем-то, друг, и молчит, только вскидывает бровь удивленно и смотрит так цепко. Сяо Синчэнь воспринимает это по-своему; вскидывает изящные руки — так, что свободные рукава оголяют запястья, украшенные россыпью маленьких царапин — свидетельств недавней игры с навкой-котенком, виновато улыбается и своим извечно мягким голосом, будто ребенка успокаивает, говорит: — Это ничего, ты не должен. Я просто не смог смолчать, — слова слетают тяжелым камнем на сердце Цзычэня, когда он видит в глазах близкого друга слепую тоску. Но все-таки молчит, он ведь вроде не должен. Собственное напускное безразличие кажется ему чем-то острым и ядовитым, вроде клинка, осыпанного трупным ядом. Сун Лань кивает — то ли Сяо, то ли своим мыслям — и говорит: — Пора спать. Потому что он совершенно точно не хочет видеть легший искаженной тенью страх на лице друга и слушать подрагивающий от волнения голос. Он, наверное, хочет, чтобы время вернулось на несколько минут назад, а Синчэню хватило выдержки смолчать, потому что так же не знает, что ему делать с этим знанием. Время не отматывается, но они засыпают; Цзычэнь сглатывает яд обидных колкостей и необдуманных фраз, Синчэнь закрывает глаза и запирает бесполезные чувства.

***

В следующий раз Сяо Синчэнь падает рядом с ним на колени, неподалеку втыкая в землю меч, — Шуанхуа возмущен таким обращением, но его владельцу, кажется, все равно — и что-то быстро говорит; слов не разобрать из-за боли, непроглядным туманом заволокшей уши и глаза. Сун Лань сам виноват и сам теперь расплачивается, так что он слегка отталкивает друга и пытается встать; голова все ещё кружится после ошеломительного знакомства затылка с рукой лютого мертвеца и твердой землей, а во рту неприятный металлический привкус, но жить он будет. В глазах Синчэня больше нет холодной стали, в них только пасмурное небо, предвестие теплого дождя — волнение и щепотка страха, не перед недо-мертвым когда-то созданием, но за Цзычэня. Он порывисто обнимает друга со спины и бормочет куда-то в лопатки это свое: «Я люблю тебя», выбивающее воздух из легких с неслышным хлопком привычной неожиданностью и шквалом чувств, которые — Сун Лань чувствует — не опишутся простым «люблю». Он пользуется застилающей глаза кровавой пеленой болью, чтобы мягко свести на нет неудобный разговор. Когда они возвращаются в деревню, Синчэнь ничего не говорит про внезапный приступ «не могу слышать и говорить», и Сун Лань, наверное, даже благодарен ему.

***

Сяо Синчэнь лежит на крыльце, — сегодня им везет ночевать не под открытым небом, как бывает частенько с затянутой охотой, а в заброшенном домике — положив голову на колени Цзычэня, и задумчиво рассматривает небесное полотно. Оно накрывает их мягким бархатом ночи, и неверное мерцание попавшихся в ловушку звездной пыли душ создает особенную атмосферу. Заклинатель бездумно поднимает руку и рисует по тусклым точкам свои созвездия; Сун Лань, как ни старается, не может прочесть, что так старательно выводит мужчина — да и, наверное, это неважно, если Синчэнь хочет чем-то поделиться, он всегда говорит. Даже зная, что не дождется ответа. Цзычэнь всегда прав, когда дело касается чтения помыслов его друга — кому-то иному Сяо Саньжэнь может показаться прекрасным мраморным изваянием, без волнений в сердце, без чувственных слов на языке, с верным клинком за спиной и застывшей маской на красивом лице, но Сун Лань знает, как касается острых скул бледный румянец, как дрожит мягкий голос музыкой ветра во время признаний, как нежны руки, крепко сжимающие клинок против мертвецов. — Я люблю тебя, — рассеянно улыбается Синчэнь, захлопывая ловушку тонких пальцев на одной из звезд, словно пытаясь раскрошить сверкающую космическую малышку в пыль своего имени. Вместо звезд над ним лицо Цзычэня. Он смотрит пронзительно, а тонкие губы поджаты, словно размышляет о чем-то. Сяо Синчэнь хочет выглядеть беспечно, будто для него ничего не значат эти слова, будто они какая-то дань их близкой дружбе, неловкая традиция, исполняемая только ним. Сун Лань успевает первым. Касается искусанных губ своими, улыбается в поцелуй и поддерживает этот до нелепости странный обычай легкими прикосновениями пальцев к лицу, осторожными движениями губ, но не закрывает глаза в отличие от Синчэня, наоборот, старается впитать как можно больше от этого момента. — Синчэнь, — шепчет он, улыбаясь, когда отстраняется, — видишь ли ты среди них своих сестёр и братьев, а, Синчэнь? Он — глупая звезда, давно попавшая в плен мягкого очарования рассветного мальчика, и, видят боги, он готов рассыпаться мелкой небесной крошкой, если так будет угодно его вечному спутнику.

***

— Сун Лань, — зовёт его охрипший, но знакомый голос, — Сун Лань, пожалуйста, я люблю тебя. Изящные пальцы трепетно, изучающе пробегают по его лицу — движения тоже знакомые и такие ласковые, но Цзычэнь не может, да и не хочет вспоминать. Он смотрит на слепого мужчину перед собой, что пытается дозваться, достучаться, что скользит пальцами по губам и только отчаянно шепчет: «Сун Лань, пожалуйста, Сун Лань». В голове бьется заполошно что-то о том, что с этим красивым слепцом, падающим перед ним на колени сейчас, их что-то связывало. Бьется и тут же колется о тонкие гвозди топорной работы, рассыпается в прах от прямых указаний: не выпускать, не откликаться. Цзычэнь смотрит прямо, не позволяя взгляду опуститься к знакомому лицу и мечу, видит довольную и чуточку сумасшедшую ухмылку хозяина; ему, кажется, нравится представление, но не нравятся слова, непорочно-белоснежными птицами вьющиеся вокруг мертвеца. Он ведь все равно ничего не ответит. Как и в первый раз, думает Синчэнь, чья ладонь уже лежит на рукояти верного клинка, прекрасного вальса ледяных лепестков. Сун Лань невольно вздрагивает, когда на покрытые засохшей грязью сапоги попадает свежая кровь. Ухмылка на лице хозяина сменяется тревожным непониманием. Что-то сжимает давно остановившееся сердце.