Студенчество. Бантан продакшн

Ночь выдается тихая и спокойная. Насколько это возможно в данном окружении. На соседней кровати мирно храпит Намджун, а Сокджин под аккомпанемент его храпа ебашит доклад, щелкая по клавиатуре. А Юнги спит. И ему поебать. И на почти дописанный доклад Джин-хёна, и на храп Джуна, и на вчерашние рассказы Хосока о его новой пассии, и на завтрашний зачет. На все поебать. Даже на Чими… А, нет, ошибочка. На Чимина не поебать, Чимина ебать. Большой такой ебать, как его задница. Вот это зачётный орех, да… Эх, жил себе Мин Юнги, не тужил, учился, зачеты сдавал, рэп (и не только) писал, а тут пришел какой-то Пак Чимин и принес с собой бассейн голубой краски. Где-то на четвертом сне (Мин знает, Мин считал) тело требует найти туалет. Юнги вставать не хочет, ему хорошо, мягко и удобно, а еще старший за компом что-то бормочет о трех часах ночи. Но тело угрожает перспективой проснуться в мокрой постели и быть обсмеянным добрыми соседушками по блоку (и половиной университета в придачу — соседушки добрые очень), посему вставать все же приходится. Сползая с кровати на манер амебы с подушкой в обнимку, парень прикидывает, получится ли доползти, не открывая глаз. Не получается. Джин злится и шипит из-за задетого системника и глаза приходится открыть. В блоке темно и холодно. Мин темноту не любил, в ней всегда мерещились силуэты. Вон, два на диване сидят, в одеяла кутаются. Из окна, которое вечером никто закрыть не удосужился, ветер холодный и восклицания знакомых голосов. Юнги сонный, Юнги похую, кто там среди недели решил прошвырнуться по клубам, Юнги нашел туалет. Столкновение с твердой деревянной дверью предотвращает мягенькая подушечка. Дела сделались быстро, санузел покинут, силуэты все так же кутаются в одеяла на диванах, черноволосый в обнимку с подушкой прет напролом обратно в кровать, наяву грезя о еще нескольких часах законного сна, а из комнаты доносятся мелодичные стоны Сокджина. Здоровый сон, Мин Юнги? Хуй. Там. Был. — Сука, кролики ебаные, я вам это еще припомню, мразоты, чтоб у Намджуна не встал! — шипит Мин, скрывая обиду за злостью и раздражением и втаптывая подушку в пол. Подумал. Поднимает подушку и топает в комнату к младшим, надеясь переспать ночь в обнимку с Чимином на его однушке. Ну, или хотя бы на полу рядышком. Нет, Юнги друзей любит. Любит заботливого хёна Ким Сокджина, мамочку всея блока, любителя пожрать и раздавать подзатыльники за несданные зачеты. Любит мудрого и рассудительного Ким Намджуна, обладающего рукожопостью высшей степени, любящего зависнуть часа на три, глядя в окно, и рассуждать на разные темы (от «в чем смысл жизни» и до «почему пингвины не летают, а если летают, то почему недалеко»). Любит солнышко Чон Хосока, веселившего всю группу круглосуточно 25/8, единственное НЕ ГОЛУБОЕ создание в компании, постоянно ищущее себе девушку. Любит Пак Чимина, во всех позах любит, но это немного другая история. Любит (чет какое-то громкое слово) Ким Тэхёна, идиота-инопланетянина, любителя докапываться до всего живого, таскать ЧимЧима по клубам (из которых они обычно приползают под утро пьяные в дрова) и рассуждать со все тем же Намджуном о все тех же пингвинах. Любит даже малыша Чон Чонгука, которого к ним подселили не так уж и давно, и который только первые пару месяцев казался тихим, спокойным и даже немного зашуганным, а потом, наравне со всеми, отстаивал свои права, ведь «сегодня ж не моя очередь идти в магаз и, кстати, почему сразу я, вон, хён давно не ходил» ("спасибо" повлиявшему на ребенка Тэхёну). Мин Юнги любит всех, просто показывал это только пару раз, будучи пьяным в такие поленья, что потом неделю отходил. Мин Юнги любит, но вот когда его многоуважаемые соседи голубых кровей начинают, простите, трахаться посреди ночи, едва Мин за дверь выйдет, ненавидит. Всех и каждого. Кроме Чимина. На сонном Чимине отыгрываться не позволяет совесть. Это сонное чудо с пухленькими щечками, носящее пижамы на два-три размера больше и обнимающее подушку, вызывает только умиление и огромное чувство вины за то, что, сука, какяпосмелразбудитьэтумилуюбулочку. Пак глазками-пуговичками хлопает, сонно хрипит: «Хён? Ты чего не спишь?», слышит стоны старших, улыбается сонно-сочувствующе, Юнги в комнату тянет, обхватывает на манер коалы и засыпает, пока хён укрывает их одеялом. Однако, видимо, не в этот раз, ибо… — Я бы не советовал. Ну твою ж мать! Юнги стоит большого мужества и усилий не подскочить на месте и начать вопить от неожиданности. Ибо «Ебтвоюсуканалево, тени заговорили, пора прекращать смотреть ужастики с Чонгуком на спор!» А потом до брюнета доходит, что восклицания, слышимые им из окна ранее, не из окна вовсе, а из комнаты младших. Тени на диване приобретают имена. — Боже, Хосок~а, не уж-то ТэГуки опять? — Не, ТэМины, — отмахивается Чон как ни в чем ни бывало. — Да чего вы, я шучу! — заливисто смеется, разглядывая начавшее синеть от ревности лицо товарища по несчастью и умиляясь с тихих писков розоволосого тонсена. Мин, поверивший было в шутку друга, дуется для приличия, возвращает лицу аристократическую бледность и уходит на кухню. Свет на ее половине освещает и сидящих на диване полуночников, как оказалось, пьющих чай с печеньем Тэхёна, оставленное последним на черный голодный день. Мин подумал, заварил себе кофе, достал с полки купленные Сокджином днём пирожные и был яро поддержан товарищами. Пирожные и чашка с кофе приземляются на стол, Юнги — на диван рядом с Чимином. Пак накрывает их обоих своим одеялом, подминает под себя ноги и прижимается к Мину, укладывая голову на его плечо. Хосок на эти действия только по-доброму усмехается и делает глоток чая, наблюдая за умилительной парочкой. Вот сонный Юн одной рукой все еще прижимает к себе несчастную подушку, иногда выпуская ее из плена, чтобы отхлебнуть кофейка, а другой ерошит волосы и обнимает льнущего к нему котенком младшего, не отпуская от себя ни на секунду. А вот ЧимЧим сверкает смущенно-довольной улыбкой, хотя довольно старательно прикрывает ее длинными рукавами пижамы, и прижимается ближе, кутаясь в одеяло и жуя одну из пироженок Джин-хёна, и вскоре засыпает. — Знаешь, а так тоже неплохо. — говорит вдруг черноволосый, отставляя от себя чашку. — Господи, что я слышу! — шепотом вскрикивает Чон, всплескивая руками и улыбаясь. — Наш Мин Юнги чем-то доволен! — Я доволен всем, если вот эта булочка рядом, — старший кивает сам себе, игнорируя шокированный взгляд Хоупа и собственные мысли, витающие где-то между «ЕПТВОЮМАТЬ, МИН ЮНГИ, БУЛОЧКА???» и «Откуда в тебе столько романтично-пафосных соплей, идиотина?», отхлебывая ещё глоток кофе. Стоны набирают громкость. — Да вы заебали, блять, уже! Хоби смеется и падает с дивана. Они засыпают на старых диванах под аккомпанемент утихающих стонов неугомонных соседей. Юнги обнимает Чимина, утыкаясь лицом в нежно-розовую макушку (у которой, кстати, День Рождения через месяц, что дарить будешь, а, Юнги~я?), а младший, в свою очередь, притирается щечкой к плечу старшего и обхватывает его ручками поперек груди. Хоуп умиляется и засыпает на втором диване под своим одеялом на грубых диванных подушках, чтобы проснуться завтра под вопли Кимов о пропаже любимых сладостей и с планом «мести»… *** Когда через несколько дней уставшие Намджун, Сокджин, Тэхён и Чонгук возвращаются под вечер в общагу с явным намерением отдохнуть, их встречают стоны Чимина из комнаты старших и какой-то девушки из обиталища макнэ. — МИН ЮНГИ! — ЧОН ХОСОК-ХЁН!