В сердце - цветущий Бруклин

      Баки шестнадцать, и сегодня он едва не умер.       Идея погулять по еще скованной льдом реке не предвещала ничего плохого. Это должно было быть весело — напоследок потоптаться по белой корке, прежде чем она станет слишком тонкой, чтобы выдерживать их вес. Легкий риск лишь подогревал молодую кровь. Всем, кроме Стива. Ему эта затея сразу не понравилась, поэтому он выдал свое категорическое «нет», попытавшись переубедить и Баки тоже, но когда не преуспел, поплелся за неуемными придурками на набережную, сердито поправляя длинный вязаный шарф.       «Лед уже тонкий», — говорил Роджерс, но остальные лишь махали рукой. Ведь если он слишком тонкий, то они об этом узнают и сразу же повернут назад.       «Ничего страшного не случится», — отвечали ему.       Ребята осторожно вышли на лед, соблюдая дистанцию и не мешая друг другу. И сначала ничего подозрительного и страшного действительно не было. А потом под ногами вдруг затрещало. Все остановились и напряженно переглянулись. Баки покосился на Стива, который замер на берегу, словно на самом деле находился совсем рядом и тоже подвергал себя глупой опасности. Решив дальше не соваться, парни развернулись и медленно направились в обратную сторону. Под ногами все еще трещало и уже начинало проседать. Билли запаниковал и сорвался на бег. А дальше все произошло, как в дурном сне.       Баки помнил только то, как мгновенно ухнул вниз и потерял возможность дышать — тело и внутренности сковала ледяная вода. Помнил, как не сразу нашел в себе силы встрепенуться и раз за разом пытался всплыть, но выныривая, видел только спины испугавшихся товарищей. Слышал крик Стива, но не мог даже полностью вдохнуть, не то что ответить. Потяжелевшая одежда все сильнее тянула ко дну. Потом был берег и незнакомый мужчина, строго рычащий: «Дыши!». Был Роджерс, который хлопал по щекам и звал не переставая. Бледный, как полотно, похрипывающий от накатывающего приступа астмы и почему-то мокрый.       «Лекарство», — пробормотал тогда Баки. У него всегда было запасное для Стива на всякий случай. Таблетки он тогда так и не нащупал: пальцы не слушались и тряслись, зубы громко стучали друг об друга, а тело ощущалось слабым-преслабым.       А потом был дом, испуганная семья, горячее питье, ванна и гора одеял. И Стив. Он не отходил ни на шаг, ругался, дрожал и даже начал шмыгать носом под вечер. Баки ругался тоже - зачем, мол, сам в воду бросился, утонул бы, идиот. Но на самом деле был тронут, что друг его не оставил, в отличие от остальных. Тогда Барнс окончательно убедился: нет на свете человека лучше Стивена Гранта Роджерса. Нет, и все тут. Хоть убейте.       А еще Баки вдруг понял, что мог умереть сегодня. В смысле, ну, совсем умереть. Навсегда. И осознал, что на самом деле не успел совершить ничего выдающегося. Да и вообще ничего не успел. Даже не раскрыл правду лучшему другу. А Стив, его хороший, вредный, язвительный, упрямый и добрый Стив достоин знать, какие чувства на самом деле вызывает в нем, даже если после этого не захочет и краем глаза видеть. Он ведь, дурак, думает, что не привлекает никого, что и не будет никогда… О том, что одного уже успел влюбить в себя без памяти, не ведает совсем.       Оказалось так страшно — умирать. И так глупо — столько лет скрывать самое светлое, что когда-либо пылало внутри. Разве можно так жить? Нет. После такого даже перед Богом появиться стыдно, если он, конечно, все-таки существует. Баки больше так не хотел.       Они сидели на кровати, привалившись друг к другу боком, и просто молчали. Это не было той привычной тишиной, в которой они могли проводить часы напролет. Оба были рассержены и потрясены случившимся — не слишком подходящий момент для признаний в любви, если подумать.       Стив сопел носом, а Баки иногда шмыгал ему в унисон — не оставалось и сомнений, что завтра оба слягут с сильнейшей простудой. А это значит, что следующие несколько дней они не увидят друг друга и…       … И Баки поцеловал его. Просто потянулся вперед, целомудренно прижимаясь к выразительным губам, раскрывшимся в немом изумлении. В голове загудело от волнения, но даже тогда Джеймсу удалось расслышать прерывистый вздох Стива, волной жаркого воздуха осевший на щеке. Крепко зажмурившись, Баки постарался на всю жизнь запомнить эту желанную, выразительную мягкость рта, которая взаправду оказалась еще приятнее, чем в самых нежных и смелых мечтах.       А потом ему от души заехали в грудь, заставляя немедленно отпрянуть и виновато наклонить голову в ожидании неминуемой расправы, криков и обвинений. Удара по морде почему-то не последовало, ругани тоже. Вдруг обрушилось ужасное понимание того, что же он натворил... Баки судорожно вздохнул и все-таки отважился посмотреть на друга. Лучшего. Возможно, теперь уже бывшего. Посмотреть и запомнить до конца дней, чем чревато любить того, кого нельзя. Чтобы навсегда в дурной его башке отложилось, что есть вещи, о которых лучше не рассказывать никому, даже если они сильно тяготят душу.       Стив изумленно таращился в ответ, густо краснея до самых ушей, и до побелевших костяшек сжимал край своего одеяла. Удивительно, но при всем этом он даже сумел не заорать:        — Баки?!       — Прости! — отчаянно выпалил Джеймс, стараясь быть тише. Голос предательски дрожал, а чувствовал себя юноша даже хуже, чем когда мама застукала его на поцелуе с Соней. Сейчас в комнате никого лишнего не было — родители чаем запивали стресс на кухне и слишком увлеченно делились переживаниями друг с другом, чтобы внезапно захотеть проведать пострадавших чад, — а все равно так страшно и неловко, что хоть сквозь землю проваливайся. Сердце гулко стучало в районе горла, а тело тряслось так, будто Баки только недавно вытащили из воды. Но пути назад не было: раз начал, надо договаривать.       — Люблю тебя, Стиви, — первое признание в жизни далось удивительно легко, как будто каждый день это говорил. А дальше Барнс и вовсе затараторил, словно ему и правда осталось недолго. — Только выслушай! Давно уже люблю. И так испугался сегодня, что умру. Я думал, что умру там, Стив, под этой проклятой водой! И ты не узнал бы ничего, понимаешь? А это так важно, это так безумно важно… Хоть убивай, Стив. Люблю!       А тот вдруг взял и схватил его за грудки, но только не убить, а поцеловать. Точнее, ткнуться губами в губы так неуклюже и остервенело, что их зубы стукнулись друг об друга. И теперь уже Баки, не ожидавший ничего подобного, разинул рот от удивления. Он умел целоваться, любил и делал это довольно часто, но все чудесным образом вылетело из головы, как будто и не было никаких навыков. Как будто сейчас — самый первый раз. И тело вдруг обмякло, и лицо залилось краской, и слова вдруг кончились. Только одно осталось:       — Стив?..       — Молчи, - строгое и умоляющее одновременно. Роджерс отстранился, придерживая лицо Баки ладонями, и внимательно всмотрелся в него. Обнял резко, прижимая к себе изо всех сил, аж дышать трудно стало.       — И я… — просипел он над самым ухом. — И я испугался, Бак. Говорил же, не лезь! Что бы я без тебя делал, а?       Баки растерянно сморгнул, задумавшись: может, Стив от шока так? Помнится, когда Мегги из соседнего двора упала с дерева и сломала руку, то ходила и хохотала, пока ее не забрали в больницу. Вдруг и здесь так же? Или температура ударила?       — Но Стив… — немного отстранив его, Джеймс всмотрелся в очаровательно румяное лицо, пытаясь понять, насколько Стив осознает происходящее.       — Я же…       — Я слышал, — уверенно перебил Роджерс, поджимая пухлые губы и шумно дыша. Но не от раздражения, не от злости, а… от улыбки, смущенной донельзя. Он старался сдержать ее и смешно хмурился, глядя на недоумение друга. — Я тебя тоже.       — Тоже? — тупо переспросил Баки.       — Ага.       — В смысле?..       — Да.       — Давно?       — Очень.       — Ого… — только и смог выдохнуть Баки. Такого поворота событий он не предполагал даже в своих мечтах, а оно вон как обернулось. Неожиданно. Сказочно. Не как в глупых девчачьих книжках, конечно, где все красиво и романтично, а влюбленные не втягивают в себя сопли то и дело. Все случилось… по-особенному. Взаправду. Если только на самом деле Джеймс сейчас не валяется с лихорадкой или не попал в Рай.       Баки чувствовал себя как во сне. Стив, судя по шальному блеску в глазах, чувствовал себя примерно так же. Оба смущались, но все равно не отпускали друг друга даже на секунду. Однако и делать что-либо вновь не спешили. Пытались просто переварить тот факт, что все стало известно. И что ответно. И что никто никуда не уйдет. И это оказалось так приятно — ощущать руки на своем лице, смотреть в глаза, не скрывая чувств, и замечать теплый прищур в ответ, видеть улыбку в уголках губ, мягкую и такую родную.       Баки снова привлек Роджерса к себе — на сей раз медленнее, желая прочувствовать все лучше. Провел ладонью по взъерошенным волосам, а после устроил ее на изгибе тонкой шеи, подушечкой большого пальца погладив кожу под выступающим кадыком. Стив взволнованно сглотнул, неотрывно глядя на него своими потемневшими глазами.       Боже, это ведь его первые поцелуи…       Те самые, которые Баки так мечтал собрать с этих губ.       — Я люблю тебя, — прошептал он, вновь касаясь их, но больше не отстраняясь, лишь лаская мягко и неспешно. И Стив снова ему ответил: все еще неумело и уже спокойнее, но все так же решительно. Роджерс всегда знал, чего хочет, и непременно к этому стремился.       В голове не укладывалось, что хотел он сейчас его, Барнса.       Они трогали друг друга губами, запоминая их вкус, мягкость и форму, теплоту и нежность — и казалось, что все время мира в их распоряжении. Счастливая улыбка сама расползалась по лицу: чувство восторга и легкости распирало изнутри, потому что эмоции были огромные, а Баки оставался слишком маленьким - ему хотелось смеяться, танцевать, петь и плакать одновременно. Но он лишь улыбался и целовал.       А губы у Стива кисло-сладкие после чая с малиновым вареньем и лимоном, и ничто в жизни более не будет приводить Баки в состояние столь сильной эйфории, как сочетание этих вкусов. Он ласково провел по этим губам кончиком языка и прерывисто выдохнул, почувствовав, как Роджерс лизнул его в ответ и уверенно толкнулся в приоткрытый рот, пробуя Барнса с не меньшим интересом. Волна жара прокатилась по всему телу. Баки несдержанным рывком притянул его к себе, ни на минуту не переставая ласкать, и чуть не сошел с ума оттого, как податливо и охотно Стив выгнулся навстречу. Как властно и уверенно сжал волосы на затылке, лишая всякой возможности отстраниться. Целовал он, будто в последний раз, и полностью компенсировал свое неумение пылким, неудержимым азартом.       — Стив, дорогой!       Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные - увлекшись, совсем позабыли о том, что их могут застать. Буквально через пару секунд в дверь постучали, и в комнату заглянула миссис Роджерс:       — Нам уже пора… — она внимательно посмотрела на них. — Как вы, мальчики?       — Хорошо, — взволнованно выпалил Баки, стараясь выглядеть как можно менее подозрительно, однако в следующий же миг торопливо облизнул припухшие и покрасневшие губы.       «Дурак!»       — Хорошо! — синхронно отозвался разрумяненный Стив. От лица Сары это не укрылось, и она, приблизившись, положила тонкую ладонь на лоб сына.       — Милый, ты весь горишь… — расстроено произнесла женщина, покачав головой. Несмотря на то что Стив болезни переносил всегда очень тяжело, а денег на лекарства им хватало едва-едва, за весь вечер она ни разу не упрекнула его в том, что он рванул в воду за Баки, хотя эта затея была заведомо обречена на провал — Стив бы не смог вытащить друга, и если бы не мистер Джексон, пришедший им на помощь, то утонули бы оба. Вот Джеймсу от родителей досталось по первое число, еще и под домашний арест посадили на месяц. А миссис Роджерс сына никогда не ругала, даже если он в очередной раз приходил побитый или вымокший под дождем из-за того, что прикрывал своей курткой какую-нибудь бабушку с сумками, забывшую дома зонтик. Баки вообще не слышал, чтобы Сара повышала на кого-то голос. Может, поэтому Стив и вырос таким, каким вырос.       — Баки? — она проверила и его температуру. Вздохнула. — Плохо дело…       «Плохо», — мысленно согласился Баки. Но подумав, решил, что даже если бы подвернулась возможность вернуться в прошлое, он упал бы в воду еще раз, потому что знание о взаимных чувствах стоит риска и простуды, какими бы необычными эти чувства ни были. Виновато улыбнувшись миссис Роджерс, Джеймс бросил взгляд на Стива, лохматого, смущенного и старающегося изо всех сил себя не выдать.       — Пойдем домой, сынок, пока хуже не стало. Да и Баки не мешало бы прилечь.       — Да, мам.       Джеймс сглотнул и снова неосознанно облизнулся. Отпускать Стива ужасно не хотелось, но поделать с этим он ничего не мог. Не скажешь ведь: «Не забирайте, потому что я хочу целовать его до конца своих дней». Нет, сказать-то можно, конечно, но тогда конец дней наступит очень быстро. Гораздо раньше, чем хотелось бы. Баки ведь всего шестнадцать и он только узнал, что его лучший друг в него влюблен. Баки шестнадцать, и ему вдруг стало можно целовать и трогать своего Стиви сколько угодно, без всякого страха быть отвергнутым. Все стало идеальным и надежным, и ярким, и прекрасным. И правильным. Ведь Роджерс не только принял его таким, какой он есть, но еще и любил. Боже, он тоже любил его все это время! А теперь они признались друг другу, и последние детали их одной на двоих жизни встали на свои места. Разве нужно что-то еще?        Только если немного терпения, чтобы пережить несколько дней предстоящей разлуки.