В сердце - цветущий Бруклин

      Баки пятнадцать, и он уже смирился с тем, что в романтическом смысле мужчины порой привлекают его даже больше, чем женщины. Понять, осознать и принять это оказалось тяжело, но он все же справился, не раскрыв своей тайны никому. Даже Стиву. Особенно Стиву. Потому что с одним фактом Баки смириться так и не удалось.       Он испытывал неоднозначное и очень сильное влечение к своему лучшему другу.       Это не было платоническим восхищением, приятельским обожанием или привязанностью. Это успело сформироваться в весьма отчетливое желание. Целую гору желаний, если быть честным, сдерживать которые иногда получалось с большим трудом.       Баки проделал огромную работу над собой, чтобы перестать считать свое восприятие представителей обоих полов чем-то позорным и гнусным, однако и достоинством он это не называл тоже. Просто… так получилось. Барнс поцеловал девочку — по-взрослому, с языком, — и ему понравилось. Он поцеловал мальчика, и ему снова понравилось. Хорошенько все это обдумав, юноша решил, что с этим вполне можно жить. Если ему нравятся и те, и другие, это не означает, что он должен уделять им одинаковое внимание. Просто… Интерес к парням можно компенсировать свиданиями с девчонками, вот и все. Джеймс не испытывал дискомфорта без мужского внимания.       Но он испытывал его, лишаясь внимания Стива — никогда не мог им насытиться и стремился заполучить все, что есть. И вот это точно было неправильным. Стало неправильным, стоило лишь осознать истинные мотивы таких порывов. Только вот ни сдержать, ни отмахнуться от них Барнс так и не смог, как бы ни старался. И истина, увы, оставалась истиной: он влюбился в лучшего друга.         Баки пятнадцать, и если разбудить его посреди ночи, он сможет без запинки рассказать, в каких ситуациях, какие препараты и в какой дозировке нужно давать Роджерсу, если ему вдруг станет плохо, а также продукты, на которые у него аллергия, и группу крови. Кто-то находил это милым. Примером крепкой дружбы, которая, возможно, пройдет сквозь долгие годы. Но если бы они только знали, сколько всего Джеймс утаивал об их отношениях, то наверняка бы изменили свое мнение.         Например, он знал о том, что на самом деле Роджерс тоже любитель ругнуться. Когда он так делает, у него невообразимо мило розовеют щеки, а брови угрюмо сходятся к переносице. При этом, выпалив что-то грубое и неприличное, Стиви обязательно поджимает свои пухлые, выразительные губы. Весь вид его говорит тогда: я этого не хотел, приятель, но ты меня вынудил. Он напоминает маленького щенка, возомнившего себя свирепым и грозным хищником, один недовольный вид которого должен вгонять нечестивцев в ужас. Быть таким привлекательным в злости нужно запретить на законодательном уровне.         А еще у Стива очень чувствительные ступни. Он вообще боится щекотки, но если дотронуться до ног… Зависит от того, как прикоснешься, конечно, но чаще всего попытка сделать это совместима с высоким риском потери зубов или перелома пальцев.       Однажды Стив очень неудачно подвернул ногу в драке, ступня сильно распухла, и Баки пришлось нести в очередной раз побитого друга на закорках аж до дома. Но самое захватывающее произошло тогда, когда Барнс делал перевязку. Сначала он подумал, что Роджерс зашипел от боли — оно и понятно, что приятно ему быть не может с такими-то травмами. Стараясь действовать как можно нежнее и осторожнее, Баки придерживал поврежденную ступню и аккуратно обматывал ее бинтом, приговаривая что-то ободряющее. Друг в ответ только сопел и мелко подрагивал, напряженно сжимая края стула испачканными в грязи пальцами. А потом Джеймса вдруг дернуло поднять взгляд, и весь мир тут же остановился. Стив смотрел на него сверху, почти до крови закусив нижнюю губу и краснея щеками, а в темном зелено-голубом взгляде — лишь на толику мгновения — Барнс успел заметить нечто, напоминающее беспомощность. Сколько бы Роджерса ни колотили, с какими синяками он бы ни выходил из потасовок, никогда, ни разу он не переживал поражение с таким лицом.       — Что?! — буркнул тогда в ответ Стив.       Мир отмер, а вместе с ним и Баки. Испугался сначала, что пялился слишком откровенно и этим смутил друга, а потому лишь фыркнул как можно небрежнее:       — Фофан будет.       Заканчивали перевязку молча.       Позднее Джеймс решил, что другу было попросту неловко перед ним тогда, а еще все-таки больно, поэтому он и сидел с таким лицом. Потом как-то само собой вышло, что Баки пару раз схватил Стива за босые ноги, и только тогда понял все окончательно.       Если совсем слегка провести подушечкой пальца или кончиком ногтя по чувствительной коже, Роджерс скорее всего не сдержит звонкий возглас и резко встрепенется. Если слишком щекотно, еще и лягнет. Покраснеет от возмущения и собственной реакции, скукожится и обязательно спрячет объект чужого интереса.       Если провести с нажимом, охнет и слегка прогнется в пояснице, подожмет пальцы на ногах. Смутится от собственного удовольствия, а еще — чувства уязвимости. Ему никогда не нравилось показывать свои слабости.       Если как будто невзначай делать массаж, втирая в кожу спирт, чтобы хоть как-то помочь слабому организму бороться с болезнью, Стив отключится еще до того, как успеешь закончить с одной ногой, и будет смешно перебирать пальцами во сне, если с нажимом провести под ними.       Баки интересно, что будет, если ступни Стива поцеловать.         Роджерсу нравится обниматься во сне. Когда им случается ночевать рядом, первым обычно засыпает именно он, а Баки нарочно держится до последнего, потому что после того, как друг отключается, вскоре обязательно придвигается ближе, ложась почти вплотную, и крепко обнимает своими длинными тонкими руками. Если Барнс при этом лежит на спине, то он закинет на него и ногу тоже, а носом уткнется в плечо. Но Баки всегда старается спать на боку, чтобы утыкался Стив не в плечо, а прямо в шею. И обнимает в ответ, как будто бы тоже во сне.       Да, Джеймс Барнс — тот еще лжец. Но зато ему известно, как удобно обнимать Стиви за талию, как вкусно пахнет его кожа и как успокаивающе ощущается биение огромного сердца в хилой груди. Как Роджерс слегка прогибается в пояснице, если провести рукой вдоль позвоночника, и как завораживающе при этом раскрываются его губы. Он очень, очень чувствительный. Жаль, что касаться его так можно лишь тайком, пока спит. А может, и к лучшему это. Кто знает, нравилось бы ему знать о такой стороне своего друга…         Друга, который жадно впитывает в себя каждую мелочь о нем и молчит, молчит, молчит, накопив в себе историй уже на целую жизнь.         Баки всего пятнадцать, а он уже успел смириться с собственной бисексуальностью и вовсю учится пользоваться привлекательностью, данной ему природой, чтобы никто вдруг не подумал неладного. Девчонки от него без ума, даже некоторые мальчишки заглядываются порой, а он влюблен в своего друга и никого иного видеть рядом с собой не хочет. А Стив только и горазд пихать его под бок:       — Придурок, — мол, и улыбаться, сияя своими поразительными глазами, похлопывать по плечу, приобняв. И надеяться на большее — глупость несусветная, потому что Роджерс точно «не из таких». Он даже с девушками-то встречаться не хочет в ожидании своей единственной, как будто она из воздуха вдруг возьмется. Что с него взять, с болвана-идеалиста? Ничего. Только и остается, что обнимать в ответ, любить, улыбаться и обещать:       — Я с тобой до конца, сопляк.       Что бы ни случилось.