Мрачные сказки

В новолуние безмолвствует небо, Укрываясь свинцовым плащом. Всё живое становится слепо, Коль покинуть решило свой дом. В леденящем клубистом тумане В чащу древнего леса бреду, Где на круглой безтравной поляне Упокоен мой братец — колдун. Вместо склепа семейного — камни, Серый крест вместо статуи в рост. Данью памяти светлой остались На могиле кусты диких роз. Я на стали клинка сомкну длани, Окроплю своей кровью цветы. В полуночной минуте восстанет Плоть нетленная из темноты. Красной лентой по коже прозрачной, Повторяя плетенье цветов, Жидкость вязкая станет иначе Опоясывать властью оков. Взвоет ветер израненным зверем, Унося вдаль волос аромат. Закрывайте плотнее все двери И все окна, что в чащу глядят! Разорвет твердь земную на части Преисподни звериный оскал. Не придумать ужасней напасти, Чем проклятый вершить ритуал… Кости мёртвых сплетаются снова В серо-пепельный маленький стул. Фортепьяно, Маэстро, готово, Плачет воском свеча в темноту. На могилу взойду как на сцену, Став послушной колдунским речам, В сотый раз моя дань за измену Будет смертью безумной кричать. Лес утонет в волшебной сонате, Облачится ночь в песню мою — Знаю, милый, ты будешь в объятьях. Прошепчу тебе Нежно «Люблю». Ты иди ко мне, мой ненаглядный, Будь со мной до скончанья времён! «Нет, не смейте! Противьтесь! Не надо! Убегайте! Дурманит вас сон!» Моей совести тихие стоны В музыкальных утонут речах. Скрипнет коготь руки в балахоне, Да сверкнёт лютой злобой в очах Брат — колдун, мой Маэстро, мой голос, Моё сердце, проклятье моё. Искуситель души — Чёрный Полоз В новолуние жизнь обретет.

***

За лесочком, у маленькой речки скрывается деревенька. Небольшая, два десятка домиков едва ли наберется. До города далеко, вот и живут деревенские, будто в другом мире. Охота, ягоды-грибы. Коров пасут на выкошенной лужайке. Землю, что от деревьев расчистили, пашут. Ничего особенного нет в этой деревеньке. Ничего. Кроме старого дома с прогнившей крышей, что стоит на отшибе. Снести бы этот никому не нужный дом, но не приближаются к нему местные — стороной обходят. Как ворон черный, провалами окон смотрит косая избушка, кличет беду. И тропинка к ней заросла репьем да крапивой. Ничего странного нет в этой деревеньке. Ничего. Только в лес, подальше от жилья и от кладбища, ведет утоптанная дорожка — и кончается у безымянной могилы. К этой могиле идут, чуть что случись у кого в семье. Молятся, подарки приносят: пироги, яйца, сыр — что повкуснее. Как настанет время родных поминать, или праздник какой — всей деревней вперед других к этой могиле ходят, чтобы уважить неизвестного усопшего. Спроси любого местного, кто похоронен там? А кто жил в косой избушке? Не скажут, лишь перекрестятся. Так кого задабривают деревенские, а кого проклинают? То дело давнее. И жгучее, как твоя крапива…

***

Новости по деревне всегда разлетались быстро. И в тот день только ленивый не судачил о том, что скончалась знахарка, что жила в домике на отшибе. Скончалась, будто бы, от неведомой хвори. Других лечила-лечила, а себя не уберегла. Кто-то сказал: мол, ведьма. С нечистью договор подписывала ради колдовских сил, а теперь призвал дьявол ее душу — ответ держать. А как оно иначе-то быть могло? Могло — не могло, а многих знахарка выходила, и роды не раз принимала. А потому похоронили несчастную на общем кладбище. И даже попа из города пригласили — чтоб по всем правилам, по божьему закону. Похороны всем миром справили, да только оставила женщина после себя пацана лет пятнадцати и совсем еще маленькую зареванную девочку. Куда деревенским девать двух сирот? В каждой семье свой голодный рот. А мальчишка уже большой. Коль кто подкормит от щедрот и доброты душевной — тому и радуйтесь. Так и вышло, что Мила, дочь знахарки, выросла под опекой брата. Единственный кормилец, со смерти матери он тяжело работал и превратился в мрачного, высокого и нескладного мужчину. Нос ломаный-переломанный, как у сыча. Патлы темные, сам бледный. Как посмотрит черными глазами — так и тянет перекреститься. Только и слышишь, как несется ему вслед: — Тьфу! Неждан — не зван! Чур меня, чур! Колдунище поганый! Кабы не сглазил, сыч! Вон, как лютует, кабы все глазенки не повылазили! Уходил Неждан с вечера, а то и на несколько дней. Возвращался под утро — уставший, зато с добычей. И хлеба сестре принесет, и мяса, и денег. И гостинец какой из города. Однажды куклу вытащил из-за пазухи, какой ни у кого в деревне не было. Придет, омоется, и рухнет спать. А как проснется, Мила ему на стол соберет, вечерять станут. Тут и увидишь редкую улыбку брата, которую дарит он сестре. Расскажет что-нибудь забавное, по голове погладит. Не верила Мила, что брат ее — колдун. Ей Неждан говорил, что ходит на охоту. И правда, полное охотничье снаряжение где-то раздобыл, и ножи справные, и капканы. И дичь часто появлялась у них на столе. Чем не охотник? А что удачливее остальных — так хороший он, брат. И сильный. Кому, как не ему, на охоте везти должно? Но из-за черной славы Неждана, разлетающейся по деревне, не было сестре житья. Как пошла молва про брата — разбежались все подружки, и больше ни в одну игру не брали Милу. Даже куклу ее — и ту проклятой назвали. По примеру матери Мила начала собирать травы. И вроде радоваться бы людям, что снова есть в деревне знахарка — не надо в город ездить. Но и девчонки, и мальчишки, и старики, и взрослые на нее косо смотрели. Если Мила проходила мимо — плевались через плечо. И за спиной раздавались шепотки: «Сестра колдуна! Ведьма!» Без надобности никто к ней не обращался. Выросла Мила красивой, хорошенькой девушкой. И коса блестящая, и одежда нарядная, братом купленная. Другие девушки уже хороводы водили, венки плели да замуж выходили. А на Милу парни не смотрели. Увидят на улице — отворачиваются, как от чумной. Кому охота знаться с ведьмой? Не раз плакала девушка в подушку. Какая же она ведьма? Коли б была в ней сила колдовская — давно бы рты заткнула всем обидчикам! А чем защититься простой девушке? Как с сердца камень снять? Но однажды на Милу посмотрел Митяй, сын старосты. Первый парень на деревне и самый завидный жених! Высокий, плечистый, кудри золотые, глаза — что васильки. Красивый! И как посмотрел — взглядом ожег! И улыбнулся задорно, пока никто не видел. А ночью камешек в окно кинул, вытащил на прогулку. Сказал, что красивая, и что любоваться ею — одно загляденье. И хорошая, сказал, и руки золотые. И что жить без нее не может — давно смотрел украдкой. Все бы отдал, чтобы быть с Милой. Но не поймут мать и отец. Вся деревня, как на врага, посмотрит. Иначе женился бы — хоть сейчас! Обнимал Милу нежно, в глаза ласково заглядывал. Целовал горячо и сладко. Дарил полевые цветы и ленты. Поверила Мила в преданность Митяя, отдалась головокружительной любви. Каждую ночь бегала к нему на сеновал. И никогда ей не было так хорошо и легко. Все наветы злые, как вода, теперь с Милы стекали. И ни один взгляд косой не мог ее больше ранить. Не ходила по деревне — летала. Но однажды после жаркой ночи заключил Митяй девушку в объятья и сказал: — Не могу без тебя! Нет больше сил терпеть того, кто мешает нашему счастью! Не будешь со мной — пойду и утоплюсь! — Тогда поговори с матерью и отцом, неужто не позволят, неужто погубят родного сына! Ведь и я только твоя, только о тебе и думаю, любимый мой! Для Милы вдруг зазвенели колокола. И представилось ей, что идет она в красном сарафане навстречу Митяю. А завистницы локти кусают. И вся деревня, наконец, поймет: не мог сын старосты в жены колдунью взять! Не ведьма она! И будут у Милы подруги, и станут ее уважать. А Митяй никогда ее в обиду не даст. Хозяйкой она будет в его доме, защищенной его надежными руками и верным словом. — А при чем тут мои родители? — удивился возлюбленный. — Как не понимаешь ты, Мила, что это твой брат, ворон проклятый, стоит между нами? Неужто околдовал он тебя, и не видишь ты, что он знается с черной силой? — Мой брат — охотник. Не говори так! — Убивец он! Нешто не помнишь, как вернулся он недавно со своих сатанинских колдунств, а у Ефима-пастуха аккурат младенец и помер? Что, скажешь, не Неждан твой руку свою черную приложил? — У жены пастуха роды были тяжелые, мальчик слабенький родился, болел. Вот и помер. Бог его душу призвал. — Или Неждан-кровопивец душу дитяти выпил! Ну что ты плачешь? Не плачь, голубка моя ненаглядная! Смотри, какой я тебе подарок из города привез. И достал Митяй шкатулку деревянную. Открыл — сверкнули в лунном свете сережки-капельки. — Дорогой подарок, от сердца. Люблю тебя, дурочку. Вез, думал, как хорошо будут смотреться сережки на моей милой! Что, не нравятся? — А это что еще в шкатулке? — Мила указала на маленький флакончик темного стекла. — А это… — Митяй провел пятерней по волосам, отвернулся. — Был я у городской знахарки. Снадобье это заговоренное, Милка! Подлей своему брату. Если простой он человек, как ты говоришь — ничего ему не будет. А коли колдун черный — тут же и помрет! Такие деньжищи отвалил! Верное средство! Испытай брата — и я сразу на тебе женюсь! Коли не колдун — отца, мать, никого не послушаю! — А не яд? — выдохнула девушка. На сердце у нее помертвело. — Что, не веришь мне? Чем хочешь, поклянусь! Ради тебя же старался, ради нас с тобой! Вскочил Митяй, вещи собрал и ушел. Поминай, как звали. Закусила Мила губу. Обидела любимого, не доверилась. Не позвал ее Митяй на следующую ночь, не пришел под окно. Ничего не сказала сестра брату. Только шкатулка под кроватью будто камнем придавила девушку к земле, страшной тайной связала. Темный флакон душу леденил, будто сама смерть руки к ней протянула. И алели капельками крови сережки с красными камушками. Красный — цвет любви. Исхудала Мила, иссохлась по любимому, исстрадалась. Уж и глаза не глядят на белый свет. Как идет Митяй по деревне, увидит ее — отвернется. А взгляд и у самого мрачнее тучи. Эти ли глаза так тепло смотрели, эти ли руки нежно обнимали? Снова зыркнет Митяй исподлобья. Тоже тоскует. А тут и Неждан как-то ночью воротился. Привалился к косяку, чуть не падает, дышит тяжело. Посмотрела Мила — а у брата весь бок в крови. Ранен! Доволокла до кровати, рану промыла и заштопала. — Кто тебя так, Неждан? — спросила жалобно. — Олень рогом пропорол. Не волнуйся, сестренка. Правда ли олень? Только рана ровная, будто не зверь, а человек оружием прочертил. Не врет ли брат? А вдруг… прав Митяй? Вдруг убивец Неждан? Вдруг ночами людей в городе по подворотням режет? Или на дороге с шайкой разбойников стоит, а добрый человек от него оборонялся, вот и рану нанес? Кровью пахло в комнате, и кровью вдруг запахли для Милы все подарки брата и все его деньги. Что, если не честный это заработок? Не надо Миле чужого, еще и подлостью добытого! Ей бы — только милого рядом и отношения людского. Мог ли Неждан столько лет с доброй улыбкой заботиться о ней, а под плащом скрывать нож, обагренный человеческой кровью? — Трав тебе заварю, — сказала сестра брату. — Спасибо. И, сестренка, — окликнул он ее на пороге, — не рассказывай об этом никому. И так о нас с тобой в деревне судачат. Не хочу, чтобы о тебе дурная слава пошла. Разве знал брат, какова на самом деле его дурная слава? Разве жаловалась Мила ему хоть раз? Разве разговаривал он с кем-то из деревенских, пытался близко сойтись? Ему все злые слова — как дуновение ветерка. Он и в деревне-то нечасто появлялся. Зачем просил Милу молчать? Зачем соврал ей про оленя? Девушка перебирала собранные ей травы. Чтобы жар сбить, силы придать, кровь остановить, чтобы болезнь злая отступила. Добрые травы, лечебные. И, как колючая льдинка, лег в руку флакон из темного стекла. Если правду сказал Неждан, не колдун он. Как во сне, вылила Мила в отвар содержимое флакона. Ложкой размешала. И пошла в комнату к брату. Руки ее дрожали. Принял Неждан кружку из рук сестры. Доверчиво принял, ни слова не сказал, не принюхался, и от горечи не поморщился. Выпил до последней капли. Закаменев, смотрела Мила, как он пьет. Не могла отвести взгляда. Кончился отвар — выпала кружка из рук Неждана. Затрясло его, испариной покрылся. Хочет вдох сделать — не может. Кровь идет изо рта. Непонимающе смотрит на Милу. Не подошла сестра к брату. В стену вцепилась до ободранных пальцев, и только слезы из глаз покатились. Крупные, прозрачные, как стеклянные бусины. — Прости, прости, прости… — повторяла. Услышал ее Неждан. В ужасе распахнул темные глаза. Захрипел: — Отравила… любил… тебя… проклята… — и испустил дух. Повалилась Мила на пол и зарыдала, как безумная. И только полная луна, как молчаливый свидетель, осуждающе светила в окно и обещала помнить вечно, кто убил своего брата. На следующее утро деревню потрясла весть: нет больше колдуна! Нечисть ночью забрала его черную душу! От страшных ран скончался, и раны те словно не человеком, а сатанинскими когтями нанесены! Бабка Анисья сама видела, вот те крест! Ну, туда ему и дорога! Избавились от мучителя! Посудачили вокруг дома знахарки, но близко подойти мало кто решился. Вышла Мила на крыльцо — увидела в толпе Митяя. Броситься хотела ему на грудь, в объятьях любимого горе выплакать. Оттолкнул ее Митяй. — Что ты кидаешься на меня при всем честном народе, ведьмино отродье? Совсем стыд потеряла, девка? Али умом тронулась? — и посмотрел так брезгливо, что сразу поняла Мила: не любил. Одна ложь была. И показалось, что уже нечему болеть в груди, не может человек вынести такой боли. Сейчас упадет Мила замертво, сердце остановится, по земле покатится к мужским ногам. Не упала. И сердце не остановилось. Пьяница деревенский за бутылку выкопал Неждану могилу подальше от честного люда и на волокуше дотянул туда тело. Ни камня сверху не поставили, ни надписи не сделали. И отпевать не надобно — чего колдуна отпевать? Безымянная могила. Скорей бы травой заросла, забылась бы, как страшный сон, не тревожила души мирных жителей. Только Мила ходила к брату каждый день. Плакала, прощение вымаливала. Не слышали ее ни люди, ни звери, ни деревья, ни ветра. А уж брат и подавно. Некому было слышать мольбы девушки. И некому было на них отвечать. Как-то, возвращаясь поздно домой, услышала она голос вероломного возлюбленного. Притаилась, не смогла уйти. — Не я ли об заклад бился, что сведу колдуна в могилу? Обещал — сделал! Настоящий мужик! — похвалялся Митяй товарищам. — Так что, братцы, с вас должок. Некому со мной тягаться, даже колдуну! — Но бабка Анисья на каждом углу трещала, что когти там были сатанинские, — усомнился один. — Неужто это ты Неждана в бою одолел? — Ага. Мечом своим, — хохотнул Митяй. И друзья его засмеялись, приняв слова за шутку. Все знали: откуда у деревенского меч? Даже и у сына старосты. Ох, увидела бы Мила этот меч — голыми руками бы! Пополам бы сломала! Теперь точно знала она: во флаконе был чистый яд. Незачем было Митяю проверки устраивать и снадобья дорогие покупать. А Милу он просто использовал. И она… сама… родному брату… Бросилась девушка в хату, умываясь слезами. Не было у нее больше защитника, не было больше брата, который пришел бы, улыбнулся, погладил по волосам, спросил бы, как она тут без него. Никому она была не нужна. И всем ненавистна. Даже себе. А утром в дверь постучали. Со сна Мила было подумала, что Неждан вернулся. Нет, в земле теперь лежит брат. Не придет. Митяй одумался, прощенья просить явился? Но зачем ему прощенье? Гуляет на воле, ни о чем не жалеет. Открыла Мила дверь, а на пороге — Олена, дочь кузнеца. — Ты же ведьма? — зашептала. — Мне бы… приворот, — и щеки красные волосами завесила. Мила и не поняла, как пропустила посетительницу в дом. — Влюбилась — не могу, — продолжила меж тем Олена. — Ноченьку не сплю, все о нем думаю, моем хорошем. А сколько девок в деревне! Знаю, не самая я красивая! На других смотрит! Дай зелье приворотное! Что хочешь, для тебя сделаю! Все подарочки, что мне тятенька дарил, продала, все украшения. Вот сколько денег — держи, все твои! — и выкатила на стол мешочек с монетами. — А знаешь, что приворот — это грех? Бог накажет. Не страшно тебе, что с любимым твоим станется? — хрипло спросила Мила. — Мочи нет терпеть! Помоги, Мила! — и даже за руки взяла Олена ту, которую всю жизнь считала проклятой колдуньей. — И грех на душу возьмешь? — Возьму, вот те крест! И хотела Мила дать девушке отравы какой, но посмотрела в грустные девичьи глаза. И сама такой была, света белого без милого не видела. Знает, что такое несчастная любовь! — Тогда держи, — Мила подала Олене настойку для мужской силы. — Подольешь с вечера, воспылает твой суженый страстью. Твое дело — чтоб ночь провел, а утром на глаза родителям попался. Не хочет позора — женится. — А приворот? — похлопала ресницами девушка. — Бери, что дают. Не ведьма я… — Мила отвела глаза. Олена, поняв, что другой помощи не будет, выхватила настойку и выбежала из избы. А Мила посмотрела на деньги и горько рассмеялась. С тех пор, как умер Неждан, начали к ней втихаря захаживать. Кто подгадить ближнему хочет — тому слабительную настойку. Кому мужа за пьянство наказать — тем рвотное. Кому собака соседская не по нраву, или кому ребенка лишнего не нужно — и тем можно подсобить. Видно, так велика в людях злоба, что они придумывают себе тех, к кому с ней можно пойти. Назовут девушку ведьмой — и все пороки людские, вся грязь к ней будет стекаться. Кого прилюдно сторонятся, но поодиночке о помощи просят? Ведьму. А если горе у кого, то кто виноват? Ведьма. Не люди. А «приворот» сработал: застукали Олену с Митяем. Кузнец тоже не последний человек в деревне, поднял скандал. На следующий же день свадьбу сыграли. А еще через день наступило полнолуние… Только взошла круглая луна, белая, как лицо мертвеца — лопнуло что-то в душе у Милы, наружу прорвалось. Черное, страшное, зовущее. Будто шепот раздается вокруг, и преследуют ее глаза Неждана. Не осознает она, как берет нож и выходит во двор, босая да в ночной рубашке. Тянут ноги в лес — не может сопротивляться. Будто по кровавой росе идет к безымянной могиле. Будто ведет ее кто, как корову на убой. Пришла — не слушаются руки. Режет лезвие ладонь, кровью своей горячей Мила кропит холодную землю. Волосы дыбом встают, но не может и слова сказать. Поднимается густой белый туман, словно саван. И встает из могилы Неждан. Лицо бледное, синевой отдает. Рот в запекшейся крови. А глаза во тьме светятся — страшные, чужие. Будто не брат это, а демон из преисподней. Припал к руке сестры, напился крови. И запел беззвучно мертвую песню. Задрожали листья на деревьях, инеем покрылась трава. Нет ветра, и зимы нет, и звука нет — то зов идет, расходится, как круги по воде. Страшный, мертвый зов! Ждет Неждан — и выходит из тумана Митяй. Расхристанный и безвольный, словно кукла, подаренная когда-то Миле братом. Не может Митяй сопротивляться — идет на верную гибель. Только в глазах ужас и немая мольба. Но не может Мила ему помочь. И себе не может. Впивается Неждан в Митяя, зубами плоть рвет. Кровь на рубашку капает. Не может закричать Митяй, заживо раздираемый на части. Душу и кровь выпивает из него колдун, утоляя зверский голод. Не вырваться живому из цепких мертвых рук. Только слышно, как плоть рвется, и как останавливается человеческое дыхание — как последний вскрик… К рассвету ничего не осталось от бывшего возлюбленного Милы. Даже пятна кровавого на земле. Отступил туман, и снова стала тиха и спокойна могила, будто и не было ничего. Но держала в руках девушка окровавленный нож, и ладонь саднило. В ужасе бросилась Мила в избу, прячась от людей. Добралась — упала на колени. Напугалась — аж горло сдавило. Ни слова не вымолвить. Задрожала вся. Знать, проклял брат перед смертью свою убийцу. И впрямь был колдун. Не будет Миле больше покоя. Отравила брата — как душу дьяволу продала. А Митяй пропал. Искали три дня всей деревней — ни клочка рубахи не нашли. Как сквозь землю провалился. И тогда собралась возле крыльца Милы толпа. Кто сгубил сына старосты? Ведьма, вестимо! И в первых рядах толпы была Олена — плачущая, мол, зачем проклятая Милка отобрала ее счастье? Зачем мужа прямо из постели увела? Как же Олене молодой вдовой становиться? Отвечай, ведьма, где Митяй! Вышла к ним Мила, встала на крыльцо. — Разве не ты ко мне приходила, приворот просила? — посмотрела она на Олену. — Разве я тебя не предупреждала, что Бог накажет? — Ах ты, тварь проклятущая! — взвыла новоиспеченная вдова. — Не смей лгать! — оборвала ее Мила. — Бог все видит. Не хочешь судьбы Митяя — говори сейчас перед всем честным народом: брала ли ты, Олена, грех на душу? — Брала! Брала! Да разве ж я знала! Разве ж я дума-а-ала, — запричитала старостина невестка дурным голосом и хлопнулась в обморок. — А с меня тогда какой спрос? Не знаю я, где ваш Митяй. У этой дуры и спрашивайте, — равнодушно сказала Мила и хлопнула дверью перед носом у всего честного люда. Хлопнула — и сползла вниз на пол. Но деревенские этого уже не видели. Хотели они ведьму за волосы оттаскать, а то и сжечь вместе с избой. Но только беспомощно переглянулись. У каждого в душе страх затаился. У каждого грех за душой есть. В следующее полнолуние пропал один из друзей Митяя. А через месяц — еще один. А потом и бабка Анисья, которая любила Миле с Нежданом клюкой вслед потрясти да с кумушками языки почесать. Парни молодые — про одного сказали, мол, с родителями поссорился да в город подался, а второй обрюхатил невесту да и убег. А бабка Анисья — на то она и карга старая. Чей, из ума выжила да сама куда-нибудь делась. А все же начали люди каждое полнолуние запираться. Да куда там! Ползет мертвый зов по земле, поднимая очередную жертву из постели. Ни собаки, ни затворы не спасают. И каждое полнолуние помогает Мила вершить брату жуткую трапезу, против воли кровь на мертвом пиршестве проливает. За четыре месяца вся поседела Мила, один пепел в волосах. И сухая стала, как старуха. Будто и впрямь ведьма. Знает она — это невинно убиенный Неждан лютует, мстит своим обидчикам. Помнит Мила испуганные глаза парней и беззвучные мольбы бабки. Но не трогают брата слезы сестры, которые каждодневно льет она на его могиле, умоляя упокоиться с миром и отпустить ей грех. Нет Миле прощенья. И деревенским тоже нет. Всех изведет Неждан, одного за другим. Всех в могилу положит рядом с собой. Но вот раз собрались мужики в город и привезли обратно воина в черном. Крепкий воин, хоть и не молодой — седина в висках. По одежде вроде бы наемник, да больно сума большая. Меч есть, но и меч странный, ненашенский, рунами перевитый. — Это охотник на нечисть. Змееборец, — объявил староста. — Соберемся всей деревней, пусть поможет нашему горю. — Влас, — представился мужчина, зорко оглядывая толпу. — Говорите, люди у вас по полнолуниям пропадают? И без следа? А не ходит ли кто по ночам за порог? А собаки никого из деревенских не боятся, не примечали? Может, оборотень у вас шалит. Нет, говорите? А нет ли могилки какой старой, да чтоб без обряду человек был похоронен? — Колдун помер прошлым летом, — буркнул староста. — Не отпевали мы его. Да и как отпоешь, коли колдун? Сестра после него осталась, ведьма. Милой звать. Вон в том доме на отшибе живет. — Наведаюсь я к вашей ведьме, — кивнул змееборец. Когда в дверь постучали, Мила, свыкшаяся со славой деревенской ведьмы, и не думала удивляться. Но на пороге оказался статный незнакомец при оружии. И глаза у него были зоркие, как у Неждана. — Пусти, хозяйка, в дом. Поговорить надобно. Охотник на нечисть я, Власом звать. Люди говорят, что чертовщина творится в вашей деревне. — Не у ведьмы спрашивать про чертовщину, — покачала головой Мила. — Да какая ж ты ведьма, хозяйка? Этих болезных можешь дурить, но я и на глазок скажу: нет в тебе колдовского дара. Пусти, поговорить надо! Открыла Мила дверь Власу. Чаю предложила. Из рук принял, выпил — не поморщился. Не погнушался. Про смерть брата рассказать попросил. Уточнял, когда, как, и не было ли полнолуния. — Ночью пришел брат. Бок весь в крови был. Рана ровная, как от меча. Дотащила я его до кровати, перевязала, как умела. Но не выжил Неждан, на тот свет ушел. Полнолуние как раз и было… — сухо рассказала Мила. — Неждан, говоришь? Темный такой, высокий, с носом переломанным? В пятнадцать лет сиротой остался? — вскинулся Влас. — Да. Ты знал его? — И что, не говорил он тебе, чем занимается? Вы его за колдуна держали всей деревней? — Он и был колдун, — ляпнула Мила. — Помню я, привязался к нам в городе мальчишка лет пятнадцати. Юркий, расторопный. За любую работу брался. Говорил, сестру нечем кормить. Так и взяли мы на обучение Неждана. Стал с другими змееборцами на вылазки ходить. Сначала — куда попроще, потом наловчился, и сам зарабатывать начал. Охотником на нечисть был твой брат. А что молчал — тебя волновать не хотел, — покачал головой Влас. — В ту ночь как раз мы с ним ходили на лича, что терроризировал деревеньку по ту сторону реки. Сильная нежить попалась, мечом полоснула твоего брата. Я его хотел до дома проводить — сам, сказал, доберется, мол, рана не шибко сильная. Берег сестру. Копил Неждан деньги, дом в городе хотел купить да тебя с собой забрать. Не успел. Вон оно как получилось — сам нежитью стал. Не был твой брат колдуном. Похоронили без почтения — душа и мечется. Успокою я твоего брата, — пообещал воин. — Спасибо за чай, хозяйка. Сказал так и вышел. Оставил только тлеющие угольки безумной надежды под слоем пепла в душе Милы. Неужто, кончится все? Не кончилось. Снова позвал мертвец. Снова пошла Мила в ночь с ножом в руке по холодной земле. Снова жертву приносила. На этот раз вышла из тумана ее детская подруга — та самая, которая исключила Милу из общих игр, обозвав ведьмой, и куклу ее проклятой назвала. Это была Стешка, жена плотника. Как в возраст вошла — замуж выскочила, и недавно дочку родила. А сегодня померла беззвучно под мертвыми зубами. Только в этот раз могила будто белой лентой была обведена — Неждан ее перешагнул и не поморщился. Ничего не помогло. А утром раздался плач в доме плотника — зовет ребенок мать. Но не отозвалась Стешка, и отцу пришлось кормить свою дочь козьим молоком. Вломился к Миле Влас, за грудки поднял, закричал: — Соврала про смерть брата? Я ж его упокоил, отпел, обряд провел как должно! Говори, чего не рассказала! Или тебе людей не жаль? — А что люди мне сделали хорошего? — безразлично отозвалась девушка и голову отвернула. — Значит, хочешь своего брата и дальше душегубом видеть? Чтобы он людей убивал? Не такой сестры заслуживал Неждан, — бросил Влас. Заплакала Мила в его руках. Слезы сами покатились. Все рассказала. И даже флакончик тот проклятый принесла. И серьги — кровавые слезы по ее любви. И только повторяла: — Не хотела, не хотела, не хотела! Прости, прости, прости! — Вот как дело было, — помрачнел змееборец. Аж посерел, руки опустил. — Родная сестра брата своего ни за что со свету сжила. Мало здесь отпевания. — Спасешь брата? — прошептала Мила. — Сделаю, что смогу. К следующему полнолунию люди были готовы. Деревенские, кто похрабрее, собрались в кучку чуть в стороне от могилы и факелы ярко зажгли. А Мила с Власом встали поближе. Мол, ведьма с охотником вместе будут нечисть изгонять. Змееборец и знаки охранные везде начертил, и заклинания пропел. Стояла Мила в легком сарафане, продуваемом на ночном ветру. Вдруг показалась луна. Потянуло холодом по земле. Зашептала трава, инеем затянулась. Туман слюной голодного зверя полился между деревьев. Встал Неждан, аки демон из Преисподней. Страшный, с горящим взором. Не получивший сестринской крови, обозленный, на человека не похожий. Поднял Влас меч — и кинулась бесшумно нежить на змееборца. Как тень от тени, двигался Неждан, грозя располосовать когтями живого человека. Не знал он ни жалости, ни усталости — ничего не знал кроме запаха теплой крови. Того гляди, разорвет Власа! Но змееборец в последний момент отступил в сторону. За его спиной оказалась Мила. Ее сердце проткнула насквозь братская рука. Ничего не успела девушка сказать, вскрикнуть не успела — лишь глаза распахнула шире. Не знала она, что сегодня отдаст свои долги. А сзади уже и охотник взмахнул клинком, насадил застывших брата и сестру на диковинную сталь. Вспыхнул меч и погас — скинул змееборец Неждана и Милу в разрытую могилу, в которой белели обглоданные человеческие кости. И к людям повернулся, что стояли ни живы ни мертвы, как истуканы, застывшие от ужаса: — Отомщен Неждан. Родная сестра его по настоянию сына старосты на тот свет отправила, своими руками отравила. Не мог успокоиться его дух из-за ее предательства. Но не радуйтесь. На каждом из деревни есть вина за то, что здесь произошло. Не был Неждан колдуном, а сестра его не была ведьмой. А вы травили их хуже собак. Каждый, кто словом или делом обидел брата и сестру, оказался бы в этой могиле. Не хотите повторить судьбу тех, кто здесь лежит — вызовите попа, пусть отпоет усопших и похоронит, как должно. И обращайтесь к ним уважительно — поминайте, прощения просите, молитесь за их души. А не то снова вернутся. Не бывает нежити без людского греха.

***

С тех пор и повелось: чуть что случись у кого в деревне, значит, гневается Неждан — согрешил кто-то. Того и гляди, встанет снова проклятая нежить, выберется из могилы. Задабривают люди ведьму и колдуна, как могут. Дом знахарки так и остался пустым — никто к нему подойти не захотел. А в остальном — обычная деревенька, как и сотни других. И нет в этой деревеньке ничего особенного.