Мрачные сказки

Моя леди, Вы снова пришли, Не страшась вони грязных болот. Истоптавши свои каблуки, Туфли смело бросаете в топь. Моя леди, Вы словно звезда, Подарившая праведный свет. Алым бархатом Ваши уста Шелестят заклинаний сонет. Моя леди, Вы стали бледны, Кожа мраморным светом полна. Ваши волосы были черны — Вместо смоли теперь седина. Моя леди, не ведом Вам страх. Силой духа туман покорён. Он почтительно тает в ногах, Обнажая богатства времён. Моя леди, в болотной земле Упокоен магический прах. И кресты, и фигуры во тьме Оживают, согревшись в лучах. Моя леди, сквозь призраков рой Вы покорно идёте ко мне, Обрекая на адов покой Душу светлую, снега белей. Моя леди, звенит тишиной Зачарованный древний погост. Вы пленили своей красотой, Затмевающей блеск дальних звёзд. Я — дух проклятых чёрных земель, Я — хранитель волшебных миров. Я ужасней, чем брат — всадник Смерть. Я опаснее ада оков. Вы сразили бездонную тьму Глубиной своих снежных очей. Обнажило истлевшую грудь Сердце — жертва гнилых алтарей. Моя леди, в объятья мои Вы бросаетесь, будто бы в топь. Тонкий стан обовьют стебельки, Укрывая от прошлых невзгод. Моя леди, Вы только моя, Прозвучал Ваш священный обет. Ваше тело поглотит земля, Ваше сердце проснётся во мне… *** — Дядько Иван, а там что? — Что-что, лес, не видишь? — то ли усмехнулся, то ли пробормотал в бороду крепкий коренастый мужик, сидя на облучке и правя маленькой мохноногой лошадкой. На возу любопытный курчавый мальчишка крутил конопатым носом во все стороны. Ехали они из города, с ярмарки, сбыли чем хозяйство богато — курей, репу, морковь, корзины с грибами. Да только сестра упросила взять с собой непоседливого сына, на ярмарку поглазеть. Умаялась она с детьми, хоть одного на денёк пристроить. А дядьке нянчиться с малым. И не взял бы, да тут дед засобирался, ложки да игрушки деревянные уложил в корзину — тоже, говорит, на ярмарку отвезу, да за внучком пригляжу. И вот ехали они назад с пустым возом да с потяжелевшим кошелем, и утомиться бы мальцу после шумной ярмарки — так нет, головой крутит, на лес ентот чёрный поглядывает… Скучно ему. — Да как же, дядько? Я ж просеку там видал! Старую токмо… Нечто там деревушка какая? — Сказано тебе, лес там один! Да болота! Вперёд лучше гляди! В оба! Целее будешь! — прикрикнул Иван. — Но дорога же есть? Куда-то ж ведет? — не унимался курчавый. — От же ж мёдом ему намазана ента дорога! — Ну, будет тебе, Иван, — примирительно улыбнулся беловолосый худой, но крепкий ещё старик, баюкающий в загорелых руках деревянную болванку. — Ну-ка иди сюда, Михей, — поманил он внучка добродушно. — Будет тебе сказ про Марьины болота да про тамошнего князя. — Чур меня, чур, — пробормотал возница еле слышно. Глаза мальчишки округлились, заблестели, и он подвинулся ближе к деду, чтобы слышать каждое неторопливо журчащее слово: — Вишь, Михей, лес тута чёрный да страшный, наши туда не ходят, ягод не собирают. Старый лес, тёмный. А просека та ведёт на болота на Марьины. — А кто туда ходит, на болота? — не утерпел пострел. — Нечто там живёт кто? — Нечисть туда шастает! — пробурчал Иван с облучка. — Град там стоит, — веско сказал дед. — Марьино. — Как же град? Прям на болотах? А что мы на ярмарку не ездим туда? — завертелся на месте мальчонка. — Болота те широкие, непроходимые… А посреди них — остров. И стоит на острове том град. Никому, кроме жителей его, не попасть туда. Пришлых губят болота. — Темнеет, дед, нечего сказки сказывать, — проворчал мужик, но уже не с таким жаром. — Ничего, скоро доедем, — примирительно сказал старик. — А что будет, если попасть на те болота? А, деда? — Коли злой ты человек, встретишь Князя болотного. Погубит он тебя, в топь сырую затащит, света белого не увидишь. — А коли добрый? — А коли добрый, Княжну встретишь. Выведет она тебя из топей, проведет по болотам. — А она красивая? — Да кто ж знает, — улыбнулся дед. — Токмо если мужик али вьюнош встретится с Княжной — глаза долу, на неё саму мужикам глядеть не след. Муж ейный больно ревнив да горяч, да на расправу скор, как посмотришь на жену его — невзлюбит тебя князь, и нет тебе спасенья. — А как же там князь и княжна живут на болоте? В том граде княжат они и путников сами выводят? — рот шире варежки раскрыл мальчишка. — Да нечисть твои князь со княжной! Чур-перечур! — сплюнул возница. — Слушай же, Михей, слушай, сказ тебе скажу про болотного Князя, — снова завёл дед, не оглядываясь на суеверного сына. *** Давным-давно стоял град Марьино на болотах, токмо жители его тропы сквозь топи знали. Хороший град. От ворогов защищала жителей топь: не каждый человек пройдет, а лошадь и подавно. Да токмо как выдавалось лето позасушливее — отступала топь, открывались пути. Так и приходили в Марьино вороги, дань собирать, а коль нет — дома жечь да людей неволить, особливо девиц красных. Кто те вороги были — печенеги али половцы, али соседские разбойники — то теперь неведомо. Так и в то лето — сушь стояла страшная, да гать открылась. Понял городничий, что сие значит. Гостей незваных ждали. Не заставили ждать себя гости. Явились. Городничий в то время с супружницей был, в горнице. Дочерью жена его давеча разрешилась, теперь младенчик лежал в люльке, а мать — красивая, справная, да светлая, словно само солнышко, склонилась над ребёнком. Давно ждали мать с отцом чадушко, а потому назвали дочь Дарёной — подарочком, значится. И вот послали за городничим — не пускает его жена. — Не ходи, сокол ты мой ясный, себя побереги, пошли кого хочешь, да только сам останься со мной, да с дочерью малой. Боюсь за тебя, давит грудь дума чёрная. Ответил городничий: — Горлица моя, свет голубушка, да как же я заместо себя людей пошлю, али я не городничий? Вернусь к тебе, спроважу гостей, а ты Дарёнку береги да меня ожидай. Вышел в сени, людей собрал — и со двора, к воротам. А у ворот уже гости — на лошадях, с возами. — Долго жили вы в покое, три сытые лета, — речь держал предводитель ворогов. — Дань возьмём за все лета. А коли не дадите — пожжём град. Слово взял тут городничий. Стал торговаться, за дань с послами толковать. Стали послы лагерем, да совет держали. А как сговорились — дал приказ городничий возы с добром свозить. — Её ещё хочу, — вдруг указал предводитель ворогов городничему за спину, а глаза у самого — аки уголья. — Отдашь — уйдём с миром. Смотрит городничий — супружница его стоит за плечом, не утерпело сердце женское, не дождалась суженого, вышла смотреть, где сокол её, ворогам на глаза показалась. — То жена моя. Не отдам её. — покачал головой. — Иди в дом, — сказал супруге. — Была твоя — моей будет! — предводитель руку на клинок опустил. — Выкуп дам за неё. Три воза с вашим добром не возьму. — Не бывать тому! — брови нахмурил городничий. — Бери добро, убирайся с моей земли, шакал поганый! Схватились марьинцы за оружие. И вороги за мечи-палаши похватались. Кинулся предводитель на городничего — только вскрик женский раздался. Бросилась жена воперёд мужа, грудь белую меч ей пронзил, губы алые побелели, глаза синие закатились, косы золотые в грязь упали. Крылья сложила горлица. — Уйдём теперь, — молвил предводитель. Тихо стало, аки перед грозой. — Теперь уж не уйдёте, — завыл городничий зверем и пронзил чёрное сердце предводителя. Сошлись добры молодцы на битву, прогнали нелюдей-захватчиков. А супружницу городничий с почестями, как царицу, погрёб. И зверем раненым выл в доме своём. Знал городничий: сберут вороги силы несметные, не послов, а воинов тьму пришлют за данью, кровью заплатит Марьино. Но не мог он спустить нелюдям жениной крови. И теперь всем марьинцам смерть лютая глаза закроет, а девиц красных хуже смерти участь ждет. Спрятать жён и детей надобно, из города выслать. А самим — остаться и бой смертный принять. Так и решил. На дочь свою глянул, на Дарёнку — не увидит отец, как вырастет она. Собрал городничий людей, три дня дал, чтоб выслать из города детей и жён со скарбом да сопровождением — в лесах да болотах схоронятся. А кто с городничим останется — мечи точить да славу ратную искать в последний раз. Нашел отец Дарёнке кормилицу — женщину, что разрешилась девочкой в одно время с его женой, а потом стала вдовой в ту же ночь, как погибла его супружница. Предложил вдове злата да охрану личную и взял с неё обещание растить Дарёнку, как собственную дочь. Обещалась вдова, а глаза — колючие-колючие, знать, волчица одинокая осталась, смерти да мести ищет за гибель супруга своего. Не спалось городничему в первую ночь, как закрылись глаза его ненаглядной. Думы горькие думались да виденья виделись. То услышит он шаги, выйдет в сени — нет, тихо, спят все в доме. То — плач ребёнка в отдалении раздастся. А то почудилось — стоит его горлинка у окна в белой рубашке. Да то не жена его была, а лучи луны. — Скоро с тобой буду, — молвил луне городничий. — Рано, — будто кто сказал ему от окна. — Вставай с постели, дочь нашу защити! Вскинулся городничий, вбежал на женскую половину, в люльку глядит — нет дитяти! В соседней колыбели сопит дочь вдовы, а самой вдовы — и след простыл. Поднял городничий людей, с огнём искать велел. А сам со двора пса охотничьего любимого призвал, по следу пустил. И привёл след за город, к болотам. Шёл городничий с верным человеком — всем богам молился, чтоб уберегли Дарёнку, последний подарок жены. Глядит — туман над топью густой, что руки своей не видать, да огни зелёные летают, колдовские. Шерсть дыбом встала на псе, завыл да в сторону кинулся. И человек верный попятился, на колени упал. — Знать, Князь не хочет, чтоб мы дальше шли, — говорит. — Мне теперь и Чернобог ни по чём, — поднял огнь городничий да мечом туман разрубил. — Самой Маре в глаза посмотрю — не побрезгую, — и пошёл вперёд, страх отринув. Ходили в Марьино слухи о Князе — Хозяине болот. Кто баял, что то — храбрый князь, проезжавший в этих местах, да в топях сгинувший, кто — что городничий то, павший за Марьино, а кто — что нечисть то болотная, да к человеку не шибко лютая. Говорили, что выводит Князь марьинцев из болот, особливо детей малых да дивчин. Кому ягод болотных покажет — калину али бруснику, кого огнями поманит. И напугать тоже могёт, не без этого, на то он и Хозяин — кого миловать, кого казнить волен. Что Марьино от ворогов защищает — тоже верили жители, да подношения Князю подносили — кто пироги, кто ткань аль монету, задабривали, значит. Не верил городничий в Князя. А коли и есть он — и с ним готов был биться. Засасывала топь, уж ноги уходить начали — не видит пути городничий. Вдруг услышал он плач детский, да словно белая тень женская промелькнула перед ним — исчез туман. Видит городничий — сидит на коленях вдова, бормочет слова поганые, да дочь его, Дарёнку, прямо в топь протягивает — утопить хочет. — Стервь! — вскричал отец. — Коль жизнь дорога, не трожь ребёнка! Али смерти лютой предам! — Мне моя смерть не страшна, — ответила вдова. — Отдадим твою дочь в невесты Князю болотному, защитит он город, а ворогов наших, нелюдей лютых — погубит да в топь утянет. Спасёт всех твоя дочь — и тебя, и всё Марьино от расправы. — Не бывать тому! — кинулся городничий на женщину, начал отнимать ребёнка, да страшно навредить Дарёнке. Смотрит, а у неё уже и ножки белые в тине, и сорочка в грязи. — Порешу тебя, — говорит, — да на том свете сочтёмся! — толкнул вдову в топь, выхватил дочь из тины, к груди прижал. Плачет ребёнок. Кричит женщина, а уж не выбраться ей из болота. — Пропади ты пропадом, — сказал ей городничий. — Так и дочь твоя пропадёт. Обещала я её Князю, не спастись ей. И меня погубишь, и Марьино, а дочери не спасёшь, — слова последние молвила вдова. Плюнул городничий, не стал вытаскивать бабу, спутавшуюся с нечистью да от горя по мужу обезумевшую. В чёрной топи сгинула она навек. А он младенца домой понёс, омыл от грязи, в рубашку чистую переодел, чтоб в памяти не осталось ни следа. Да только не смог смыть пятно на ноге, похожее на пятерню — словно кто схватился за ребёнка да вниз тянул. Родимый след остался на коже — странный, страшный след. Положил ребёнка городничий в люльку. — Не отдам никому, — сказал. А утром увидели марьинцы: подступили болота почти к самым воротам городским, не выбраться. Ни гати, ни троп не видать. Что за чудеса? Зашептались, испугались, жертвы богам принесли — но стояла топь, словно стена. — Гневается Князь, не хочет, чтобы сбежали мы от ворогов. Все здесь поляжем, — решили одни. — Защищает нас Князь, оградил, пути-дороги сокрыл, не пробраться ворогам к нам, — решили другие. Так и остались в городе. А спустя несколько ночей будто слышал кто крики да ржание лошадей. Да видели, словно огонь сквозь туман пробивается. Ратники, кто помоложе да удалее, похвалялись, что даже прошли по болотам той ночью на свой страх да видели, как сам Князь ворогов топил, за кровь кровью с пришедших взял, а нечисть тёмная ему в том помогала. Всю рать их поганую утащил в свои владения, никто не ушёл. Поняли марьинцы, что тропы им открываются, да что благоволит им их Князь. Возрадовались. Сами в соседние деревни ездили да в соседний град на торжище, а к себе никого не пускали, и не было у них больше гостей незваных. Мирная жизнь началась. Городничий же и дальше правил в граде том, жены себе больше не взял. А дочь вдовы, что после неё осталась, приютил, и стала она его Дарёнке названной сестрой. Так и росли две девочки: черноокая Марфа с косой цвета неба ночного, жгучая да на язык острая, что булатный нож, и золотокосая Дарёнка — нежная, добрая, как улыбнётся — словно солнышко взойдёт. Для каждого у дочери городничего ласковое слово найдётся, каждому поможет — где перед тятенькой заступится, где угостит, а где и монетку, на булавки припрятанную, отдаст. Любили все Дарёнку да на красоту её да кротость дивились, а боле всех отец души в ней не чаял. Радостно жилось Дарёнке на белом свете, да только печалило её, что отец не выпускал её со двора. Весь день неустанно следили за ней мамки да няньки, а у ворот — ратники. Никогда не видела она вблизи топи, что окружала да сохраняла Марьино, никогда не ездила на ярмарку в соседний град. Уж и Марфа напросилась с соседями на торжище, да привезла оттуда пряников медовых да лент алых да бус яхонтовых. Весело ей было рассказывать, как съездили они с марьинцами. А Дарёнка всё была, словно птичка в клетке. На Купальскую ночь просила она тятеньку разрешить ей с подружками хороводы водить да через костёр прыгать — праздник справить. — Ещё год, и невестой мне быть, тятя, — говорит. — А я у тебя и света белого не вижу. Марфа с подруженьками венки плетёт, её ты везде пускаешь да всё ей позволяешь, а я у тебя как не родная. За что ж так не любишь меня, чем прогневала я тебя? — Не гневала ты меня, дочь. Берегу тебя как зеницу ока, раз матушку твою не сберёг. — Какая мне доля али недоля — то не твоя воля. — Я тебе отец, и на всё воля моя! А потом мужняя будет! В горницу иди да приданное шей! А на дворе чтоб духу твоего не было! Не выдержала Дарёнка, убежала на женскую половину, слезами разразилась. А тут Марфа откуда ни возьмись — языком цыкает, каблуком топает да приговаривает: — Пойдём всё равно на Купальскую ночь. Убежим от отца твоего. Скажись больной. Волосы тебе корой дубовой прополощем, потемнеют косы, да под покровом ночи и уйдём со двора. — Нечто можно, сестрица, батеньку обманывать? — А нечто можно девку здоровую да молодую взаперти держать? Коли боязно тебе, так и сиди себе на полатях. А я тебе так скажу. Яшка сам к тебе во девичьи палаты не явится, уведут его в эту ночь. Вспыхнула Дарёнка, словно маков цвет. Яшка, ратника отцова старший сын, волновал девичье сердце. Сам весь высокий да плечистый, да кудри золотые. Улыбается ласково, а в этом году в караул пошёл, меч уж носит да на торжища телеги спроваживает. А как на дудочке играет! Сердце замирает да дышать трудно от той игры. Не может Дарёнка и двух слов связать, если рядом Яшка. А он шутит с ней да в игры общие зовёт. — Правда твоя, сестрица. Не буду я подле тятеньки сидеть. Пособи мне на праздник попасть, я для тебя лучшей ленты своей не пожалею. — То-то же! Так и порешили. Сказалась Дарёнка больной да спать легла пораньше, а сама ждала прихода сестры. Скрыли они золото кос дубовым отваром да в простое платье Дарёнку принарядили и вышли с заднего двора вечером. А на поляне за городом — праздник! Песни, пляски, музыка да костры! Мёд течёт, хороводы водятся. Встала Дарёнка, ни жива ни мертва, надивиться не может. Увлекла её Марфа в хоровод — песни петь, Купалу праздновать. А там — парни да девушки наглядеться не могут друг на друга. И сердечко Дарёнки быстрее забилось — и Яшка в том хороводе. А как в ручеёк игру затеяли — не удержалась, подглядела да схватила Яшку за руку — парой встали. Тёплая у Яшки рука, большая да надёжная. Подмигнул ей Яшка да сказал, что златые косы её боле к лицу, а после руку его другая красавица перехватила. Смутилась Дарёнка. Не по нраву она Яшке с тёмными косами? Не по сердцу пришлась! Отошла от хоровода в сторону, да вдруг заметила, как кумушки переговариваются да за город, в сторону топи косятся. Услышала Дарёнка слова «Княжья невеста». А кто это? Да что это за князь? Разве есть у них князь во граде? Только батька её и есть. А кумушки, увидав её, зачурались да не открыли, что за разговор меж ними шёл. Нашла Дарёнка сестру да спрашивает: — Марфа, а кто у нас княжья невеста? И разве есть у нас в Марьино князь? — А как же не быть Князю? — повела плечом Марфа. — Бают, то Хозяин болот, топью заправляет. — Да ну? А что ж я не слыхала про него? — А тятя твой запретил всем в городе под страхом расправы при тебе Князя упоминать. — А ты на что? Почто не сказала? — А ты не спрашивала, — лукаво ответила Марфа. — Да и что говорить? Я того Князя в глаза не видала. Брешут всё про него. Мол, в год, когда родились мы с тобой, напали на град наш вороги, да в топи и сгинули — потопил их Князь. А топь — на то и топь, не мудрено сгинуть. — Правда твоя. — А то. Ещё говорят, будто каждую Купальскую ночь выбирают девушку да в болотах топят. Даже младенца могут хворого, али некрасивую какую, али сироту, али старуху древнюю, лишь бы женского полу. То и есть Княжья невеста. Бают даже, что твой тятя сам тому потворствует, ведь как такие дела мимо городничего деяться могут? — Врёшь ты! Не может мой тятя деять такое! — А ты возьми да сама проверь. Ночь Купальская — вот она. Луна светит. Топь недалеко. — Сестрица Марфа, а вместе пойдём с тобой? — Не пойду я с тобой. Тятя твой нагоняй устроит мне уже за то, что из дома уйти пособила тебе супротив его веленья. А коли в топь тебя поведу — не жить мне, изведёт меня твой тятя, следующей Княжьей невестой стану. — Окстись, чур тебя! Ну и сама пойду, не заблужусь! — Не заблудишься. Дорога там одна. Иди прямо, она сама тебя выведет. Так и пошла Дарёнка прочь от людей, к топи сырой да тёмной. Знала она, что открываются марьинцам пути, и что топи той бояться не надо им. Сколько раз выезжали соседи из Марьино, а ягод сколько собирали. Да всё равно холод грудь сковал, и каждый шаг — как свинцом налитой. Идёт в темноту, и только одна луна путь ей освещает. Идёт, и глядь — огоньки болотные, синие да зелёные летают вокруг. Неужто Князь заманивает, глазами колдовскими сверкает? Идёт Дарёнка на огоньки. Ветвь длинную подобрала, путь проверяет. Уж и кажется ей, что заблудилась она. Может, назад повернуть да чтоб под горячую руку тятеньке не попасться? И тут слышит два голоса — женский да мужской. И вроде бы знакомые. Пошла на голос. — Не поминай лихом, Параскева. Не моя то воля, — молвил мужской голос. Узнала его Дарёнка. То Филоктет, верный соратник отца, друг его ближайший. — Знать, такая моя доля. А я своё пожила ужо, пора и на покой. Не убоюся, — ответил голос женский да старый. Нечто бабка Параскева, чьей внучке свадьбу в том месяце играли да дом молодой семье новый справили? — Слово своё сдержал городничий — внучке моей мужа доброго нашёл да приданное богатое дал. Так и я слово своё сдержу. Ну, где там Князь ентот? Иди сюда, суженый мой ряженый, свадебку пировать будем, кхе-кхе. — Прощевай, Параскева, — ушёл Филоктет, скрылся в тумане. Осталась старушка одна. А огни зелёные всё сильнее вокруг неё сгущаются. Закололо сердечко у Дарёнки — доброе сердечко, жалостливое. Неужто и правда родной отец её женщин, дев да детей Князю нечистому отдаёт на растерзание, в болотах чёрных топит? Да как деять такое можно? Слёзы полились из глаз у дивчины, выбежала на кочку, встала рядом с бабкой, палкой замахнулась на темноту. — Иди отсюда, бабка Параскева, покудова кости твои не заныли от тумана сырого да холодного. — Да как же то, девонька? Как же то, Дарёнушка? Уж пожалей внучку мою, только замуж вышла! Не гневай отца своего доброго, дай жизни девочке моей! Уходи отсюдова! Договор у нас с отцом твоим! Не невольничал он меня! — А что, людей у нас добрых на приданное покупают? — нахмурила брови дочь городничьего. — Уйди, уйди, покудова Князь не пришёл! Заберёт ведь тебя! Отец твой житья не даст внученьке моей потом! — замахала руками на Дарёнку бабка. — Пусть попробует забрать, Княжище! Нет у него на то прав! — Да как же нет, ты ж невеста его, Дарёнушка! — запричитала бабка, а потом язык прикусила. — Как же я? — ахнула девушка. — Ну, говори сейчас же, бабка Параскева! Не мог меня отец чудищу болотному пообещать! — Так то не отец, то мать… И узнала Дарёнка от бабки, как стала невестой Княжьей. Что в минуту опасности отдал отец её на попеченье Марфиной матери, да денег дал, да пообещала вдова заботиться о девочке, как о своей родной, да молоком своим накормила — матерью, значится, стала, кормилицей да благодетельницей. И той же ночью выменяла Дарёнку у Князя на защиту от ворогов лютых. Блюдёт Князь свой договор. Да покудова не получит своей истинной невесты — надобно ему каждый год замену приводить, дабы защита его стояла нерушимой. Так городничий ради дочери своей и договаривается с жителями, никого не неволит. Старухи идут, да дети хворые. Плачет Дарёнка. Как же, чтоб она жила, сколько жизней уже погублено! Сердце её болит, как на части раздирает кто. — Что же ты, чудище поганое, жизни людям не даёшь! — кричит. — А я тебе зачем? И какой же ты Князь, ежели людей честных топишь? — Разве по своей воле топлю я людей? — спросил голос за её спиной. Глубокий голос, сильный, аж до костей пробрал. Параскева взвизгнула да к земле приклонилась, на колени упала, взгляда поднять не смеет. Слышит Дарёнка, что стоит у неё за плечом Князь, да обернуться не смеет. — Что ваши, что не ваши — всё люди. А хотите, чтоб я недругов ваших топил — платить надобно. Князьям человеческим — злато да дев в жёны отдают. А мне тебя дали, не просил. А теперь отречься не могу. Да не я ли вместо тебя, златокосой, да ясноокой, старых да хворых беру, чтоб жила ты на людской земле, как отец твой просил? — дрожит Дарёнка, чует, как рука косы ей перебирает, мягко да по-хозяйски. — Коли хочешь злата да серебра, али каменьев драгоценных, али тканей, али яств — скажу отцу — всё отдадим тебе, да людей честных не тронь, — говорит Дарёнка еле слышно. — А ты отцовским добром не разбрасывайся, — усмехается ей в ухо голос. — Коли торговаться надумала со мной, тогда и цену сама плати. — Бусы дорогие есть у меня из каменьев самоцветных… — стоит Дарёнка, ни жива, ни мертва, и слеза хрустальная по щеке срывается вниз. — Оставь, — говорит Князь. — Ленты шелковые. — Не надобно мне твоих лент. — Приданное в сундуке — злато да серебро… — И серебра со златом не желаю. Коли не знаешь, чем угодить мне, сам цену назначу. Заберу я слёзы твои, что дороже всех камней самоцветных. И год пусть живут марьинцы в покое. Согласна? — Забирай, — кивнула Дарёнка. Уж выдюжит она без слёз. Тотчас высохли глаза её, ясным взор стал. — Ступай, — прошептал Князь. — Да помни: моя ты нареченная. Нет у тебя другого жениха, окроме меня. Дождусь тебя, как сама прийти ко мне возжелаешь да по доброй воле, — и исчез. Тихо стало на болоте, только птица кричит, лягушки квакают да травы шуршат. Да бабка Параскева тихонько причитает. Отмерла Дарёнка, лицо утёрла. — Пойдём, бабка Параскева, до дому, — молвила. — Не надобно Князю телес твоих старческих. Живи да на внучку любуйся, сколько век твой отмерян. Не заберёт отец назад приданного подаренного. Кинулась ей бабка в ноги, руки целовать взялась. — Заступница, Дарёнушка, свет ты наш! Благодарствую да жизни тебе долгие лета! Не весело Дарёнке. Тяжесть на сердце такая, что не рассказать. Пришла она в отчий дом, не таясь, косу мокрую сушить. И вперёд отца молвила под взглядом его суровым: — Отец, уговорилась я с Князем. Не надобно ему невест боле в Купальскую ночь отправлять. И меня отпустил. Зарок лишь дала ему, что замуж ни за кого не пойду. Ждать меня обещался, покуда сама не приду. — Запру тебя, — сказал городничий. — Хворостиной исхожу, чтоб вопреки слова отцова не шла! Да я ж тебя как зеницу ока берёг, а ты! — рукой замахнулся, да не ударил. — Ты, батька, коль хочешь — секи меня, — говорит Дарёнка, — а людей честных не след в болоте топить! — топнула ногой и в горницу убежала. — На хлеб да на воду посажу! — донеслось ей вслед от отца. На утро, как Марфа пришла с подруженьками, всё вызнал отец, как Дарёнка из дома убежала. Да посадил обеих сестёр под замок, грозился расправами лютыми да казнями страшными, воздух сотрясал. Плакала Марфа, в дверь колотила да ругалась, да уговаривала тятеньку выпустить её. А Дарёнка сидела и в окно смотрела. И шить — не шьётся, и кружева не плетутся. Всё из рук валится. Жжёт глаза, как калёным железом, вздохнуть трудно, сердечко стучит, но не выплакать ей боли жгучей. Забрал её слёзы Князь. — А ты что сидишь молчишь? — взъярилась на сестру Марфа. — Как доносить тятеньке, что я тебе про Князя рассказала — так язык не отсох! А как вымолить прощение — так как воды в рот набрала! — Тебя тятенька простит скоро, а кого другого наказал бы, — в ответ ей Дарёнка. — Тьфу на тебя! — осердилась Марфа. — Неужто совсем не хочется выйти из темницы этой? — А у меня и так вся жизнь за окном проходит. — Так хоть за меня бы попросила! — И то правда, сестра, — грустно кивнула Дарёнка. Как ни гневался городничий, а всё ж смиловался. Упросила его Дарёнка голосом кротким. А Марфа подпевала ей, слезами умываясь. Дрогнуло сердце отцовское. Снова гуляет Марфа на воле, а за Дарёнкой снова мамки-няньки ходят, в городе сопровождают. И стала Дарёнка будто ещё веселее да улыбчивее, чем была. А глаза — что два омута глубоких-глубоких, и не видать, что в них. Как улыбнётся — и не знаешь, то ль засмеётся, а то ль заплачет. Но не плачется Дарёнке — нет слёз. А с людьми ещё обходительнее да милее стала, помнила, сколько лет жила она, не зная о Князе, и сколько жизней за неё сгубили. Так пробежал год, заневестились сёстры. Позвал отец Дарёнку да волю свою изрёк: — Замуж выдам тебя, пора пришла. Доброй женой будешь Якову, ратнику моему молодому, из хорошей семьи, сын друга моего. Да и вижу, что тебе по сердцу пришёлся. Будете жить-поживать да добра наживать. Сговорились мы уже с его отцом. Схватилась за сердце Дарёнка. — Отец родимый, что ж делаешь ты? А как же Князь? Разгневается он, город потопит! Ворогов пустит к нам! — Откуплюсь от Князя, моё то дело. Сам говорить с ним буду. — Не след, отец, людьми честными откупаться, коли я Княжья невеста! — А я сказал — твоя доля — моя воля, — кулаком хлопнул городничий. — Жить будешь, как все, в доме мужнем хозяйкой, деток народишь! Сбирайся да готовься, придут гости третьего дня, на всё Марьино огласим! Помертвела вся Дарёнка, вспомнился ей голос из-за плеча. Как ни закроет глаза — то огни зелёные болотные видит. Подглядела она ночью в окно, как отец вечером вышел со двора да под утро вернулся. Не сомкнула глаз девушка. На утро заметила — поседел городничий, словно на десять лет постарел. Разговор с Князем вёл, да изводил его Князь. Словно туча чёрная, ходил отец. Чуяла Дарёнка: не договорился он с Князем. Ждёт марьинцев гнев Хозяина болот. Да только отец непреклонен остался, добра желая дочери любимой. И вот сваты пришли, полгорода привели с собой, вышел городничий на крыльцо — встречать да угощать, бочки с мёдом поставил, а во светлице столы накрыл с яствами. И Марфа с Дарёнкой тут же с ним. Нарядили Дарёнку в красный сарафан, перед честным людом поставили. — У вас товар, у нас купец, — выступил вперёд отец Якова, друг отца. — Отдашь ли за сына моего дочь свою Дарёнку? — Отдам, — кивнул городничий. — Добрый муж будет. Подошёл Яков к невесте, кольцо дарить из злата. — Пойдём, говорит, Дарёнушка, за меня, — а сам светится, будто солнышко красное. И стоит Дарёнка ни жива ни мертва, и боязно от того, что деять сбирается. А по-иному никак. — Не пойду я за тебя, — громко сказала Дарёнка, чтоб всем марьинцам слышно было. Не ведает, как осмелилась. Молвила, пока силы были: — И кольца мне твоего не надобно. Я дочь городничего единственная! Не пара мне простой ратник! — и как сказала, так и в сени бросилась. На чердак забилась, сидела, да тряслась вся. Не могла выплакать печали своей. Опозорила, весь род свой опозорила, отца родимого! Выгонит её батька из дому, и никто не посмотрит из добрых людей на неё. Вон как шумят у крыльца! Обиду лютую нанесла она Якову и всему народу честному. Нашла её Марфа. — Дура ты, сестра, ой, дура, — сказала. — Как ты Яшку своего обидела. Видела бы, как губы побелели у него, а кулаки как сжал. При всём честном народе ведь! А меня кто теперь замуж возьмёт из-за тебя, дурёхи? Ох, оттаскать бы тебя за волоса! Отец наш аки туча грозовая сделался. Выпроводит гостей — расправы жди неминучей. Совести у тебя нет. И почто только? Люб же тебе Яков! — Так ведь я Княжья невеста! Обещал мне Князь не трогать Марьино, пока остаюсь нареченной его. А коли замуж выйду — так порешит он всех! Марфа аж на корточки присела. Ахнула, выспросила всё. И Дарёнке легче — хоть бы поделиться тем, что на сердце. — Так и пойду в болота топиться, — молвила. — Нет мне теперь пути иного. — И что, шибко страшен тот Князь? — спросила Марфа. — Не ведаю. Не видала я его. Голос только слышала. — И что ж, раз не видала, может, и не страшен? А что говорил? — Что ждать меня будет. И что не нужно ему ни злата за меня, ни серебра. — А ты ж чего? — А я стояла да обернуться не смела. — Ох, и дура ты, сестра. Ты б улыбнулась ему, ласковые да обходительные речи завела. Глядишь, и вертела бы Князем своим, как хотела. — Да зачем мне чудищем этим вертеть? — Да может, вызнала бы чего? Или натешился да отпустил бы тебя? Мужикам, им же улыбаться надо да зенками хлопать. — Что ж ты такое, Марфа, удумала? Сама ему и улыбайся! — И поулыбалась бы, коли б надобно было, — упёрла Марфа руки в боки. — А Яшку своего зазря шибко ты обидела. Ну так знай теперь: коль не нужен он тебе, моим будет! Мне он тоже люб, да тебе, дуре, помочь хотела. Вот и сиди теперь. Ославилась на всё Марьино, никто тебя больше замуж не позовёт, кроме Князя твоего. Так и осталась Дарёнка одна. Осерчал на неё отец, да дела не поправишь и свадебку не справишь — обиду затаили сваты, плюнули на порог. Долго ещё город весь шумел, как отказала дочь городничего сыну друга его верного. Грозился отец, что из дому выгонит да со свету сживёт. Да дрогнуло сердце отчее — хворостиной приложил да в горнице запер, на хлеб да на воду посадил. Совсем житья не стало Дарёнке, не выпускал её отец за порог. А на Купальскую ночь — стерёг пуще прежнего. Но что Дарёнке воля отца? Тянет её на болота, помнит: долг платежом красен. Пятно родимое на ноге жжёт, как крапивой. И будто слышится ей голос от окна: «Жду тебя, жду». Окружил весь город туман сырой, да такой, что ни зги не видать. Распахнулись ставни будто сами собой. А под окном уж и жеребец ходит — огромный да чёрный, и грива шелковая чуть не до земли. Встал спокойно. Поняла Дарёнка — ехать надобно. Выбралась девушка и под покровом тумана прыгнула на коня неоседланного — словно подхватил кто. Прижалась к шее коня, сам пошёл, невидимой дошла до границ городских, в топи конь её привёз. — Эй, Князь! — кричит Дарёнка чудищу. — Пришла я дань платить тебе новую. — Здрава будь, суженая моя, — ответил голос. Не видит Дарёнка, кто говорит с ней: только тень высокая стоит в тумане, лица не видать. — Ещё краше стала ты. Наглядеться не могу. Силится Дарёнка улыбнуться Князю, как сестра её учила, да не может. Только и молвила: — Благодарствую на слове добром. — Экая мне невеста неприветливая досталась, — усмехнулся голос. — И не улыбнётся суженому. Но мне верность твоя по сердцу. По нраву мне слова твои пришлись, да и правду ты сказала: не ровня ратник невесте Князя. — Да только отца своего я ославила да весь род свой. Не глядят на меня люди, света белого не вижу. Как чужая стала. То привечали, теперь добра не помнят, — говорит Дарёнка, вздыхает. И плакала бы, да слёз нет. И режет сердце, как ножом булатным. — Говорил я отцу твоему: не бывать тебе чужой невестой. Коли б согласилась ты, не было бы позора: утопил бы я женишка твоего да жила б ты себе и дальше. — Не желаю я Яшкиной смерти! Не тронь его, отказала я, не быть ему моим суженым. — Добре, — кивнул Князь. — Коли воля твоя на то. Экая мне невеста жалостливая досталась! А что людская молва тебе, коли мужем твоим сам Князь будет? Уберегу тебя от разговоров досужих. Не я ли слёзы забрал твои, чтоб не плакала ты боле? — Печалей не забрать тебе моих, Князь. Тяжким грузом они на сердце лежат, да не выплакать их. Помолчал Князь, думу думая. И сказал затем: — Не вернуть мне слёз твоих, покуда не станешь ты мне женой. Но за верность твою, что за меня ты пострадала, проси, чего хочешь, свет очей моих. — Просьба моя всё та же: людей простых не губи да от лиха защищай. — Быть посему. Не возьму с тебя платы в этот год. Защита моя подарком тебе будет. Угодил ли тебе, невеста моя? — Угодил, — тихо-тихо ответила Дарёнка и головой для верности покивала. — А коли угодил, что ж не улыбнёшься мне? Даришь другим свою улыбку — хоть одну и мне подари. Улыбнулась Дарёнка туману насилу, юбки подобрала, да с Князем распрощалась. — Довезёт тебя назад конь мой. И отец твой шагов не услышит в тумане, — сказал ей напоследок Князь. Так и вернулась домой. Не хочется Дарёнке больше улыбаться. Ложь то одна, не от сердца такие улыбки. У Марфы и подруженьки, и свобода, а ей, Дарёнке, век одной быть под надзором у строгого отца. Коли сердце плачет, как можно улыбаться? Исхудала Дарёнка, щёки алые побелели, сохнет, чахнет день за днём. Отец уж и гнев на милость сменил, и знахарку звал. Сидит Дарёнка в горнице, как царевна-несмеяна. И думы думала то про Яшку, то про Князя. Яшка чей обиделся люто, не посмотрит на неё больше. И Князь вроде не шибко лютый, да то обман один! Сколько дев невинных утопил! Как же не лютый! Совсем слегла Дарёнка. Уж и Марфа подошла к отцу да на ухо сказала: — Запри лебедь дикую в клетке — исчахнет. Так и сестра моя. Отпусти ты её на волю, отец, милость свою верни. Долго ходил городничий, думу думал. А всё ж отпустил. — Сечь бы тебя, али из дома гнать. Да мать твою я шибко любил. Ступай теперь, куда хочешь. Не буду неволить тебя. Зарок мне лишь дай — не приближаться к болотам. Стражей на границе поставлю, а по городу — гуляй, куда хочешь. Покуда жив, уберегу тебя, дочь мою неразумную. Вышла Дарёнка к людям, на свет белый. Кто и приветил, не попомнил ей слов заносчивых, да много кто и отвернулся, коли не ровня простой люд дочери городничего. И за спиной шептались, и в глаза не смотрели, и не приближались. Словно прокажённая Дарёнка. Тяжко ей. А всё тяжелее смотреть на Яшку, как милуется он с соседской дочерью. И на Марфу даже не смотрит — помнит обиду. — Сама же отказала. Чего теперь? И мне не достался, и тебе, — поводит плечом Марфа. И правда, что теперь сказать? Мучается Дарёнка, томится от ревности, да людей чурается. И в Купальскую ночь так же было. Темно, костры, да Дарёнка за деревьями скрывается, издали глядит на весёлый праздник. Знает — идти скоро к Князю. Тут девушки да парни в догонялки стали играть — весело им. Дивчины убегают, а парни ловят. Кто поймает — награду требует, а коли по сердцу девушке молодец — так и целованье дарит ему. И значит то, что быть скоро сватам у её дома. — Поймал тебя, — появился вдруг Яшка откуда ни возьмись. — Схоронилась ты крепко, ан нашёл, — и ближе подходит. — Не меня тебе догонять, коль обидела я тебя крепко, — ответила Дарёнка. А сама глаз отвесть не может. Красив. Рубашка белая, в глазах — огонь. — Крепко, — сказал Яшка. — Думы мои о тебе, ночей не сплю. Давно бы уж моя была по божеским законам да пред добрыми людьми. А коли не захотела по добру да по здорову — сам возьму. Всё равно замуж не возьмёт тебя никто, — как подскочил, как схватил, прижал к горячей груди, в уста поцеловал. Хотела Дарёнка отбиться, да сил не стало. Сладок тот поцелуй. Сама шею милого руками обвила. Обожгло болью ногу, где след от пятерни княжеской. Поднялся вокруг густой туман. Вздрогнула Дарёнка. — Что, теперь-то я для тебя хорош стал, как посидела под замком у отца? — спросил Яшка, крепко её сжимая. Больно стало от его рук. — Так вот какова невеста, которой я не ровня! Опомнилась Дарёнка. Страшно ей. — Отпусти меня, Яшка. Не будет нам с тобой счастья. — А мне с такой беспутной счастья и не нужно. Не знала Дарёнка, что говорила в молодце обида. Вырвалась, укусила обидчика, юбки подобрала и бежать. Прочь, в топь. Горит у ней грудь, и след от пятерни на ноге жжётся. Споткнулась о кочку, рухнула на сыру землю, перепачкалась вся в грязи да в тине. — Пришла, — молвил ей Князь из-за плеча. За косу берёт, стан руками обвивает, что дышать тяжело. Не выбраться, — Неверная моя, вероломная. Утоплю полюбовничка твоего, а на город топь да болота напущу за слово твоё нарушенное. — Прости меня, Князь, — говорит Дарёнка. — Не губи стариков, жён да детей. Неужто нет в тебе жалости? — Безжалостный я. И страшен мой гнев. Опозорила меня моя невеста, — грозно отвечает Князь. Крепко держит девушку, не вырваться из его рук. Перехватывает он шею, дыхание замирает у Дарёнки в груди. — Что ж ты молчишь? Что разговоры не ведёшь ласковые? — вдруг спрашивает Князь. — За лобзанье жаркое, что другому ты дарила, всё простил бы тебе, бесчестной! Не торгуешься со мной да обиду не замаливаешь! Так и ждёшь, что утащу тебя в топь сырую. Сгущаются колдовские огни. Слышит Дарёнка в отдалении крик Яшкин, будто на помощь он зовёт. Знать, поймал его Князь и отмщенье свершает страшное. И лежат на девушке холодные руки, и сил вырываться уж нет. — Оставь Яшку, дурак он, — говорит дочь городничего. — Стану я тебе женой, да забирай меня в своё царство. Света белого и видеть больше не хочу. По доброй воле отдаюсь тебе теперь. — Сама пришла, — молвил Князь. Так и сгинула Дарёнка в топях. Долго искал её отец с огнём да с собаками, и днём искал, и ночью. И звал городничий Князя на болотах — да, говорят, явилась ему дочь, что стала теперь Княжной и Хозяйкой топи. Понял отец — не уберёг кровиночку. А скоро люди другого городничего выбрали. Яшка выбрался из болот, где страху натерпелся, и стал после чудной да смурной, и баяли про него, что Князь заморочил голову добру молодцу. Марфа вышла замуж за парня из соседней деревни и подарила отцу своему названному внуков. А топь с тех пор защищает марьинцев надёжно. И не требует жертв Князь. По сю пору стоит там град. *** — Деда, а деда, — завертелся кудрявый мальчишка, — а зачем же Дарёнка сама к Князю ентому пошла? — А кому ж то ведомо? — усмехнулся старик в длинную бороду. — Ясное дело — княжить девке захотелось, — буркнул дядько Иван. — А что, хорошо ей княжить на болотах? — не отступал Михей. — Тпру! — вдруг остановил повозку Иван. Стемнело. Из-за деревьев вышли мужики. Один ножом поигрывал, другой вилами. У третьего дубинка. — А что ж вы люди, добрые, не знаете, что за проезд по дороге платить надобно? — спросил предводитель разбойников. — Отродясь тут платы не брали, — сказал дед. — А ты, старый, сиди да помалкивай. Не брали — а теперь брать будем. Ярмарка была в городе, чай, не обеднеете. — Нет у нас ничего, — буркнул Иван. Дед тихонько сунул Михею кошель в руки и наущал на ухо: — Слазь с тележки тихохонько да беги на болота, что есть мочи. Недалече они, тут за деревьями. Михей так и сделал да припустил, что есть духу. — Держи мальчишку! — услышал он. И задышал быстрее, прижимая к себе кошель. Споткнулся о коренья лесные, поднялся, опять побежал, вихляя меж деревьями. Ещё раз споткнулся. В этот раз — окунулся в жижу мутную да липкую. Бежит. Ноги еле-еле переставляет. Того и гляди, увязнет. Слышит, как бегут за ним, и крики страшные. Уж и сил нет бежать. Третий раз упал — по пояс провалился. Кошель из рук выпал. Забился мальчонка со страху, глубже проваливаться стал. — Тише, тише, — услышал он голос женский да мягкий. — За кочку хватайся и выбирайся. Вон лежит твой кошель. Испугался мальчонка, глаза долу опустил, видит только подол платья богатого да нового, золотом да каменьями расшитого. — Гонятся за мной! Разбойники! — Кто гнался, тот сам попался, — сладко ответил голос, и сразу отлегло от сердца у Михея. — А ты… это… Княжна болотная? — спросил, взгляда не поднимая. — Может, итак. Коли не страшно, сам посмотри. — Мне дедко не велел. Мужик я. Не след мужикам глядеть на тебя! — Будь по-твоему, мужик, — рассмеялась Княжна. — Выбирайся тогда и иди по тропинке. Выйдешь обратно на просеку. И деду своему скажи, что шлёт ему привет Княжна, — и исчезла, будто её и не было. Выбрался Михей, кошель подобрал, глазам поверить не может: во тьме огоньки зелёные сияют, будто путь указывают, а под ноги меж кочек ложится тоненькая тропка. Чуть мимо ногу занесёшь — и болота сырые, а тут — твёрдая земля, ступать можно. Вернулся обратно к телеге, сам не понял, как добрался. Глядь, а на возу один разбойник связанный да побитый лежит, а дедко склонился над дядькой и руку тому перевязывает — в крови рука. — Дядько! Деда! А я… Княжну видел! Всамделишную! А с дядькой что? — Заборол он разбойничка одного голыми руками, пока двое других за тобой кинулись. На суд людской отдадим. Знать будет, как людей честных обирать, — ответил дед, деловито накладывая повязку. — А за дядьку не беспокойся. Крепкий он, что бык, заживёт, как на собаке. Когда телега, поскрипывая, тронулась дальше, дед потрепал внука по голове и достал откуда-то из сумы сладкий медовый пряник. — Заслужил, молодец, внучек. — Дедко, — не утерпел Михей, принимая угощение, — а ты ведь и сам Княжну видал? Привет она тебе послала. — Видал, видал по молодости… Я ведь сам из Марьино, — кивнул старик. — Как не видать! — Эх, деда, — вдруг схватился в сердцах за вихры мальчишка и губу закусил. — Я ведь так и не спросил у Княжны, хорошо ль ей там княжить на болотах!