Тучи сгущаются

Дымящаяся кровь стекает по древку, неприятно обжигая пальцы. Капли влажно падают в туман, пропадают в нем без плеска – ей бы самой пропасть в этом тумане еще раз семь, да повезло… Лайш сильнее, до влажного чмоканья вгоняет косу в длинную шею монстра, нависшего над ней. Пойманный контратакой на широком наскоке, он уже был повержен, уже оседал на пол кучкой рассыпающегося на глазах праха, но… наверное, в ней говорит осторожность. Или месть за девять довольно болезненных смертей, память о которых не скоро смоет даже щедрое на ласку костровое пламя. Лезвие дергает в последний раз, и уничтоженный противник окончательно расточается. «Странное это было чудовище» - устало думает девушка-нежить. Таких она еще не видела. Огромный полый младенец размеров в футов восемь, если не больше; вместо пеленальных тряпок – чешуйчатые лоскуты кожи, будто кто-то гигантских змей ободрал, шея неестественно длинная, лицо искривлено, вытянуто, рога на затылке. Конечности врастопырку, словно не в силах удержать клонящееся к земле брюхо. Неуклюжий, почти слепой, истошно вопящий, он на удивление резво передвигался по залитым миазмами низинам сада Снедаемого, выдыхая кристаллическое пламя, пронизывающее кожу и обжигающее до костей. «Повезло, что доспех крепкий», - Лайш выдирает осколок из пробитого насквозь запястья. Прикладывается к фляге с эстусом, закашливается, с удовлетворением ощущая, как окутывающее тело тепло затягивает своим касанием многочисленные раны. А потом вспоминает. - «Его звали Оцелотт. Оцелотт, сын Оцейроса Одержимого. Вечное Пламя, как я на самого короля не наткнулась… да сколько ж в нем душ!» Белоснежная дымка поднимается из праха поверженного чудовища, устремляясь к новой хозяйке. Мертвая опускает к ним безоружную ладонь, мысленно обещая: все хорошо, все закончилось. Сейчас я дойду до костра, и вы вернетесь в благодатное пламя, подарив мне толику силы и опыта ваших прежних владельцев. Ваше заточение в этом чудовище закончено. А его душа… Золотистый мерцающий сгусток взмыл над останками последним. Не обжег – приятно согрел пальцы. В другое время Лайш бы прямо на месте изучила бы столь ценный трофей, попыталась вытрясти крупицы посмертной памяти – но сейчас она без задержки убирает его за пазуху. Не здесь. Где-то неподалеку может бродить отец этого монстра, а ей меньше всего нужна новая затяжная схватка: она и так потеряла на битву несколько дней. Была бы живой, упала бы от изнеможения прямо в ядовитую дымку. К счастью, у бытия нежитью есть ощутимое преимущество: ты не нуждаешься в еде и питье, почти не зависишь от сна, а окончательно убить тебя может только отсутствие цели существования. А у Лайш этих целей – хоть бесплатно раздавай, да еще и новые иногда появляются. Вот, одна сюда пригнала. Каменные створки все же поддались напору, открывая путь внутрь – длинный коридор, усеянный странными на вид трупами. У мертвой нет времени приглядываться, да и факел она не прихватила. К счастью, впереди сияют теплыми звездами бесчисленные свечи и лампадки. «Интересно, почему здесь ничего не гаснет, не погружается во тьму?» - лениво думает девушка, с некоторой опаской ступая навстречу свету. - «Может, я вот-вот наткнусь на смотрителя этого места, меняющего их по мере затухания?.. Хотя нет, вряд ли: тут такой слой пыли, хоть ковром его называй». Ступени выщерблены, плиты утопают в земляной пороше, стоящие вокруг каменные листы испещрены надписями на древнем лордранском, который иногда еще можно встретить на построенных в эпоху Огня зданиях, но буквы не разобрать – сырость и отравляющий туман сделали свое дело. С украшающими редкие арки барельефами время обошлось чуть бережнее: в сиянии свечей можно различить покрытые шерстью и перьями фигуры, громоздкие и гибкие одновременно. Драконы. Не гривастые виверны Лотрика – настоящие драконы, из рода тех, кто видел сумерки этого мира. Блики играют на причудливо рогатых мордах, крылья в три ряда вздымаются над грузными телами, хвосты столь сильно напоминают мечи… девушка на пару минут замирает, любуясь их изображениями. Рядом, должно быть, каменные деревья, схематичные изображения гнезд… молнии, закрывающие небо. Война с богами, опять драконья морда, чем-то неуловимо напоминающая облик поверженного ею Оцелотта, а дальше – только гладкие каменные плиты. Наверное, символ конца эпохи их народа. Мягкий свечной полумрак ласково скользит по коже, успокаивая, пытаясь притвориться сумерками без света и тьмы. Почти становится таковым, когда коридор расходится в стороны, открывая небольшую залу. В стенах, все так же уставленных табличками, виднеются едва намеченные каменные ниши, словно кто-то собирался творить здесь погребальные обряды… впрочем, один мертвец здесь действительно имеется. Сидит у массивной каменной чаши на постаменте, прямо под ее надколотым боком. Сидит странно: ноги сложены «бабочкой», сверху кулаком в кулаке покоятся руки, спина безукоризненно прямая, будто в позвоночник копье вогнали. «Душа покинула его, и давно» - понимает Лайш, опуская поднятое было оружие. Ладно, хватит и этого… обнаруженная раньше находка говорила о медитации, а мертвец своим положением неуловимо напоминает ей силуэт того каменного истукана, у которого она и разжилась тем любопытным предметом. Может, это тайный жест вроде того, что когда-то привел ее в лоно ковенанта? Лайш усаживается напротив трупа, не обратив внимания на землю и пыль, приставшие к ее темному доспеху. Стягивает капюшон, опускает забрало… подумав, вовсе снимает лязгнувший шлем, опуская его на пол рядом, открывая бледное лицо в обрамлении коротких темных волос. Да, выходит удобнее. А теперь надо попытаться повторить позу трупа: так, ноги сюда… Девушке приходится повозиться на обломке плиты около получаса, пытаясь скопировать позу-жест усопшего. Сначала не выходит ничего: ноги затекают, локти соскальзывают с коленей… но потом Лайш, плюнув на попытки правильно расположить конечности, выпрямляет спину и неожиданно ловит баланс, словно подхватывающий ее со всех сторон. Неудобство проходит, руки сами складываются воедино, упокаиваясь на коленях, голова замирает, устремившись макушкой к спрятанному за каменным потолком небу. И немного тяжелеет, будто кто-то возложил на нее венец изогнутых рогов… или ей просто кажется? Сумерки клубятся вокруг жемчужным туманом, седыми хвостами виляют меж скальных древ-столпов. Зыбкость мира и строгая очерченность камня рождают отчего-то умиротворяющую гармонию диссонанса, и на душу мертвой слетает хлопнувший широкими крыльями покой. Меж мягкостью и твердью нет границ; так же, как их нет меж светом и тьмой. Только полумрак. Только сияние. Только единство, бессмертное в своей нерушимости. …то, что может принадлежать и ей, если она пойдет этим путем… Последняя мысль – четкая, осознанная и совершенно точно не ее – вырывает Лайш из невесть как навалившейся мягкой полудремы. Девушка невольно дергается, удобство позы-жеста тут же исчезает, и нежити приходится приложить усилие, чтобы удержать равновесие и не пропахать носом слой пыли. Свечные огоньки словно в испуге вздрагивают в своих обиталищах, пуская по стенам волны оживших теней… чертыхнувшись, Лайш с некоторым трудом поднимается на ноги, подхватывает шлем с пола. Голосов в своей голове она не предполагала, это точно. С другой стороны, что именно тут положено предполагать, у нее тоже никакого представления нет, да и вообще если бы не подсказка того дезертира, добиралась она бы до этого места не два года, а все двадцать. Теперь пора возвращаться туда, откуда все началось.