Тучи сгущаются

Шаги за спиной едва слышны – их обладатель пытается подкрасться ближе, и у него это неплохо получается. Правда, иногда он останавливается и начинает что-то бубнить себе под нос, прерываясь на тихое хихиканье. Со стороны похоже на спор с самим собой… Лайш уверена: это и есть спор. А обсуждаемый вопрос – ударить ли ее в спину, убив и забрав с трупа все ценное или все же сделать скидку за долгое знакомство с парой мелких долгов и не трогать. В этот раз. - Нападешь – встану у этого же костра и голову отрублю, - предупреждает девушка, не оборачиваясь. - У меня новая коса с закованным холодом в лезвии: после того, как восстанешь, минимум час трястись от озноба будешь. Шаги смолкают окончательно. Десяток секунд полной тишины оглушают не хуже удара щитом, но потом полумрак за плечами разражается хихиканьем. Довольно гнусным, но привычным, как карканье воронов над святилищем Велки. - Ну и злая ты сегодня, дорогуша. - А что ты хотел от той, кто только что из сада Снедаемого выполз? Другой после твоей попытки всадить кинжал промеж лопаток сам вогнал бы тебе что-нибудь острое пониже спины. Я же ограничилась угрозой. Мог бы и спасибо сказать. - Спасибо, - и впрямь благодарит голос, приближаясь и обретая внешность, становясь облаченным в черный кожаный доспех мужчиной с гладко выбритой головой и такой плутовской рожей, что рука сама собой тянется к поясу – проверить наличие кошеля. - И что же ты забыла в этой оставленной Пламенем дыре, подруга? - Искала кое-что, - отмахивается мертвая, понимая, что от расспросов это не спасет. Ее собеседник хитро прищуривается, делает еще один вкрадчивый шаг, подбираясь ближе – девушка видит, как его рука оглаживает рукоять меча, но потом опускается. Этот плут не привык к честному бою, даже в спину не бьет, а пинает: носи с собой пару косточек возвращения да обрасти терпением с каплей великодушия, и вы поладите. Мужчину зовут Лоскутик, и он – самый большой пройдоха из мертвецов, скитающихся по здешним землям. Лайш познакомилась с ним довольно давно, повстречав по дороге в Иритилл через поросшую лесом тропу к Храму Глубин; тогда колокол, пробудивший Повелителей Пепла, еще не пропел свою грозную песнь, и путь был заброшен. Представившийся паломником мужчина попытался скинуть ее к демонам-воронам, но сам свалился в свою же ловушку. Вопли попавшего впросак грабителя рассмешили мрачноватую девушку, и та выручила его, разогнав дышащих Бездной тварей, после чего выкинула этот эпизод из головы. И не вспоминала о нем, пока случай не привел ее и еще пару соратников в катакомбы Катрусса. Заплутав в наполненных костями коридорах, они почти потеряли надежду выбраться к Иритиллу, когда Лайш услышала пронзительный свист с одной из верхних галерей; оттуда на нее сверкнули глаза ее давнишнего нападавшего. «Я тебя не забыл, подруга», - сказал он тогда. - «Ты поступила со мной по-доброму, хотя могла оставить с теми черными пакостниками. Сейчас я бы тоже мог оставить вас блуждать тут, чтобы потом ободрать ваши застывшие тельца… но я хороший парень, умею быть благодарным. Зови своих друзей, я вас выведу». И, что самое удивительное, действительно вывел, пусть и препирался всю дорогу сам с собой: то костерил себя за мягкосердечие, оставившее его без «заманчивых блестяшек», то бил себя кулаком в грудь, называя себя честным малым, отдающим долги. Собственно, тогда девушка и узнала о его вечной привычке озвучивать перепалку своих внутренних демонов. Потом она встречала его в лесу, у границ Цитадели, где им пришлось вместе отбиваться от гигантской кристальной ящерицы, взбешенной попытками грабителя выдрать хрустальную друзу из ее хвоста, в Поселении нежити… Лоскутик был вездесущим типом, в поисках наживы совавшим свой длинный нос во все места без разбора. Как он ухитрялся остаться при этом целым – отдельный вопрос, но Лайш знала, что этот пройдоха был сильно, очень сильно старше нее. Из намеков про глупое место для нового Храма Огня, про цитадель Фаррона, якобы стоящую на месте поселка ходячих грибов, из озвученных вскользь упоминаниях о древних монстрах и легендарных личностях складывалась несколько пугающая картина его истинного возраста. После прибаутки об Избранном Мертвеце, прыгнувшем в обрыв ради спасения попавшей в беду храмовницы только после его хорошего пинка, девушка серьезно заподозрила, что грабитель мог застать марш лорда Гвина к Горнилу Первого Пламени, с которого началась эпоха поддержания Огня. Прикинутый возраст впечатлял. Впрочем, даже и без него она все равно бы не взялась за оружие – еще при жизни привыкла иметь дело с подобными отморозками, веселыми, беспринципными и азартными. Присутствие Лоскутика возвращало ее во времена, когда кровь в ее венах была тепла… да еще и польза от дружбы с ним была немалая, особенно если притаскивать ему что-нибудь любопытное. Вот как сейчас: стоит девушке с хитрым видом потянуться к бездонному заплечному мешку и начать выкладывать на плащ добычу, принесенную из сада, как грабитель немедленно подлетает ближе. Присвистывает, подхватывая кольцо с магическим камнем. - Неплохой улов, дорогуша. Может, поделишься с другом… ну, по старой памяти? - Если друг поделится своей памятью со мной - отдам весь этот бардак, включая кое-какие вещицы из Лотрика, за весь запас твоей человечности, - коротко усмехается Лайш. Грабитель откладывает предмет в сторону и с крайне деловым видом опускается напротив нее на корточки. Его любимый жест, да и прилипчивый к тому же до ужаса – мертвая сама иногда так сидит, приучилась за время их общения. - Ну так-так, и что же тебе разболтать на этот раз? Если ты опять про свой промерзший город спрашивать будешь, то я и так отвечу: ничего не изменилось, барьер стоит, луна висит, зубастая тварь на мосту сидит. Разве что чудищ внутри стало побольше – и не спрашивай, как я узнал… - Ладно, раз так просишь, не буду. Расскажи мне, что происходит в его подземельях. Была там два года назад, но за это время тамошние костры забыли отпечаток моей души, придется прокладывать путь заново… - Ой, подруга, лучше не суйся! - Лоскутик с картинным ужасом замахал руками. - Там сейчас такой мрак творится, что хоть Чумной Город как райское место вспоминай! Мертвецам хуже, чем в прибежищах древних приходится, от воплей все подземелье до Столицы звенит – жуть! Я туда разок заглянул, и больше ни-ни, хоть там и полно ценностей… отсоветовать тебе у меня не получится? Ну ладно, оберу тогда твой труп. - Не сомневаюсь, - Лайш кривится. - Но, если до этого не дойдет, то где мне искать тебя ближайшие пару месяцев? Грабитель задумчиво поскреб грязный подбородок. - Древо в Поселении в последнее время совсем не того, так что я стараюсь забредать туда пореже… путь в Храм Огня ты ведь знаешь? - Как и любая разумная нежить. Кстати, Хранительница нашла себе Негорящего? - Пока нет, так что придется тебе идти через стену… только не сверзись там, иначе я твои побрякушки не достану! «Кто о чем, а ты о мародерстве», - устало думает Лайш, принимая горстку черных призраков в свои руки. Прячет их подальше, там, где лежит душа Оцелотта, прикрывает глаза. Костровый жар навевает дремоту, почти несвойственную нежити, и девушка не сопротивляется ей – надо хорошенько отдохнуть перед дальнейшей дорогой. Под бормотание разбирающего новые сокровища Лоскутика на редкость сладко спится. Призрачная завеса, обтянувшая древнее обиталище богов погребальным саваном пополам со снежным крошевом, не пустила ее внутрь. Снова. Лайш смогла лишь издалека поглядеть на выбеленные лунным светом и снегом улицы, на замерзший фонтан в окружении высоких призрачных фигур рыцарей – того, что от них осталось… давно не бьющееся сердце сжимается в груди мерзлым комом. При обороне Иритилла они не успевали хоронить павших в бою полноценным обрядом погребения – и теперь они скитаются внутри промерзлых городских стен неупокоенными духами, обреченные на посмертное рабство. Девушке не остается иного выхода, кроме как пробраться по скалам, удерживающим мост, вниз, в подернутый грязной ледяной коркой ров. Именно этим путем они шли тогда, под бьющим в спину лунным светом, покидая разоренный город. Последние из Клинков Темной Луны… Их было не более двух десятков. Раненые, покрытые копотью, грязью и кровью, пропахшие мертвечиной и смертельной усталостью – державшие оборону против одержимых Храма Глубин стояли до конца, пока полая нежить не прорвала их ряды и в разомкнувшееся кольцо не ворвался сам Олдрик, восставший по звону колокола Повелитель Пепла. Дышащая смрадом и гнилью туша проползла по улицам прямиком в Анор Лондо, обиталище Гвиндолина, и даже возглавившая контратаку Йоршка не сумела его остановить. Они едва сумели наскрести силы на последнюю отчаянную вылазку, когда в город невесть каким образом явилась женщина из огня. Капитан назвала ее ведьмой. Лайш не очень поняла, что названная сестра Темного Солнца имела в виду, но запомнила слова незнакомки о древнем союзе, заключенным меж ее родом и богами. Предводитель Клинков без колебаний указала ей тайный путь в Анор Лондо – что произошло в стенах древнего храма, мертвая не знала, но спустя несколько часов к остаткам их отряда, державшим оборону в старом поместье близ города, явился сам Гвиндолин, сияющий, будто не знал никакой болезни. Приказ бога был прост: Клинки должны оставить Иритилл. Они вернут город обратно после того, как он обретет окончательное исцеление и соберет своих последователей для штурма – а до этих времен рассейтесь по Лордрану, укройтесь от взгляда Саливана и его приспешников. И постарайтесь извлечь из вынужденного изгнания пользу, став сильнее. Собственно, именно этим Лайш и занята. Ищет способ стать сильнее. Подземелья Иритилла встречают ее болью. Болью заключенных внутри узников, болью исполняющих свои обязанности тюремщиков; болью, болью, болью… она сочится из-за каждой решетки, из покрытых гноем и копотью камней, из ржавых цепей, дохлыми змеями свисающих с потолка. Два года назад подземье было всего лишь руинами, хранящими в себе останки былых времен. Теперь оно превратилось в воплощение агонии. Лайш умирает в его переплетенных тоннелях раз за разом: разорванной на куски обезумевшими от боли и отчаянья заключенными, сожженой клеймом тюремщиков, с выпитой алым светом их фонарей жизнью, загрызенной сидящим на цепи вурдалаком, размозженной ударом пленного гиганта, окаменевшей в дымчатом дыхании василисков… она умирает столь часто, что, в очередной раз восстав из пламени, выбегает от костра не вглубь, а наружу, под звезды и дымку облаков. Выбегает с отчаянным криком, рвущимся из глубин души – я больше так не могу! Я не выдержу погружение в эту боль снова, я хочу отдохнуть от окружающего меня ужаса, я хочу домой… …только вот у нее не осталось иного дома. Только этот – оскверненный и загаженный. И холодная удавка отчаяния захлестывает горло, вкрадчиво шепча: ну же, ты знаешь, что делать. Откажись от попыток, разомкни белоснежную границу, сдерживающую тьму твоей души, дай ей волю. Тебе станет хорошо. Покойно. Но Полой Лайш становиться не желает. Поэтому лишь стискивает зубы и разворачивается обратно в сторону костра. В поясных сумках найдется запас Человечности, позволящий набрать побольше эстуса и хоть немного перестать походить на оживший труп, которым она, по справедливости, и является – набрала с крыс, бродящих в глубинах. Почему-то гигантские грызуны часто носят на себе этих крохотных призраков. Может быть, все дело в телах, которые они поедают… Мертвая возвращается в полную воплей, плача, звона цепей и поступи клеймящих жаром монстров темноту. Она не сдастся так просто. Доберется. На четвертый день у нее получается. Залитый светом – не лунным, солнечным – каменный пятачок ничуть не изменился с того времени, что Лайш была здесь. Несколько тел рыцарей, обретших покой на этом открытом всем ветрам скальном уступе, и почти разбитая на куски каменная фигура то ли человека, то ли зверя, замершая в наконец-то изученном мертвой воительницей жесте. Именно отсюда и начался ее путь в сад Снедаемого Короля: с этого истукана, сидевшего на краю скального карниза. Это случилось уже после того, как она покинула беглых Клинков – соратники предпочли относительную безопасность Оскверненной Столицы, из которой тогда еще можно было выбраться к морскому берегу, где начиналась граница Лордрана. Лайш же решила остаться в подземельях чуть подольше: слишком притягателен казался аромат тайн, хранимых длинными галереями. Непонятно, что именно ей хотелось отыскать в них: древнюю родину пиромантии, сказочную драконью библиотеку из волшебного хрусталя, титанитных духов или еще какие-то побасенки. Девушку мало волновал результат. Просто у нежити должна быть цель для дальнейшего существования, чтобы не рухнуть грудой праха и костей у ближайшего камня. Предыдущая, конечно, не то, чтобы исчезла, но… безопаснее подыскать еще что-то. Она и нашла – эту скалу, эту статую, сжимающую в застывших лапах огромную каменную чешуйку с изображением драконьего туловища. Мощные плечи, контур крыла, несколько рядов задних лап, плавно перетекающих в исполинский хвост… камень грел даже ее мертвые ладони, а в глубинах рисунка изредка вспыхивали искры. С другой стороны змеилась надпись на древнем лордранском: прищурившись, Лайш сумела разобрать ее вязь, повествовавшую о культе Пути Дракона, внимавшего шелесту ветра и звону колокола, доносящимся с исконных драконьих земель через сосредоточение высокой медитации, даруемой специальным жестом. Казалось бы, чего проще – выучи его и внимай ветру и колоколу, сколько мертвой душе угодно. Только вот, чтобы докопаться до истины, у девушки ушло два с лишним года – под конец поисков Лайш была готова в Лотрик лезть, наплевав на зловещий рок древнего замка. Но у одного из костров она повстречала дезертира Легиона Нежити, поведавшего ей об одном одержимом драконами короле по имени Оцейрос. В словах незнакомца сквозили предостережение и насмешка над судьбой правителя, возжелавшего возвыситься над роком. - Ну, так я и не собираюсь ни над чем возвышаться, - пожимает плечами бывший Клинок, выслушав повесть до конца. - Если у тебя нет великой судьбы, как у Избранного Мертвеца или Повелителя Пепла, то и обманывать вроде как нечего, рядовые мертвецы этой даме вряд ли интересны. Я всего лишь хочу стать сильнее. Дезертир только покачал головой на ее слова, хоть и с меньшей долей сарказма – однако дорогу к Саду Снедаемого Короля подсказал, за что мертвая была ему крайне признательна: кто знает, сколько бы ей иначе пришлось плутать по этой древней земле, умирая, теряя и возвращая крупицы себя. Потом был Оцелотт, часовня, затхлый ужас подземелья, от воспоминаний о котором до сих пор пробирало смертной тоской… Лайш мотает головой, выгоняя лишние мысли – хватит, этот путь остался в прошлом, превратившись в цепочку пылающих костров. И решительно опускается на камень уступа рядом с расколотой статуей. Прищурившись, какое-то время разглядывает облачную даль, зачем-то тянет носом влажный воздух: ничего интересного, запах тумана и отсыревшей каменной крошки. Оглядывается на остовы рыцарей за ее спиной, нервно смеется – кто знает, может быть, ей грозит их участь… потом все же скрещивает ноги, кладет сцепленные руки на стопы и, выпрямив спину, застывает в той странной позе, выученной через окаменевшего воина в подземной часовне. Замирает. Прислушивается к себе. Первое неудобство, рожденное поиском равновесия, проходит почти сразу, и в родившемся балансе облачный вид предстает перед девушкой в новом, доселе невиданном ею великолепии. Сквозь белесую пелену проступают завитки, игривые потоки, обгоняющие друг друга; темные, наполненные водой и громом пласты степенно текут меж легкомысленных белоснежных клочков, словно гордясь своей ношей… Это зрелище, величественное и умиротворяющее, странным образом убаюкивает под свист высотного ветра. Каменная чешуйка, лежавшая в самом сохранном месте – под рубахой у сердца – налилась почти что солнечным теплом, согревая... Лайш не замечает, как роняет отяжелевшую голову на грудь, не меняя позы, завороженная этими ощущениями. Перед тем, как разум гаснет окончательно, девушка словно слышит тихий гул далекого колокола. И рык. Впрочем, это могло быть причудой редко засыпающего разума нежити. Сознание возвращается вперемешку с ощущением теплых лучей, скользящих по коже. Воздух проскальзывает в легкие с вдохом, согревая изнутри – так дышалось в Иритилле до того, как Гвиндолин проклял возжелавших солнечного тепла захватчиков, создав в небе закрывший светило символ их ковенанта. «Солнце» - оторопело шепчет самой себе Лайш, лежа на каменистом сколе обрыва, раскинув руки и уставившись в припорошенное облачными обрывками небо. - «Настоящее, как в старом Анор Лондо. Неужели где-то в землях нежити еще бывает столь теплый свет? Пламя вечное, как же я скучала по нему…» Искушение проваляться на солнцепеке ближайший час было велико, но девушка все же находит в себе силы подняться на ноги и осмотреться вокруг. Очевидно, что медитация ее каким-то образом переместила – но вот куда? Серые бока скал обступают Лайш, теснятся вокруг – черные узловатые деревья без листвы воздевают к небу кривые сучья, оплетают корнями выбеленные камни. Ветер поет свою задорную песнь, проносясь сквозь ущелье вместе с сыроватой облачной дымкой, но на скальной тропинке, где пришла в себя девушка, нет даже намека на скользкость. Зато есть странные пирамидки из плоских камушков: крайне шаткие, осыпаются от соприкосновения с полой плаща. Мертвая осторожно обходит их, стараясь не повредить – мало ли, вдруг их творцы крайне болезненно относятся к разрушению оных? Возможных создателей она встречает почти что сразу: чуть выше по скальной тропе на нее выползают две юрких фигуры. Лайш чудом успевает увернуться от темного серпа и кусающего броска огромной головы на гибкой змеиной шее. Коса запевает свою грозную песнь, разливая холод – один из змеелюдов выпускает в ответ огненный плевок, ударяющий в скалу рядом с шлемом девушки. Второй нападающий прыгает на нее, словно настоящая змея, но этот прыжок, чуть подправленный ударом древка, оказывается фатальным. Змей попросту срывается со скалы. Второй получает полфута металла в шею в качестве успокоительного и распластывается на камнях, вытянув свою гротескную голову. Присев на корточки рядом, мертвая долго разглядывает напавшую на нее тварь. Неужели это и есть потомки драконов? Неужели ей следовать по пути этих существ? Может, она что-то не понимает… Чуть дальше склон теряет свой наклон, становится покатым; к удивлению Лайш, в небесах напротив солнца всплывает луна, подмигивает белесым глазом. Девушка даже не сразу замечает высокую стену из желтоватого кирпича, доселе скрытую скалами, недоверчиво смотрит на бледный лик светила. Но потом на душу сходит ободряющее тепло. Словно Темная Луна все еще приглядывает за ней на ее пути… Если бы она была хоть чуточку суеверной, то назвала б это добрым знаком. Еще четверо змеиных тварей, укрывшихся у старого арочного моста с побитыми временем колоннами; напротив – витой меч старого, давно невозжигавшегося костра. Пламя весело поднимается к ее протянутой ладони, выплескивает ворох искр, получив порцию человечности; девушка усаживается рядом, уже спокойнее уставляется на полуразрушенный храмовый комплекс, раскинувшийся напротив нее. Он был одновременно ажурным и строгим. И очень, очень древним – то же ощущение ничтожности перед грузом веков, лежащим на этих камнях, что и в Анор Лондо. Правда, этому месту пришлось заметно хуже, чем городу богов: крыша и верхние галереи слева от угловой башни отсутствовали, оставив от себя лишь сиротливо торчащие каменные балки да кое-где проглядывющие деревянные настилы, скреплявшие рассыпающиеся стены. Частично отсутствовала балюстрада, куски облицовки местами выглядели так, словно пережили таранный удар, редкие драпировки грязно-алой ткани почти не двигались, скованные пылью пополам с гарью. Но даже так эта странная крепость сохраняла свою целостность, не думая обращаться в руины. Солнечный свет, золотящий кладку, делал ее почти что приветливой. Приглашающей войти внутрь, вслед за дымным ароматом драконьих тайн. - Я иду, - негромко бормочет себе под нос поднимающаяся на ноги Лайш, одергивая изодранный капюшон плаща, и, поудобнее перехватив косу, делает первый шаг по истертым ступеням. Арка, на которой дремлют люди-змеи, проплывает над головой без осложнений: то ли прижизненные инстинкты берут свое, скрадывая ее шаги, то ли драконьи потомки не хотят связываться с опасной гостьей. Преграждающая вход решетка с тяжелым грохотом поднимается наверх, открывая широкий мост, обнесенный обветшалыми каменными дугами – эхо треплет постукивание древка косы о доспех. Девушка осторожно крутит головой, оглядываясь, но противников не находит. Зато обнаруживает кое-что интересное… С постаментов по обе стороны моста на нее смотрят высокие статуи неизвестного ей воина, опирающегося на огромное копье с широким лезвием. Подойдя ближе к одной из них, мертвая со сдержанным интересом разглядывает его укутанное в ткань лицо, острые грани шлема, напоминающего корону, что выныривают из густой гривы – непонятно, головного убора или волос. Широкий рукав спадает мягкими складками, броня высечена грубовато, но детали видны вплоть до поясных пряжек; неизвестный скульптор высек даже летящие кончики плаща, стекающие с двух сторон от широких плеч. Что-то эта статуя напоминала… Лайш хмурится, пытаясь поймать ускользающее воспоминание, одновременно начиная подъем по очередной лестнице. Странный звук настигает нежить, когда она почти достигает площадки с колоколом. Девушка недоуменно замирает, пытаясь распознать услышанное – то ли хлопок, то ли раскат далекого грома; но когда сверху раздается шипящий рев, тело само бросается в сторону длинным перекатом. Сквозь доспех дохнуло иссушающим жаром: промедли она хоть мгновение, и пришлось бы восставать с недавно обнаруженного костра. Земля под ногами вздрагивает, принимая на себя вес исполинского тела, разъяренный визг закладывает уши, огромная когтистая лапа пропахивает камень рядом с Лайш, оставляя глубокие борозды. Метнувшаяся под ногами тень помогает уклониться от удара - клыкастая пасть лишь щелкает рядом, ухватив пустоту. Набрав безопасную дистанцию и поудобнее перехватив косу, мертвая выхватывает взглядом противника... виверна. Исполинская, покрытая дрожащей, словно марево, длинной чешуей. Гораздо больше тех, что изредка встречались на стенах Лотрика. От древнего создания веет мощью присносущих предков, а уж размер... девушка давит желание метнуться обратно к выходу, когда небесный хищник угрожающе раскрывает крылья, представая во всем ужасающем великолепии. Конечно, было бы неплохо отступить и приготовиться к бою, но тварь не даст ей уйти - вряд ли развалины укроют ее от огненного вала. Придется принять бой. Виверна необычайно гибка и быстра, но руины несколько стесняют ее движения. Лайш дразнит ее, крутится между когтистых лап, а когда взбешенный ящер выдыхает пламя, бросается вдоль стены вперед, дотягиваясь косой до левого бедра. Лезвие почти бессильно чиркает по пестрой чешуе, оставляя жалкую борозду вместо обрастающей кровавой бахромой полосы. Зло шикнув, мертвая уходит от ответного удара когтями, проскальзывает под брюхо, снова размахивается - более мелкая чешуя поддается под лезвием, но нанести полноценную рану не получается. Извернувшись, виверна бьет вниз всем телом, намереваясь раздавить зазевавшегося наглеца. Девушка чудом выкатывается под ее крыло; острые чешуйки задевают на излете, сбивая пластины доспеха и пропахиваясь по коже наждаком. Ругаться нет времени, ящер уже опускает голову вниз, готовясь выдохнуть новую порцию пламени. Лайш остается только упереть косу в каменные плиты, призывая ее холод на защиту - может быть, это позволит выстоять до глотка эстуса, а потом... Сверху слышится треск. Обозленная, не желающая отдавать свое подобие жизни без боя, она все же поднимает голову, пытаясь отследить источник звука: вдруг это треск каменной кладки, потревоженной их схваткой, и остатки здания вот-вот полетят им на головы? Глаза едва успевают зацепить золотой всполох, метнувшийся по деревянным настилам вверху... Виверна почти взвизгивает и давится собственным огнем, выпустив его нелепым дымным клубом из пасти, ноздрей и одновременно где-то за рогатым воротником - там, где крепится гибкая шея. Пытается подняться, мотнуть головой, но треск раздается снова. Сквозь дымную завесу прорываются молнии, охватывают корчащееся тело ящера. Удерживающая защитную стойку Лайш цепко следит за бьющимся в предсмертной агонии монстром, пока загребающие землю лапы не замирают, а голова не падает на камни, поднимая над полем внезапно оборвавшейся схватки клубы пыли. Она смешивается с дымом, въедается в глаза до болезненной рези - но мертвая даже не думает смаргивать или утираться. Все ее внимание устремлено на едва различимую фигуру, застывшую на шипастом загривке. В повисшей тишине звучно чавкает плоть: незнакомец выдергивает из перебитого хребта орудие, похожее на огромное копье... может, ей повстречался воин, изображенный на статуях? Эх, не разглядеть... поднявшийся в ответ на ее беззвучную жалобу ветер уносит пыль и дым в сторону, открывая поверженного ящера и его убийцу. Оружие само опускается в руке, поддаваясь нахлынувшему изумлению. И впрямь копье - исполинское, в полтора ее роста, навершие до сих пор потрескивает, искрится молниями. Золотистые, пусть и потускневшие от времени доспехи поблескивают на солнце, алый плюмаж горделиво реет над шлемом, плещется алым потоком на ветру. Забывшись, Лайш шагает вперед... пока не натыкается взглядом на оскал шлема, свирепо глядящий на мир из окружения шипастой гривы. Да, она и вправду видела его раньше на глади каменных статуй - да только не здешних, нет. В Иритилле есть часовня, посвященная древним героям Войны с Драконами, и именно там нежить впервые увидела этот доспех, этот разлет плеч. Сильнейший из воинов, неукротимый боец, легендарный капитан гвардии Повелителя Света... - Орнштейн? Орнштейн Драконоборец?! Рыцарь оборачивается на ее оклик. Не простым поворотом головы - воинским движением, что зарождается в глубинах тела, устрашающе быстрым. Девушка едва удерживает оружие на излете, не переводя пальцы в оборонительный хват - но обходится: Орнштейн замирает неподвижно, упирая в нее скрытый шлемом взгляд. - Ты знаешь мое имя? У него резкий голос. Лязгающий. Словно оружие, не знающее ножен. - Да, - коротко отвечает Лайш. Не убирает косу окончательно, не отводит от древнего воина взгляда. - Я пришла из мест, где чтят тебя, пусть и не ведая о твоей судьбе. Она не знает, как эти слова отзываются в рыцаре Гвина - если они и вызвали хоть какие-то эмоции, те оказались погребены под непроницаемостью львиного оскала. Орнштейн ничего не отвечает - кажется, попросту теряет интерес к ней. Легко спрыгивает с начинающей рассыпаться туши виверны и, более не удостаивая нежить вниманием, чеканным шагом направляется куда-то вглубь храмового комплекса. Все еще отходящая от схватки и встречи с героем древности Лайш провожает его взглядом; смаргивает, трясет головой, пытаясь наскоро уложить ворох впечатлений, чуть не бросается следом, раздираемая бурей эмоций - но останавливается, не сделав и шага. Что она скажет этому осколку былых времен? Как ты оказался здесь? Куда пропал на столь долгое время? Почему не защищал Анор Лондо, столь нуждавшийся в помощи?.. Может быть, рыцарь не был связан клятвой верности с сыном Гвина, как присягавший лишь его отцу. Может, у него были причины уйти - да и вряд ли древний полубог согласится говорить с ней, простой нежитью. В любом случае, она пришла сюда не за ним, а... Внимание девушки привлекает каменная пластина, лежащая на том месте, куда упала голова поверженной виверны. Уж очень похожая на другую, найденную ею у того каменного истукана в лапах - тоже чем-то смахивает на окаменевшую чешуйку со змеящимся по поверхности рисунком. Отсюда не разглядеть, каким, надо подобрать находку и рассмотреть поближе. Повезло, наткнуться на часть интересующей ее головоломки так скоро... Лайш едва успевает подхватить пластину с земли, когда в плиту рядом с ней ударяет громовой болт. По-кошачьи отскочив назад, мертвая выставляет оружие, обшаривает взглядом небо, стены в поисках противника - и замечает Орнштейна, замеревшего по ту сторону прохода с копьем наперевес. Он напал на нее после спасения от виверны? Но почему? Девушка медленно выпрямляется, не отводя глаза от золотистой фигуры напротив. Чуть склоняет голову в немом вопросе. - Откуда бы ты не явилась сюда, я не дам тебе пройти дальше, - твердый ответ бьет по ушам раскатистым эхом, отражающимся от древних стен. - Почему же? У меня нет намерения помешать тебе или причинить вред... Драконоборец делает короткий жест рукой, словно обрубая ее возражения. - Однажды я пропустил последователя моего старого друга, стремившегося проникнуть внутрь, как и ты. Он обратился в Полого. Больше я подобной ошибки не допущу. Уходи. - Не уйду, - столь же резко отрезает Лайш. - Тогда я убью тебя, - без тени сожаления заявляет Орнштейн. Получает лишь мрачный смешок в ответ: - И только-то? Я восстану и вернусь сюда снова, раз за разом, пока ты не отступишься. Я должна пройти дальше. Рыцарь чуть склоняет львиную голову, словно раздумывая над ее словами, и в девушке было загорается надежда: может быть, он согласится пропустить ее? Напрасно; копье чиркает по земле, покрывается молниевой сетью - и Драконоборец перехватывает свое страшное оружие двумя руками, становясь в боевую стойку. - Я буду убивать тебя, пока ты не откажешься от своего решения, - бесстрастно заключает он. И бросается в атаку. Первый раз Орнштейн убивает ее стремительным рывком, пробивая тело насквозь. Восставшая у костра, Лайш с отчаянным хрипом глотает воздух, вцепляясь в грудную клетку – она почти чувствует жжение молний, испепеливших ее легкие. Боги… их бой продлился всего пару мгновений, и этот древний полубог буквально обратил ее в прах. Пробраться дальше будет сложно. Но девушка обязана это сделать. Второй раз она умирает от громового разряда, обращающего тело в головню. Третий – от выпада, что попросту сносит половину туловища. Четвертый – от падения: тычок копья скидывает нежить с обрыва. Пятая, шестая, седьмая смерти уже не удерживаются в голове, вплоть до восемнадцатой. На ней, поднявшись из теплых объятий пламени, девушка останавливает попытки, потому что почти что физически чувствует открывшуюся дыру внутри себя, в которую утекают ее душевные силы… Белесый водопад, низвергающийся в черную бездну. Как, как она вообще может надеяться хоть что-то противопоставить этому полубогу? Тому, кто когда-то бился с драконами во времена юности мира, бился столь неистово и великолепно, что вереница его побед стала титулом, приговором для крылатых существ – она, простой ассасин, по воле случая сумевшая стать убийцей грешников? Разница в их силе неимоверна. Да и если отставить прочь мощь Орнштейна, останется его боевой опыт не одной тысячи лет, что капитан рыцарей Гвина провел в битвах с могучими врагами. И она надеется победить в схватке с подобным противником? Правда?.. Когда удушающая пелена отчаянья отпускает разум, Лайш разжимает закостеневшие кулаки и медленно переводит дух. Нет, нельзя поддаваться. Ей надо пробраться дальше, прошмыгнуть, прогрызть путь вперед, найти лазейку... надо только найти подход. Того младенца-дракона она тоже не сразу одолела, наумиралась всласть, пока не догадалась воспользоваться молниевой смолой. Может, тут тоже стоит задуматься над усилением оружия... - Ты чего такая мрачная, подруга? - ухмыляется Лоскутик, к которому Лайш приходит за обновлением запасов. Та чуть кривится в ответ, покачивая в ладони черную бомбу: - Сильный враг попался на дороге. Потеряла на нем слишком много Человечности. - Ого, - присвистывает мертвый пройдоха. - И что же это за тварь такая? Ты что, на дракона наткнулась? - Нет, - девушка невольно хмыкает. - Совсем наоборот. - Тварь Бездны? - Нет, это... - бывший ассасин замолкает, подбирая слова. Говорить, кого именно она повстречала на своем пути, ей не хочется, но получить совет от старого скитальца Лордрана будет полезно. - Полубог, из древних времен. Очень сильный. И не Полый. - О, так из них кто-то жив остался? - почесав замызганную щеку, мужчина прищелкивает языком - а потом упирает в Лайш насмешливый взгляд. - Тогда я не понимаю, как бывшая убийца из мрачного Карима может считать подобного противника проблемой. Сдаешь, дорогуша! - О чем это ты? - комментарий Лоскутика выбивает из колеи настолько, что Лайш забывает рассердиться. - Он же живой, подруга! Живенький, с теплой быстрой кровью в венах, любящий свои цветные сны и не пьющий костровый жар, как мы... понимаешь, к чему я веду, да? О, по глазам вижу, что понимаешь, все-все поняла. - Да, - кивает девушка. - И ты прав. У тебя есть картусские румяна? ...Девятнадцатый раз она умирает от размашистого удара, срезающего голову с шеи. Двадцатый - от развороченной острием груди, двадцать первый - снова молнии, но теперь нежить не испытывает приступов отчаяния. Потому что смерти обретают смысл. От костра до храмовой площадки - десять минут неспешного хода. Лайш пролетает ее за три. Восставая после смерти, она не дает себе и секунды перерыва, нападает днем, в сумерках, в ночи под лунным светом, режущим, словно темный клинок. Ни мгновения передышки. Ни капли отдыха. Схватка, схватка, схватка, непрерывные атаки в лоб, забывая даже о глотке эстуса - следы от ран горят на коже, и пламя не успевает смыть это ощущение. Тяжело. Больно. Но девушка не сдается. Учится видеть его молниеносные движения, угадывать выпады, уходить от бросков - и бить в ответ. Сначала Драконоборец встречает ее бесстрастным молчанием и треском молний; потом - коротким рыком и скрежетом копья, с силой чиркающего по древним камням. Надо отдать древнему герою должное: прежде, чем ее тактика начинает давать первые плоды, проходит не менее одиннадцати суток непрерывного боя. Оставить первую рану - короткий порез у левого локтя от удачно вошедшего в сочленение доспеха лезвия - получается на пятый день; рыцарь немедленно отвечает на удар своим, буквально пришпиливая нежить к стене своим оружием, но сжигаемая молниевым разрядом Лайш умирает, смеясь ему в лицо. Потому что этот удар разбивает неуязвимость Драконоборца на мелкие осколки. Картусская смесь жгучих минералов, словно в шутку названная в честь нежного женского притирания, уходит вглубь, в плоть под золотистым доспехом, разъедая его изнутри – рана за раной, отворяя ворота теплой крови. Семь схваток спустя из-под сочленений показываются первые потеки. Их солоноватый запах окрыляет Лайш, вгоняя ее в полузабытый раж убийцы, хищника, живущего отъятием чужих жизней. Она знает, чувствует всем своим существом, что казавшийся неуязвимым противник скоро падет перед ней. Через схваток пять, не больше. Через три. Две. Одну. Сейчас… Орнштейн тоже понимает это, когда нежить в последний раз ступает на каменные плиты моста, ставшего их боевой ареной. Тяжело дышащий, опирающийся на копье, с испятнанным доспехом, он и вправду напоминает раненого льва, загнанного охотой, уставшего, погибающего от голода и ран – но даже так он отказывается отступать. Гордо поднимает голову, заставляя плюмаж взвиться на ветру стягом непокоренной крепости, покачивается всем телом, поднимая тяжелое копье. Пригибается к земле, призывая молнии заплясать вокруг золотистых пластин, готовясь к прыжку… …и, последний раз дрогнув, оседает на колено, прежде чем упасть окончательно. Навзничь, раскинув руки крестом, но так и не выпустив из руки оружие. Коса каримской убийцы немедленно устремляется к поверженному противнику – добить, забрать силы и душу! Замирает в дюйме от чужого горла. Лайш беззвучно хмурится, гневно раздувает ноздри, пытаясь разобраться в сражающихся внутри нее эмоциях. Да, этот проклятый древний рыцарь все силы и человечность из нее вытряс, раз за разом погружая в смерть. Да, встал на пути к необходимой ей тайне, едва начавшей разворачивать кольца своих смыслов. Да, напал первым, убил, и не единожды. Но… она не хочет убивать его в ответ. Не считает его врагом. И сам Орнштейн таковым ее не назвал: всего лишь загородил дорогу, посчитав своим долгом ценой жизни не пустить незнакомого ему воина навстречу возможной участи, куда худшей, чем смерть. Убить его за это? Не обезумевшего, не опустошенного, не запятнавшего себя бесчестьем и предательством – оборвать жизнь древнего героя лишь за то, что он, пусть и довольно жестоким способом, попытался защитить ее?! Ни за что. Коротко вздохнув, Лайш убирает оружие. Обходит поверженного противника по широкой дуге, делает несколько шагов вперед, уже прикидывая обширность отданного во власть ее поисков пространства… останавливается. Оглядывается, изучает своего поверженного врага. В груди набатом стучит неясная тревога, что-то не… «Он же живой!» - мысль впивается в разум отточенной ясностью, обжигает запоздалым ужасом. - «Он не восстанет у костра после смерти, не затянет раны жаром пламени! Если оставить его так, он просто умрет от кровопотери и…» Коротко шикнув, нежить прячет лицо в латной перчатке. Проводит жестким металлом по лицу, словно стирая бесплотные призраки сомнений, мучительно колеблется, шепотом выругивается на каримском, поминая семнадцать нечестивых апостолов Морна. А потом решительно разворачивается обратно.