Тучи сгущаются

Рассветные лучи лениво ползут по желтоватым скальным бокам, облизывают древний камень – слепящая рыжая полоса солнечного марева кажется небывалым пожаром в чистом горном воздухе. Снежные пики, зубьями торчащие из сокрытого облачной пеленой горизонта, обращаются в этом свете в глыбы из драгоценного камня… Лайш позволяет себе легкую улыбку, любуясь видом. Ее тоска по солнцу потихоньку затухает – пропала привычка часами лежать на солнцепеке, щурясь, глядеть в слепящее глаза небо – но рассветы она до сих пор сторожит с почти звериным упрямством. И закаты – тоже. Встречи и прощания с теплым светилом кажутся ей невероятно важным ритуалом, обязательным к исполнению. Иногда она даже ловит себя на желании исполнить тот до нелепости открытый жест, столь любимый Солнечными Братьями, но каждый раз лишь хмыкает в ворот плаща и оставляет все, как есть. Клинку Темной Луны ни к чему такое проявление эмоций, пусть даже и вызванных красотой мира. Дождавшись, когда золотой диск взойдет на небо полностью, девушка украдкой зевает и спрыгивает с постамента статуи воина с копьем. Как оказалось, лучший обзор на встающее солнце открывался именно с него – даже полуобвалившиеся башни храмового комплекса не давали столь полной картины. Сначала нежити было немного неуютно сидеть рядом с огромным каменным лезвием, упертым в плиты совсем рядом, хоть разумом она и понимала, что статуя не причинит ей вреда. Но потом как-то свыклась. В конце концов, тот, кто послужил образом для этого истукана, мог сам пожелать оставить его здесь, чтобы ежедневно встречать первые лучи занимающегося дня – и тогда не обидится на того, кто испытывает потребность в том же самом. Потому что для него это тоже было важно. Шуганув по пути нескольких длинношеих тварей, Лайш уже привычной тропой добирается до мавзолея. Короткий перегон лифта, знакомый полумрак, свечи и далекий перезвон металлического убранства потолка; коса встает на свое место у стены, совсем рядом с пламенем – чтобы схватить, если что. Мертвая спит днем, вернувшись к старой традиции Клинков, привыкших орудовать в неясном лунном свете: сейчас, когда ее не гонят в дорогу поиски и долги, а загадка требует исследования и розысков, она может позволить себе подобную роскошь. Да и Пальцы Розарии тоже предпочитают ночь дню, хоть это и не дает полной гарантии провести светлое время суток спокойно. Но ее устраивает. К тому же… Легкий ритмичный лязг металла почти не слышен за свистом неумолчного ветра; не разберешь, если не ждешь этого звука осознанно. Но девушка ждет, осторожно сворачивая плащ в упругий сверток – можно и простой камень под голову, мертвым все равно, но ткань приятнее на ощупь. Ждет, что лязг сменится звуком шагов, тяжелых и едва различимых одновременно. Что добавится пение длинного наконечника, царапнувшего по камням – и лишь тогда поднимает голову, чтобы испытующе заглянуть в безразличные глаза львиного шлема. Орнштейн спокойно проходит мимо нее, даже не удостаивая поворотом головы или, упаси боги, кивком. Выходит на ветхий балкон, где горит костровое пламя – копье так же, как и льдистая коса Лайш минуту назад, звякает о древнюю кладку – опершись на пыльный камень стены, замирает безмолвной статуей. Нежить в который раз буравит его настороженным взглядом. Коротко выдыхает сквозь зубы. А потом ложится, поворачивает лицо навстречу костровому теплу: так, чтобы видеть витой меч, небо в проеме. И Драконоборца. Полубог окончательно встал на ноги еще неделю назад; от последствий их схватки осталась лишь легкая хромота, напоминающая о самой глубокой ране, но и та должна исчезнуть со дня на день. Когда нежить убедилась в том, что капитан рыцарей Гвина больше не нуждается в ее защите, то немедленно воспользовалась отсутствием необходимости постоянного бдения и, бросив что-то вроде «я на разведку», ушла из мавзолея на пару с лишним суток. Первая по-настоящему глубокая вылазка затянула мертвую с головой – крытые галереи, каменные ящерицы, чем-то похожие на маленьких кристальных сородичей, но крупнее, агрессивные и выпускающие пламя; осмелевшие людозмеи в сопровождении своих горбатых клириков, призывавших фантомов древних воинов в диковинной броне… бойца в алых, как кровь, доспехах и со странного вида рапирой Лайш все же одолела, а вот от облаченного в каменный доспех рыцаря, орудующего неподъемной дубиной удивительной формы, предпочла сбежать, воспользовавшись его неповоротливостью. К счастью, тот быстро потерял ее из виду. Когда девушка вернулась в мавзолей, Орнштейна там не было. Обычный, не горящий на костях костер был холоден и слегка развеян ветром – за время ее отсутствия его явно не разводили – служившая ложем каменная ниша запорошилась вездесущей пылью… «Ушел» - отметила Лайш, испытав странную смесь облегчения и раздражения. С одной стороны, она немного привыкла к присутствию древнего рыцаря, даже ощутила нечто, отдаленно напоминающее доверие соратнику: в конце концов, они служили одним богам и защищали одну страну на двоих, пусть и с неимоверной разницей во времени. С другой… ей приходилось постоянно быть настороже. Потому что за все время, проведенное рядом с Драконоборцем, нежить так и не поняла о нем ни-че-го. Ни зачем он остается здесь, ни как он относится к ее присутствию рядом, ни единой эмоции или мысли; бесстрастность полубога можно было сравнить с холодом каменной статуи, подле которой она встречает рассветы. А теперь можно не думать об этом. Да и самому рыцарю наверняка претит близкое присутствие нежити. Зевнув – усталость потихоньку брала свое, отыгрываясь даже на мертвом теле – Лайш без сожалений подбирает свой меховой плащ и, бросив его поближе к костру, кладет оружие рядом. С наслаждением растягивается на истертом мехе. Прикрывает глаза, чувствуя, как лицо согревает костер пополам с солнечными лучами, удовлетворенно ворчит... Ее разум уже добирается до границы меж явью и сном, когда убаюканное теплом сознание цепляет резкий звук, скользнувший по самому краешку слуха. Рефлексы убийцы, вбитые еще при жизни, срабатывают мгновенно: мертвая взвивается на ноги бесшумным перекатом, перехватывает в обе руки словно прыгнувшую в ладонь косу, пока глаза в лихорадочной поспешности шарят по полумраку храма, выискивают источник звука… и утыкаются в знакомую золотистую броню. - Что тебе нужно? - почти зло спрашивает у Драконоборца хриплым после дремы голосом девушка. В голове набатом могильного колокола бьется подозрение: сейчас ее опять попытаются выставить с пика. Скорее всего, новой схваткой. Если повезет, ее смертей до победы будет меньше – все же она неплохо запомнила его стиль боя… Но полубог никак не реагирует ни на недружелюбный прием, ни на ее вопрос. Просто проходит мимо, прямиком к костровому балкону. Лайш опускает оружие, со сдерживаемым недоумением наблюдая, как тот выходит наружу, встает там, подыскав место поудобнее и устроив копье под рукой… наконец, Орнштейн поворачивается к ней. - Спи, - слово звучит почти как приказ. Алый плюмаж покачивается в такт кивку, указывающему на ее импровизированную лежанку. - Покараулю. …помнится, тогда ей пришлось проглотить пару гортанных каримских ругательств, чуть более развернуто повторяющих ее первый вопрос. И легла она не сразу: сначала сидела у костра, сверля безразличного ко всему полубога подозрительным взглядом. Но потом усталость взяла свое… проснувшись, нежить с удивлением обнаружила, что ее никто не упокоил, а рыцарь продолжает нести свою добровольную вахту. Что даже способен ответить кивком на негромкое «спасибо», которое она ухитряется озвучить после этого неожиданного откровения. И что покидает мавзолей не сразу. Только после ее ухода. «Странно все это» - думает Лайш, глядя на солнечный блик, рожденный броней Драконоборца. После четвертого «сонного бдения» она прервала исследование пиков и, еще раз заглянув к Лоскутику, впихнула заявившемуся Орнштейну в руки солидный запас порошка для починки – так что теперь доспех сияет, как только что из кузницы. - «Зачем ему это? Зачем возвращается, сторожит, терпит мое присутствие? В чем причина всего этого?..» Блик ничего не отвечает. Лишь подмигивает и бежит вверх по стене, вторя движению поводящего плечами рыцаря. Беззвучно вздохнув, девушка перекатывается на спину. Закидывает руки за голову, сцепляя пальцы в замок, устремляет взгляд в высокие дуги каменного купола… - Сегодня я видела еще одну виверну, - зачем-то говорит она, словно обращаясь к пустоте перед глазами. - Наверху, у обвалившегося каменного моста со статуями. - Там ее гнездо, - откликается пустота лязгающим голосом Драконоборца. Удивление щекочет душу легким прикосновением, но нежить ломает эту эмоцию, словно сухую щепку. - Можешь рассказать, как ты убил ту, первую? Видимо, иначе я дальше не проберусь – глупо не попросить перед боем совета у мастера. Полубог какое-то время молчит, словно снова решил потягаться в беспристрастности со всеми здешними статуями скопом. Лайш ждет, про себя считая звенья закопченной бронзовой цепи, ближе всех свисающей к ней с потолка. И уже доходит до сто двенадцатого звена, когда слышит ответ: - Единственный способ сделать это доходчиво – указать уязвимые точки, имея противника перед глазами. Если тебе нужны мои знания, мне придется пойти с тобой. - Я не против, - к счастью, ответ слетает с губ быстрее, чем мертвая осознает услышанное и замолкает, переваривая его смысл. Отправиться с ней? По своей воле? Да еще и научить убивать крылатых потомков драконов, не эту змееголовую шваль? Может, ей послышалось?.. - Тогда отправимся завтра. А сейчас – спи, - на этот раз фраза и вправду звучит настоящим приказом. - Есть, сэр, - девушка все же не удерживает ворчливые нотки, скользнувшие в глубине голоса. И, закрыв глаза, проваливается в сон. Во сне краснеющая луна заливает зыбкий мир сиянием, окрашивая дымку вокруг в рыжину. Туман колеблется, расширяясь и сужаясь – кажется, что вокруг дышит обнаженная плоть гигантского существа. За клубами можно угадать контуры зданий, высоких, словно иритилльские шпили… непонятно. Нет ясности. Только туман и луна. - Вы здесь? - спрашивает озирающаяся по сторонам Лайш, хотя и сама понимает: ее собеседники никуда не делись. Сон, медитация – им все едино; только спи здесь, под треск свечей и звенящую колыбельную высотных ветров… «Всегда» - откликается полумрак. Помявшись, девушка садится на пол, чуть потревожив клубящуюся вокруг дымку. Зачем-то сжимает и разжимает пальцы, разглядывая свою руку: во сне она выглядит мертвенно-бледной, а лунки ногтей налиты неестественным багрянцем. Словно когти, до крови вошедшие в чужую плоть. - Завтра я доберусь до вершины кряжа, - говорит она, снова переводя взгляд на туманные завитки. Где-то за ними скрадывается пейзаж - камни, голые глинистые склоны, контуры зданий, едва угадываемых позади. Вроде ничего особенного, но отчего-то он кажется странно волнительным. - Хоть я и не понимаю, в чем причина, гонящая меня туда... Пелена медленно поднимается и опадает, словно вздымаемая глубоким выдохом. «Ты добыла туманное сердце, о котором тебе было поведано?» - Да, - кивает Лайш, пряча улыбку в уголках губ. Тускло светящийся шар пепельного цвета она отыскала почти что чудом, сумев сманить на розыски Лоскутика. Старый пройдоха долго отпирался, заявляя, что идти в руины Оскверненной Столицы, да еще и за пределы дворцового ансамбля - безумие даже для него, ругался на чем Пламя горит - но в итоге был куплен с потрохами головой мимика. Пришлось извести на обезглавливание твари последние талисманы Ллойда, но убийца не пожалела о сделке: без своего изворотливого спутника ей бы точно не удалось добраться до затянутой окаменевшей паутиной полости, где в итоге и обнаружилось искомое. В процессе им пришлось побегать по руинам от горгулий и их пылающих молотов, чуть не утопнуть в токсичном болоте и познакомиться с призраками, обитающими на месте бывшей магической академии. От встречи с последними до сих пор разливался мертвенный холод под ребрами и рука сама тянулась к поясу - нашарить камень очищения. Выбрались они оттуда спустя пару дней, потрепанные, но не слишком, даже Человечность почти восстанавливать не пришлось: она с сердцем и Лоскутик с кучей заветных «блестяшек», распиханных по бесчисленным карманам. Помнится, Лайш так устала, что уснула прямо на той окруженной лестницами площадке у костра, наплевав на возможную опасность. Пройдоха потом потешался над ее беспечностью. А Драконоборец, встретившийся на подходе к мавзолею по возвращению на скалы, впервые позволил себе короткий кивок в качестве приветствия... «Когда ты доберешься до скальной вершины, оно сможет раскрыть свою силу подле останков одного из нас» - Но зачем? Влажный плеск отдается в ушах, в голове, отчего-то во рту. «Сердце тумана - ключ ко снам о прошлом, Охотница. Будь ты дочерью лишь здешних стран, оно бы не понадобилось - чешуя привела бы тебя к нам. Но сейчас она должна служить тебе не проводником, защитой: как только ты войдешь в медитацию, бледная кровь в твоих венах воззовет к своим хозяевам, и ты увидишь их Сон. Чешуя - щит; Сердце - путеводный маяк. Тот, что не пустит тебя во Сны, где тебя караулит их повелитель...» - Но куда же мне идти, если для меня закрыт Сон? «Туда, где нет ни хозяев, ни победителей. В глубины Кошмара» - Звучит не слишком обнадеживающе, - шелестяще замечает убийца. Сумрак не отвечает - видимо, ее собеседники по ту сторону вечности молчаливо соглашаются с ее словами. Дымка вокруг вздрагивает, пригибается к земле, словно под порывом ветра. Тянет неосязаемые щупальца к сидящей девушке, забирается под высокий ворот: во сне Лайш всегда видит себя в плаще Честера... луна над головой становится чуть ближе, словно пытается обратиться в потолок и упасть, погребая под собой. Или стать гигантским глазом на лике, склоняющимся в праздном любопытстве, сулящем опасность. Последняя мысль почему-то пережимает грудь обжигающей удавкой страха, выдавливает воздух из легких - нежить дергается в этом ужасе рыбой, подцепленной лесой... ...и просыпается. Багрянец пробивается сквозь окна, льется в дверной проем щедрой волной, смывающей остатки сонной тревоги. «Проспала до заката» - с некоторым неодобрением понимает убийца, жмурясь от яркого света. Потягивается со сдержанным зевком, какое-то время позволяет себе полежать еще немного, наслаждаясь редкими мгновениями покоя - а потом садится и почти не глядя лезет в поясной кошель, валяющийся неподалеку. Где-то в его недрах обретается гребень, так необходимый для ее растрепанных после сна волос. «Капитан все так же подпирает стенку? Ага, вижу» - углядев знакомый блеск копейного наконечника, Лайш поднимает верхнюю губу в раздраженной насмешке. - «Кажется, перед сном я уговорила его научить меня убивать виверн... Пламя вечное, и зачем ему это? Какое дело древнему полубогу может быть до проблем нежити, которую он убил с полсотни раз и которая чуть не убила его? Да еще и это бдение над моими снами...» Волосы приведены в порядок и завязаны небрежным узлом. Девушка с некоторым сомнением смотрит на доспех, лежащий рядом, но желания спрятаться в железо сразу после пробуждения у себя не обнаруживает. Так и выходит наружу в одной льняной рубахе и штанах. Облокачивается на ветхие перила, чувствуя, как ветер бежит по коже - почти забытое ощущение, стертое постоянными объятиями брони. Присутствие Драконоборца за спиной ощущается как близость чего-то горячего, словно там кузнечный горн или пышущая жаром печь: это нервирует и согревает одновременно. Даже затруднительно ответить, какая из эмоций сильнее... все потому, что Лайш до сих пор не может решить, как относиться к самому странному знакомству за все время своего посмертия. Довериться окончательно? Уйти, скрыться от бдительного внимания рыцаря? Что безопаснее?.. Перед ней, застилая горизонт закатной линией, ночь ложится на горячие скалы. За ней - древний боец, похожий на сосланного с небес крылатого воина, что живут в рассказах из священных книг клириков ее родины, которому взамен крыльев и труб дали оружие. Постоянно позади, где-то там, едва ощутимый присутствием, но он есть всегда, пока нежить находится на этой земле. Почему он здесь, как долго? - ей не понять, не распутать узлов его прошлого, эту ржавую цепь древних мотивов и клятв. Лайш только чует тонкую ниточку, протянувшуюся между ней и Драконоборцем. Ее точно можно порвать, отправив себя и его по разным траекториям полета, словно расщепленную стрелу, но... - Орнштейн, - негромко произносит девушка, второй раз в жизни называя стоящего за ее спиной полубога по имени. ...но она понимает, где-то в глубине души она понимает причину, удерживающую рыцаря рядом с ней: человеком, нежитью, недавней противницей. Одиночество; встреча; два рыцаря, разделенные пропастью веков, но служащие одному Свету - знакомый мотив, и память о чувстве локтя, что ощущаешь, стоя рядом с соратниками по оружию, затапливает до краев. Заставляет до зубовного скрежета захотеть ощутить чей-то шаг за твоей спиной... Чтобы там, где одной тебе не пройти, кто-то крепко и верно стоял с тобой. - Лайш, - в тон ей отвечает Драконоборец. В его голосе так же не звучит ни вопроса, ни зова - он просто произносит ее имя. Впервые. В его устах оно кажется похожим на щелчок ее режущего хлыста. - Я никуда не уйду, раз у нас завтра совместная охота на виверну. Так что... если хочешь, можешь заночевать здесь, у костра. Покараулю, - на последней фразе она едва сдерживает ухмылку, осознав, что дословно повторила слова Орнштейна. За спиной слышится негромкий скрип пластин: должно быть, мужчина пожимает плечами: - Нет нужды. Ты правда считаешь, что мне может потребоваться подобная охрана? - Я считаю, что сон, в котором нет необходимости прислушиваться к каждому шороху, чтобы не прозевать подкрадывающегося врага, приятнее чуткой полудремы. И подозреваю, что ты придерживаешься схожего мнения - иначе не торчал бы тут каждое мое появление. - Я прихожу сюда не поэтому. Ты знаешь это, - в голосе Драконоборца появляются уже знакомые лязгающие нотки. Нежить оборачивается, впервые за весь разговор встречаясь взглядом с львиными глазами шлема: - Знаю, - помедлив, признает она. - Но в Иритилле... в Анор Лондо меня научили, что боевое товарищество должно быть не опекой, а взаимопомощью. Если ты мне просто покровительствуешь, то можешь больше не приходить сюда - мне не нужен защитник. А вот от собрата по оружию не откажусь. Странный рыкающий звук, вырвавшийся из-под забрала львиного шлема, на не шутку пугает Лайш: лишь спустя пару мгновений девушка понимает, что Орнштейн смеется. Резко, немного лающе, словно давно не делал этого - в голове убийцы проскальзывает ассоциация с заржавевшим колодезным воротом, впервые повернутым спустя несколько веков простоя. - Наглости у тебя хоть отбавляй, - замечает он, замолкнув. В его обычном жестком тоне слышатся ворчливые нотки: ни дать ни взять сытый лев, обнаруживший, что какой-то не в меру храбрый зверек заявляет права на остатки его трапезы. Нежить беззлобно фыркает в ответ: - Я чуть не убила тебя, а ты отправил меня в Пламя раз сорок, не меньше. Какой толк от безликой вежливости после такого начала знакомства? Да и если ты разозлишься, максимум, что я получу - еще одну смерть от твоих рук. Неприятно, но и только-то... Орнштейн медленно отрывается от стены. Поднимает руки, легко щелкает крепежным механизмом, стягивает шлем. Встряхивает своей огненной копной волос, переставшей быть плюмажем, смаргивает от солнечного света - а потом строго заглядывает в глаза изучающе смотрящей на него Лайш. - Я больше тебя не убью. - четко и раздельно произносит он, чеканя каждое слово. - Ты смогла добраться сюда, одолеть меня и не дать мне умереть. Даже если бы ты не служила Гвиндолину, поднять на тебя оружие после такого было бы бесчестьем с моей стороны. Запомни это. Нежить выдерживает его взгляд и кивает. - Есть, сэр, - со всей возможной серьезностью отвечает она. Губы Драконоборца искривляет едва заметная усмешка, но он только качает головой, не возражая против ее обращения. А потом, опустив шлем на землю рядом с копьем, делает шаг вперед и встает рядом с мертвой, вглядываясь в пылающую кромку заката. «Кто-то всегда должен стоять с тобой. Даже если ты оказался в заточении у собственного долга на краю мира без права уйти назад» - говорит сама себе Лайш. В свою очередь поворачивается обратно, ловя зрачками закатный багрянец. И впервые за все время, проведенное рядом с рыцарем, ее накрывает почти безмятежное спокойствие. Как у той статуи воина, с которым она встречает рассвет. - Возьми оружие, которое считаешь своим, - говорит Драконоборец. Занятая инвентаризацией своего арсенала Лайш – сгустки золотой смолы забились куда-то на дно переметной сумы, чуть ли не под обломки мерцающего титанита, непорядок – поднимает голову, обкатывает услышанное в разуме. - О чем ты? - наконец, интересуется она, вопросительно изгибая бровь. - Не бери на эту схватку косу. Ты хороша во владении ею, но назвать ее продолжением твоей руки невозможно. Чего не скажешь о том странном оружии, котором ты убила вторженца. Используй его. Нежить какое-то время буравит расположившегося неподалеку от пламени Орнштейна хмурым взглядом, примериваясь к его словам. Доставшаяся в наследство от семьи скрытность дает о себе знать, не желая лишний раз доставать тайное оружие, но девушка уже привычно задавливает паранойю. Напоминает себе: рядом свой. Не стоит скрывать от него тайны. - А оно будет эффективно против виверны? Не уверена, что любое из его состояний способно пробить чешую, - с некоторым сомнением замечает она, сжимая в ладони потрескивающие сгустки. Рыцарь поводит плечами – неопределенный жест, способный означать все, что угодно. - Будет. В разложенном виде у него достаточно широкий замах. - Ну, тебе виднее… Легко поднявшись на ноги, убийца обходит полубога по широкой дуге, в свою очередь присаживаясь к пламени и восполняя початую флягу с эстусом. Драконоборец внимательно следит за ее передвижением. Негромко ворчит – не разобрать, что именно. - Что такое? - лаконично интересуется Лайш, обернувшись к нему, получая в ответ тяжелый взгляд и свирепый львиный оскал от шлема, покоящегося рядом с ногами хозяина. - Ты до сих пор не доверяешь мне, - замечает рыцарь, и, кажется, хочет добавить что-то еще, но фырканье нежити обрывает его не начатую фразу: - Это не так. Просто… дают о себе знать прижизненные привычки, с которыми куда сложнее расстаться после смерти. В Анор Лондо пришлось почти двадцать лет приучать себя засыпать в отведенной мне келье: каждый раз воспитание каримского ассасина гнало тело на крышу, не считая место для ночлега безопасным убежищем. От тебя, как видишь, я не сбегаю. Орнштейн какое-то время обдумывает услышанное – Лайш видит, как сужаются зрачки его алых глаз, упертых в обсидиановую стену мавзолея. В последнее время Драконоборец все чаще снимает при ней шлем, открывая лицо, и нежить потихоньку привыкает различать на нем едва различимые отголоски эмоций, бродящих где-то там в душе под золоченой броней. Например, чуть заметно приподнятые уголки губ означают раздражение, а жесткий прищур, делающий взгляд еще более пронзительно хлестким – не более, чем интерес. Когда нежить впервые увидела его во время своего рассказа об Иритилле, то едва нашла в себе силы просто остановить повествование, а не отскочить назад, припадая к земле от возможного копейного выпада. Рыцарь удивленно приподнял пересеченную шрамом бровь, но Лайш успокоилась раньше, чем тот задал вопрос: память о клятве полубога не причинять ей вреда вовремя всплыла в ее памяти. Слову Орнштейна она верила непоколебимо. - Ты выросла в специфичной обстановке, - тем временем констатирует полубог, снова возвращая своему лицу непроницаемость. - Даже по меркам Карима, если мои воспоминания об этой стране еще соответствуют действительности. Нежить молча пожимает плечами в ответ. Рассказывать о своем прошлом ей не хочется: и так разболтала после вторжения Пальца Розарии куда больше, чем следовало. Да и к чему обсуждать это сейчас, бередить память и душу; ей предстоит довольно непростая схватка, пусть и с помощью мастера по истреблению подобных противников. Коротко тряхнув головой, Лайш уже привычно складывает руки в медитативную хватку, глубоко выдыхает-вдыхает, расправляя грудную клетку. С тех пор, как она обосновалась на Драконьих Пиках, девушка почти позабыла о хлюпающих звуках под ребрами, рождаемых пробитыми легкими: опустошенная форма осталась где-то позади, в застенках иритилльских подземелий и в прахе на боевой площадке, где она, кажется, вечность назад сцепилась с Драконоборцем… с одной стороны ей повезло в посмертии: она восстала куда быстрее, чем тление коснулось ее тела, на следующий же день. Высохшая кожа, впавшие мутные глаза и темные трупные пятна ей не грозят даже без крошечных темных призраков под сердцем. С другой – кому будет приятно ходить с булькающим дыханием и перерубленными связками на горле? Первое время, когда она только выбиралась из Карима, приходилось сипеть, каждый раз надеясь, что кровь не выплеснется из-за воротника наружу, напугав собеседника. Ох, дядя... Остается понадеяться, что твои посмертные ожоги, проявляющиеся при опустошении, тоже напоминают своим жжением о племяннице... Опять не то. Пора уже выгнать все досужие мысли, выплюнуть их вместе с воздухом. Орнштейн молча наблюдает за ее приготовлениями, никак не комментируя. Как оказалось, он прекрасно знает этот жест – как и то, для каких целей он служит – но никак не возражает, не ворчит сквозь вечный оскал шлема, не хмурит брови. Хоть и начинаешь ожидать чего-то подобного от того, чье прозвище «Драконоборец» намертво отпечаталось в веках, но, видимо, полубогу все равно. Вот и сейчас он заговаривает лишь после того, как успокоившаяся Лайш покидает медитативную позу: - Пойдешь в доспехе? - Думаю, да, - кивает ассасин. - Одеяние Честера прекрасно держит кровь, защищает от яда, магии, молний – но вот от огня ими не укроешься. Доспех дает лишние пару секунд: можно вынырнуть из пламени прежде, чем плоть к металлу прикипит. - Дело твое. Хотя в легкой броне ты, скорее всего, сможешь покидать зону поражения быстрее, чем зверь выдохнет пламя. - Это совет или просто замечание? Рыцарь поворачивается к ней, чуть наклоняется вперед– так, чтобы их лица оказались на одном уровне. - Ты умеешь сражаться, как Клинок Темной Луны: коса, доспех, выжидание и контрудары. И умеешь сражаться, как кто-то другой: режущий хлыст, плащ, скорость и агрессия. Как Клинок ты хороша, не спорю, испытал твое умение на себе, - он на какое-то время замолкает, усмехается – одними глазами – и оканчивает мысль, привычно лязгнув голосом. - Но будь ты в той схватке собой, я бы продержался только до шестого поединка. Помрачневшая нежить отворачивается, не желая поддерживать зрительный контакт – ей неприятно вспоминать об их бессмысленной стычке. Но Орнштейн не обижается: видимо, понимает ее реакцию или сам испытывает нечто сходное. Судя по шуму за спиной, поднимается на ноги. Короткая тишина, прерываемая лишь треском близкого пламени, и рука в тяжелой латной перчатке осторожно касается ее острого плеча. - Как ты будешь биться – решать тебе, - негромко произносит полубог, словно не обращаясь ни к кому. И направляется к выходу из мавзолея, начиная собирать волосы в хвост-плюмаж, бросает через плечо. - Жду тебя у подножия. Лайш провожает его золотистую фигуру задумчивым взглядом. Лезет пальцами в непослушную гриву, дергает пряди с коротким рыком, словно пытаясь выдернуть лишние мысли из головы. Драконоборец прав: в ней живут два бойца, две тактики боя. Одна наросла после смерти, скрыла старые привычки, сделав одной из многих – бойцом-нежитью, темнолунным Клинком. А вторая рвется из глубин ее природы, сидит в самой плоти… нет, не там. В крови. По ней, как по следам, идет ее дядя, выслеживает строптивую родственницу, словно вожделенную добычу – и вот уже много веков она отказывается от самой себя, укрывая эту кроху иномирной сущности от чужих глаз. Врет всем и каждому. И себе - тоже. «Охотница» - зовут ее драконы в их туманном сне. И ее же ищет Красная Луна. От этих наблюдателей не скрыть истинную природу, сколько не пытайся… так может, больше и не нужно? Если метку, живущую в тебе, нельзя спрятать, то почему бы не научиться жить с ней, черпая ее силу сполна?.. Лайш беззвучно усмехается этим мыслям. Спустя пару минут Орнштейна нагоняет темный силуэт в ухмыляющейся маске и с неувядающей розой в петлице. - Ты когда-нибудь билась с потомками драконов? Мертвая неуловимо хмурится, постучав ногтями по металлу трости. - Если не считать ту тварь, которой ты пробил череп при нашей первой встрече, то дважды. Но они были не слишком похожи на здешних – поменьше, и цвет другой… - Какой именно? - Грязно-желтый. - Виверна-страж, - кивает Орнштейн. - Уязвима к молниям и холоду, слабее – к магии, не реагирует на огонь, тьму и яд. «Да ты мастер» - хочет хмыкнуть Лайш, но сдерживается, осознавая всю нелепость мысли. Пожалуй, сложно представить более опытного охотника на драконов, чем этот древний боец, замерший на уступе рядом. Тяжелое копье уперто в камень, алый плюмаж реет на высотном ветру, вся фигура напряжена, но не до окостенения – полубог спокоен и собран, не более. Таким рыцаря нежить еще не видела: во время их схватки им владел совсем иной настрой, более резкий и рваный… может, в глубине души он не хотел с ней сражаться тогда. А вот происходящее сейчас не противно его природе. Драконоборец готовится к схватке с драконом. Что может быть естественнее? - Сколько видов всего? - спрашивает она, поудобнее устраиваясь на скальном уступе. Они оба смотрят на гривастую чешуйчатую громадину, дремлющую на залитом солнцем кряже прямо перед ними. Лайш – с опаской и некоторым восхищением, Орнштейн – спокойно, почти буднично. - Я встречал пять. Красные, синие, стражи, древние и восставшие, так же известные, как неумирающие. - Что, их совсем нельзя убить? - Это имя – не более чем попытка правильно отразить их суть. Назвать поднявшиеся после смерти кости присносущего дракона нежитью было бы непростительной ошибкой. Девушка озадаченно прикусывает нижнюю губу, прикидывая, как бы стала действовать, столкнувшись с подобной тварью. Пока очевидным ответом было только осторожное «не отсвечивать» и теплые мысли о верном арбалете… позже она расспросит Орнштейна обо всех потомках драконов и способах их уничтожения, это непременно. А пока стоит сосредоточиться на ближайшей добыче. - И какая именно разновидность разлеглась там на скалах? - Древняя, - тон Драконоборца не содержит и капли сомнения. - Широкая пасть, поросль на горле, костяной воротник в два ряда, более широкий размах крыльев, дающий возможность дальних перелетов, но делающий ее неповоротливей своих собратьев на земле. Плохо переносит обморожение. Лайш чуть ли не взвывает «А почему тогда ты предложил взять трость-хлыст вместо ледяной косы?», но вместо этого только поворачивает голову, одаривая полубога ухмылкой, навечно закостеневшей на белоснежной поверхности маски Честера. - При этом ты все равно отдал предпочтение моему оружию, в котором нет холода. Почему? - Правильный вопрос, - в лязгающем голосе рыцаря слышатся едва различимые нотки, отдаленно напоминающие похвалу. Словно наставник, довольный понятливостью ученика. - Вспомни: что происходило, когда ты пыталась прорезать косой чешую на лапах или под брюхом? - Да вообще ничего. Все равно, что камень кромсать – скорее лезвие сломаешь, чем толку добьешься, - припоминает помрачневшая убийца. Удостаивается короткого кивка. - Именно. Коса, несомненно, хороша своим холодом, но она не достанет до крыльев и морды, самых уязвимых точек любого дракона и их потомков. Твое же оружие в состоянии хлыста дает достаточный радиус атак, с которым ты сможешь наносить удары и держаться подальше от хвоста – его выпад наиболее опасен для тебя. Будь место открытым, пришлось бы думать, как уходить от вала пламени, но руины дадут тебе место для маневра. - А если она меня сожрать попытается? Короткий смешок похож на отрывистое рычание. - Пока она соберется это сделать, ты успеешь два раза выпить свое целебное средство, нанести смолу на клинок и на голове постоять. Сам укус достаточно быстр - но к моменту, когда он случится, ты будешь готова уйти от него. - Уверен, что сумею? - нежить скептично склоняет голову к плечу, разглядывая дремлющего зверя. Слышит ответное фырканье: - Ты научилась уклоняться от моего копейного выпада. С виверной тоже совладаешь. «Мне бы твою уверенность» - мысленно ворчит Лайш – жизнь и посмертие приучили ее рассчитывать на худшее – но быстро обрывает себя, сосредотачиваясь: Орнштейн пригибается еще ниже и начинает негромко объяснять детали и тонкости борьбы с крылатым противником. Точное место крепления шеи к костяному воротнику – то самое, куда он поразил первую тварь – пластины под глазами, особенно уязвимые к ударам и попадание по которым способно дезориентировать противника, сбитую чешую на шее; брешь, которой стоит воспользоваться… нежить слушает внимательно, изредка кивая в знак понимания. Вопрос задает лишь раз – стоит ли уходить от огня под брюхо – и, получив предупреждение о возможном ударе сверху, возвращается к молчаливому вниманию. Пояснения рыцаря накладываются на мысли, щелкают костяшками-идеями: пока сложно сказать, какими именно, но… позабытое чувство, живущее в оружии, дремлющее в одеянии ее далекого предка, бежит по коже молниевыми разрядами. Азарт, выпестованный отцом и семьей, неизбывный след кровавого наследия… - Кажется, поняла. Попробую, - коротко кивнув, мертвая поднимается на ноги, готовясь к спуску – а потом, вспомнив, порывистым движением оборачивается к Драконоборцу. - Не вмешивайся, даже если эта тварь сожрет меня пару раз. Из-под львиного шлема слышится негромкое ворчание, отдаленно напоминающее сдержанный рык. Копье вздрагивает в крепкой руке, слышится треск; по наконечнику пробегают едва заметные искры – но, к облегчению убийцы, возражать Орнштейн не пытается. - Да направит тебя молния, - просто произносит он. Напутствие явно древнее, Лайш такого еще не слышала. Может быть, именно так говорил лорд Гвин, призывая воинов на битву?.. Соскользнув с уступа на скальный карниз ниже, девушка раздраженно бьет концом трости по звонкому каблуку сапога, раздумывая. Как же лучше начать бой? Можно вынырнуть из развалин, выйти на мост – крылатый зверь немедленно оставит свое лежбище и слетит вниз, это она уже запомнила во время предыдущих попыток пробраться дальше. Но если помедлить со спуском, пробраться к виверне по скальным выступам… разум не успевает додумать эту увлекательную мысль, а тело уже делает первый длинный прыжок, перекатывается; рука в перчатке цепляется за торчащий обломок, не давая сорваться вниз. Короткие перебежки не сработают, крылатый зверь почует ее рядом. Гораздо лучше будет нарастить темп, на бегу обращая клинок в хлыст, прыгнуть на скорости разбега, вкладывая ее в замах… уши затапливает визг виверны, едва успевшей поднять морду на звук и тут же получившей длинную рану на челюсти. Дымящаяся кровь пятнает пальто, лапа-крыло бьет по скале, пытаясь раздавить прыткую нападающую, но Лайш попросту соскальзывает вниз по практически отвесной стене; инерция выносит ее из-под удара. Короткий взгляд за плечо, толчок, кувырок – земля неприятно бьет в ноги, но повреждений от падения нет, хорошо. Хлыст кровожадно щелкает, новый взмах ловит раскрывшуюся пасть, заставляя потомка драконов подавиться дымом: сбитое ударом, пламя вырывается на несколько секунд позже, и этого времени хватает нежити с лихвой, чтобы отпрыгнуть влево и вбок, где беззащитно оттопырилась перепонка крыла. Свист рассекаемого воздуха, новый вопль боли; увернуться от взмаха хвоста, по-звериному припадая к земле – чешуя чуть не сбивает цилиндр, плевать – и метнуться вслед за ударом, принуждая зверя завертеться на узком пятачке в попытке угнаться за добычей. Может быть, Орнштейн и считает подобную разновидность потомков драконов медлительной, но вот мертвой так совсем не кажется. Если бы она начала бой на площадке перед мостом, у нее были бы все шансы угодить под сгиб крыла или хвост: из-за размеров сложно понять, что именно в этих нескончаемых чешуйчатых кольцах попытается убить ее на этот раз. Когти, зубы, пламя? Левый бок саднит. Видимо, огненные языки зацепили на излете... метнувшись за обломок парапета, Лайш почти давится глотком эстуса, сдерживая кашель. На секунду высовывается из-за укрытия, отшатывается назад, спасаясь от лязгающей пасти. Надо еще раз сбить ей баланс. Что, если... Девушка резким движением плеча сбрасывает болтающийся за спиной каримский арбалет в хватку, ждет, когда земля вздрогнет под очередным ударом - и, покинув защиту руин, вскидывает левую руку. Прищур, оценивание расстояния, острый кончик языка ловит ветер, позволяя определить необходимую поправку. Виверна раскрывает крылья, отталкивается лапами, собираясь прыгнуть на противницу... Сейчас! Болт входит прямо под основание крыла. Широкий наконечник-срезень, способный при удачном попадании отсечь человеческую руку или голову, пробивает чешую, и перепончатая конечность падает вниз. На одно мгновение. Но его хватает за глаза: инерция прыжка бросает зверя вниз, вынуждая пропахать плиты мордой, и все становится просто - броситься вперед, на ходу закидывая арбалет обратно, взбежать по горбатой морде, прыгнуть за рога, выпластывая хлыст на всю длинну. Острая кромка врезается в уязвимую точку у основания гребня. Визжащий рык почти причиняет боль, но девушка, стиснув зубы, перехватывает захлестнувший горло виверны конец хлыста левой рукой и повисает на нем всем весом. Не позволяет упирающейся виверне оторвать голову от земли, чувствует сопротивление ее упругих мышц, рвущихся под натиском лезвий. Металл врезается в ладонь, и кровь бежит с перчатки наземь; нежить глухо рычит, не обращая внимания на боль. Ярость и сопротивление могучего существа странно будоражат душу, топят пьянящим восхищением... во время схватки с Оцелоттом все было иначе. «Изучи врага, найди его слабые места, подожди, пока он откроется, ударь, отскочи, посмотри на результат, ударь снова...» - так ее учили в Иритилле, решив принять нелюдимую убийцу из Карима в ряды Клинков. И она научилась. Победила этими умениями в Саду Снедаемого, одолела Орнштейна... но он сказал «сражайся, как ты», и все наставления Анор Лондо слетели иссохшим прахом. Вернулся стиль боя, против которого на тренировочном поединке, помимо других Клинков из нежити, способных восставать с костров, решалась выходить одна лишь Йоршка. Краткие сближения, молниеносные отскоки, никакого парирования - лишь уклонение - быстро, агрессивно, безжалостно. И азарт пьянит, как при жизни, ударяет в голову вместе с тяжелым запахом крови, льющейся с полосуемого горла ящера наверху, что загребает лапами в предсмертных конвульсиях. Алая капля падает на щеку - только маска не позволяет Лайш слизнуть ее, попробовать на вкус. От запаха соли, грозы и железа скапливается слюна во рту... Вздрогнув, нежить в последний раз дергает свое странное оружие. Треск плоти превращается во всхлип, кровь из располосованной шеи заливает руки, цилиндр, плащ, и приходится закусить внутреннюю сторону щеки, дожидаясь, пока древнее создание осядет прахом, отдавая скопившиеся души. Убийца вырывает впившееся в ладонь лезвие, досадливо встряхивает раненой кистью, сдвигает маску и снова тянется за флягой, стараясь не обращать внимания на солоноватый привкус зеленого ободка. Ей понравилось. Понравилось сражаться вот так, словно при жизни. Но как же жаль, что настоящего «как в жизни» у нее не будет уже никогда. Нежить не пьет крови. Не может питаться ничем, кроме эстуса - Лайш уже пробовала, пыталась много раз, расплачиваясь выворачиванием нутра за эти попытки. Именно кровь питала ее доставшуюся в наследство силу, делала сильнее, быстрее... не всякая, конечно. Людская годилась редко, а вот монстры, забредающие из руин соседней Асторы, были хорошей добычей. Сильной. Насыщающей... - Ты справилась. Голос Орнштейна заставляет девушку круто повернуться на звук. Она вовремя спохватывается, опуская потянувшуюся было за арбалетом руку – и, обернувшись на расточающийся крылатый остов, кивает. - Да. Справилась. «Спасибо, что не вмешался» - говорит ее наклон головы. Нежить не произносит эту благодарность вслух, но Драконоборец ее наверняка понимает, спрыгивает наземь - легко, с тягучей грацией хищника. Лайш отряхивается. Тянется было к клинку трости, но потом, вспомнив, что за оружие держит в руках, оставляет намерение вычистить лезвие – вещи Честера любят кровь и пьют ее вместе с хозяином. Не стоит лишать их трапезы. - Есть замечания? - спрашивает она, наблюдая за приближением Драконоборца. Непонятно, откуда выныривает этот вопрос. Может быть, все дело в советах, полученных от рыцаря перед схваткой – напомнили детство, когда любое действие оценивалось учителями со всех сторон. - Ты убила зверя, - бесстрастно замечает полубог. - Сделала это с первого раза, пусть вначале я опасался, что ты сорвешься со скалы в пропасть. Остальное неважно. - И никаких объяснений, что именно я делаю не так? Орнштейн проходит мимо. Покачивающийся плюмаж его огненной гривы кажется звериным хвостом, таким же опасным, как у виверны, которую она только что одолела – еще больше сходства со зверем, хищным, смертоносным… нежить снова вспоминает о монстрах из Асторы, добычу ее охот. Может быть, это все жар едва окончившейся схватки, но сейчас Драконоборец кажется ей чем-то похожим на них: не опасностью, хотя с его силой невозможно не считаться, не обещанием схватки, а текучей мощью, играющей в каждом его движении... Его шаг легок и едва слышим, несмотря на звучные пластины доспеха. Лайш вспоминает легенду о том, как однажды капитан рыцарей Гвина одним только прыжком раздробил кости шеи присносущего дракона. - У любого воина есть свое оружие, - говорит полубог, когда она нагоняет его на широких плитах площадки. Сидящие по бокам драконьи статуи пригибают каменные шеи, словно пытаются подслушать их разговор. - Оно не всегда обретается сразу, и до этого момента боец может полагаться на советы других – но они теряют смысл, когда оружие и воин встречают друг друга. Ты свое знаешь; скорее всего, нашла его почти сразу, как и я в свое время. - Ты о копье? - О скорости. И отказе от защиты в пользу нападения. Девушка беззвучно усмехается, встряхивая копной темных волос: выбившиеся из-под цилиндра, они мечутся на ветру звериной гривой. - Отец называл это иначе. Говорил: «В тебе слишком много чуждого нашему миру. Нападай быстрее, чем твой противник это почувствует, и не испытывай жалости – потому что любой из живущих здесь убьет тебя, как только осознает, что именно он почувствовал». Наверное, потому я и попросила Йоршку научить меня владеть косой. Чтобы спрятаться, притвориться своей и не быть растерзанной окружающими; чтобы они не поняли, что я чем-то отличаюсь от них… - оборвав фразу, нежить запрыгивает на следующую истертую ступень. Замирает, дожидаясь, когда Драконоборец ступит на нее, и подхватывает свое тело в его ритм шага. Очередной молчаливый жест, проявление толики доверия, что она испытывает к этому древнему бойцу... какое-то время они идут рядом молча, пролет за пролетом поднимаясь по каменной дороге в небо. - Ты похожа на Сиаран, - говорит Орнштейн, и эта короткая фраза чуть не заставляет Лайш оступиться от удивления. Сравнить ее, смертную-мертвеца из Карима с сомнительной иномирной наследственностью, с великолепным Клинком Повелителя, его древней соратницей? - Чем же? - Она тоже не любила слова, но умела говорить движениями. Как ты сейчас. Они проходят оставшиеся без крыши развалины. Наверное, раньше это была часовня или что-то похожее на нее: знакомые грубоватые арки на колоннах, каменный круг посреди пола с истертым рисунком креста. Люди-змеи удирают из нее в стороны на скалы вокруг, едва завидев их издалека, напоминая Лайш об одном не слишком важном, но щекочущим любопытством вопросе. - Все хочу спросить: почему они убегают от тебя? Сухой смешок Драконоборца в который раз напоминает ей рык. - А что бы ты делала при виде монстра, который охотился за твоим родом несколько сотен лет подряд? У выхода на следующий лестничный виток он останавливается. - Точно уверена, что тебе нужно туда? - интересуется рыцарь, и девушка кивает: - Они очень недвусмысленно выразились, говоря об этом месте… ты там уже бывал? - Как и везде на этих скалах. По мне – ничего особенного: обрыв с пьедесталом в окружении окаменевших обратившихся. Мертвая хмыкает: - Говорить, что я не нуждаюсь в твоей охране, бессмысленно, я права? «Да» - отзываются наплечные пластины золотистого доспеха, скрежетнувшие по камню. Может быть, легендарный ассасин Гвина Сиаран и вправду любила общаться движениями больше остальных из Четверки Гвина, но Орнштейн и сам неплох в искусстве ответа без слов. …когда руины остаются позади, девушка еще раз обкатывает в разуме их едва окончившийся разговор. И, когда она вспоминает о словах рыцаря, сравнившего ее с Клинком Повелителя, на мертвую снисходит понимание, почему эта фраза так откликнулась в ее душе. Сиаран была его соратницей, одной из тех, кому он доверял свою жизнь... Лайш приятно хоть чем-то походить на ту, кого Драконоборец когда-то считал своим другом. …сухое прикосновение каменной столешницы исчезает из телесной памяти, смытое удушливой волной темноты. Ладони пусты, светляк пепельного сердца покинул их сразу, как тьма сна - Кошмара - упала на нее. Грудь ощущает тепло – чешуя… сначала Лайш хотела взять ее в левую руку, словно щит, но потом решила сделать ее броней и спрятала под пальто, прямо над сердцем. Кажется, где-то на краешке слуха невесомыми соцветиями расцветают голоса: далекие, неразличимые. Звон колокольчиков? Здесь, где у мрака нет ни глубины, ни дна? Шепот сомнений бесплотен и невесом – как песня безумцев, прозрачная и соленая. Словно бледная кровь… Едва эти два слова вспыхивают в мозгу нежити, горизонт вокруг крошится, рвется лунным светом, затапливающим все до краев. Грязно-алый цвет на этот раз не пугает: сияние пепельного маяка смешивается с этой рыжиной, рождая нежную рассветную дымку. «Если спящая истина подобна черному океану, то я готова к ее водовороту» - говорит Лайш себе, луне над головой, драконам, наверняка наблюдающим за ней из своих посмертных снов и туманному сердцу. И последнее вспыхивает ярче, превращая тьму вокруг в воду, из которой надо непременно вынырнуть, выбраться в… …эхо. Звонкое эхо ее шагов отдается в сводчатых коридорах. Колонны, красная ткань драпировок на стенах с незнакомыми узорами, трепещущая золотистой бахромой на подземном сквозняке. В том, что она находится под землей, Лайш не сомневается ни на секунду. Знает это, как знают о сладости сна и опасности падения с высоты. А еще о том, что ей нужно поторопиться. Черный камень поет под каблуками, пока нежить украдкой оглядывает окружившее ее убранство. Освещения для этого предостаточно: массивные светильники заливают все светом, удерживаемые белоснежными руками мраморных дев. Они склоняются к идущей убийце, окруженные странными миниатюрными существами, цепляющимися тонкими руками за складки каменных юбок. Эти малыши кажутся нежити странно милыми, несмотря на гротескный вид, а вот в женщинах есть что-то настораживающее… Остановиться и разглядеть поподробнее Лайш не успевает: высокий голос разражается словно из ниоткуда: - Проходи же скорее, вернувшаяся из гробниц Древних. Все готово для Ритуала Обручения… добыла ли ты кровь Бесформенного? - Да, Ихел, - ответ покидает губы нежити прежде, чем та понимает, что обращаются к ней. Ощущение похоже на убаюкивающую беспомощность настоящего сна: будто она простой наблюдатель. Голова оборачивается на оклик тоже словно сама по себе, склоняется в неглубоком поклоне… высокая женщина с острыми чертами лица, пергаментно прозрачной кожей и белоснежными волосами отвечает абсолютно таким же жестом. Ее глаза похожи на рубиновые капли крови. - Слава тебе и твоим завершившимся поискам, Ищущая. Теперь Хранителям, стерегущим сон Великих, больше не будет нужды сгорать в церемониальном пламени. Мы станем равными тем, кого наши предки бездумно поклялись охранять. Незнакомка в темных одеяниях проходит мимо, едва не задевая Лайш подолом, и та следует за ней по веренице переходов, не отказывая в себе в оглядывании по сторонам. Убранство вокруг не слишком разнится – разве что широкие залы, куда словно реками «впадают» проходы, вносят какое-то архитектурное разнообразие – а вот существа вокруг… пару раз нежити приходится призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не отшатнуться прочь. Например, когда из одного закутка высовывается длинная, окутанная паром и лавой морда, усеянная несколькими рядами зубов. «Пламя милосердное, это существо – точь-в-точь как рыцари, обратившиеся от сводящих с ума колец Саливана» - эта мысль бьется в мозгу девушки пойманной рыбой, когда они проходят мимо чудовища. Мир не тот. Время не то. Ощущения сна плавятся, наслаиваются одно на другое – пока это не раздражает, нет, но тревога начинает петь в груди Лайш нарастающим звоном. Словно колокол, бьющий где-то вдалеке… его зов почти неслышен, но он есть. Манит? Предупреждает? Что? Чем дальше они продвигаются, тем более людно становится вокруг. Все пространство заполняется человекоподобными существами, столь же утонченно белоснежными, как и ее проводница. Высокие мужчины в пышных нарядах, подметающие светлые плиты полами тяжелых плащей; женские фигуры в тлеющих одеяниях, прячущие лица под сетчатой маской и широкополыми шляпами; вытянутые бледные силуэты с посохами и молельными четками в руках, окруженные сияющей аурой; коренастые существа, снующие меж изящных фигур… у всех резкие черты лица, выступающие вперед губы, высокие лбы и вытянутые подбородки. Благородный и одновременно отталкивающий вид. Увлеченная разглядыванием, Лайш не сразу понимает, что их путь окончен. Ведущая ее женщина останавливается, поворачивается к ней и властно протягивает руку. - Отдай принесенное тем, кто будет владеть ею по праву! - торжественно приказывает она. Нежить снова склоняется в поклоне, лезет за пазуху и достает… нечто. Ей сложно понять, что именно держит ее рука. Нечто холодное, вязкое и гладкое одновременно, пульсирующее, пряно пахнущее жизнью, ночью, нежной колыбельной и хрустом плоти; глаза успевают разглядеть мерцающий сгусток темно-алого цвета. Девушке кажется, что в его темной глубине сияют звезды – но, может быть, это всего лишь иллюзия сна… Женщина в темных одеяниях принимает подношение. «Тень Королевы» - так называет ее Лайш про себя: называет она – и не она. Слова рождаются в мозгу сами, чем-то напоминая голоса драконов, только вместо звуков она отчего-то видит перед внутренним взором переплетенные черточки. - «Тень, одна из многих… она пришла из темноты, и вы приняли ее, переняв ее темные одежды и мечту о Потомке». Мертвая спокойно смотрит на то, как забывшая о ее существовании «тень» легкой поступью восходит на уставленный свечами алтарь, только сейчас показавшийся за белоснежными головами собравшихся. Сжимает сгусток в руке; кровь течет сквозь пальцы в широкую чашу. Капли похожи на лица, раскрывшие слепые рты в беззвучном крике. Наметанный взгляд убийцы замечают другие вещи, лежащие на возвышении в окружении свечей: тонкие стебли растений, словно окутанных туманной пыльцой, какие-то желтоватые кости, красные куски плоти. Гадко и завораживающе одновременно. Но внимание Лайш буквально прикипает к странного вида чаше, гладкой и оплывшей, словно свечной огарок. …она выглядит забытой… - Кровавый контракт заключен и подарено кольцо, - возвещает «тень», касаясь ее пористого бока. …тусклой, простой, бесцветной… - Сегодня мы станем вровень с древними, ибо Королева носит Дитя Великого! Дитя, что дарует нам силу познать мир таковым, как он есть! …в покинутых богами лабиринтах, скитающаяся из вечности в вечность… - Ритуал, что свяжет воедино глубины морей и бездонность небес! Тот, что возвысит наш великий народ! …они подняли ее с земли, решив, что присваивают по праву нашедших… - Тот, что впустит кровь Великих в наши тела, обратив в совершенных существ! …не зная, что она уже имеет хозяина… Ответный крик высоких голосов вспыхивает белоснежным пламенем под потолком. Лайш сохраняет молчание. …а он видит все, но молчит… Чаша принимает в себя подношения: плоть, кость, прах… последней льется принесенная ею кровь. Нежить почти слышит крик раздавленных звезд. …поскольку была совершена сделка и был заключен договор… Белоснежные пальцы «тени» смыкаются на стенках сосуда. Она пригубливает содержимое, передает чашу следующей женщине в таких же одеяниях: ее смоченные алым губы пылают на белоснежном лице. Следящая за происходящим убийца чуть отступает назад, не желая попасть в живую очередь из жаждущих, устремляющихся к этому странному кубку: колокольный набат в груди становится громче. …у них есть право на кровь… Помещение темнеет – хотя, кажется, никто, кроме Лайш, не замечает этих перемен. Ощущение вязкого ужаса потихоньку касается разума, вынуждает затравленно оглядеться, положить руку на рукоять оружия. Духота, скованность, ощущение ирреальности происходящего, будто она и вправду тонет в самом настоящем кошмаре, только вот сейчас в нем увяз не только ее разум – вся она, целиком. Паника почти подступает к горлу склизкой удавкой… Но тут грудь опаляет тепло. Опустив взгляд, девушка замечает, как сквозь одеяния Честера просвечивают драконьи чешуйки. Пепельное сердце парит совсем рядом, но сейчас его свет напоминает не туман. …но нет сил на прозрение… Он похож на лунный луч… …и кровь Бесформенного их уже не покинет… Жуткий визг, затапливающий весь мир вокруг, обрушивается кровавым водопадом: истошный крик новорожденного и предсмертный вопль смешиваются в жуткой какофонии. Страх, древний животный страх, не имеющий ни конца, ни начала – ударяется в стены отравляющим экстазом вместе с ошметками плоти, еще недавно бывшими чьими-то руками, ногами, лицами. Снежные гривы волос, пасти, искаженные рты, изломанные судорогой пальцы. Кровавая дымка ползет над плитами хищным туманом, сплавляя тела в какофонию форм. Дичь безумного ужаса, что горит в их глазах: все пошло НЕ ТАК! – переливы глубинного безумия терзают плоть возгордившегося народа когтями. Наваливаются, рвут, валятся на плечи, сгибая гордые станы под своей непосильной ношей. Каменный мешок пляшет под ногами, словно содрогающаяся утроба, избавляющаяся от ребенка: вот-вот треснет, открывая дымящуюся плоть. И – чудовищный крик поверх. Вопль Мертворожденного Бога. Лайш бросается вперед – в этот круговорот изменяющейся плоти и разума, в склизкие озера прорастающих цветами слепых глаз, в павшее надгробьем кровавое половодье. Без раздумий и страха. Извивающиеся клубки мяса и упавшие наземь силуэты – везунчики, не успевшие причаститься – проходят мимо и сквозь нее, будто сонные тени, утратившие свое значение. Нежити видна лишь чаша: та самая, что участвовала в ритуале. Вот она, лежит на боку, безучастная к творящемуся вокруг… девушка хочет было взять ее в руки, но что-то заставляет ее отдернуть ладони, словно от яда. Будто даже сейчас, посреди агонии неизвестного ей народа, их ошибка все еще может убить и ее… На боках чаши – там, где располагаются ручки у кубков – начертаны две руны. Лайш знает, что они должны выглядеть, как четыре ромба в россыпи точек, пересеченные вертикальной линией. Лайш видит, что там шесть точек одна над другой в два ряда и полукруг, пересеченный вертикальной линией. «Порча вместо Наследника» - вздыхают ее собственные черточки по ту сторону раскрытых глаз. Осторожно повернув сосуд, нежить замечает, что на дне еще осталось немного крови. Полглотка, не больше. Она темная, густая, страшная, как дыхание Бездны, сводящее с ума… Лунный свет вокруг вспыхивает сильнее, и руны позорно сбегают с белоснежного бока. Вместо них на пористой поверхности появляется новый рисунок: смотрящий вниз разверстый ромб с каплей-точкой, пронзенный все той же вертикальной линией. Простой, грубоватый: в нем нет вычурной изящности его предшественников... убийца хватает чашу, едва изображение обретает форму. И выпивает остатки крови до дна, не удивляясь ее изменившемуся цвету. Бледному, словно восходящая луна… …этот вкус остается на ее языке, когда она с хрипящим вдохом втягивает воздух, приходя в себя на краю упертой в небеса лестницы. Вокруг нее клубится сумрак – после солнечного тепла Лайш на секунду кажется, будто она вытащила тьму Кошмара из своих странных снов, но нет. Вместо тьмы ее окружают тучи, набежавшие на скалистый кряж. Ветер воет в тревожном предвкушении, тянет прохладой и сыростью. Дождь? Здесь, на мертвых землях? Такого не бывает: так же, как не бывает того, что только что с ней случилось. Ощущения из сна, пусть он был сотни раз порождением силы тех, кто помнит сумерки этого мира, настигшие ее в реальности? Под укрытыми чешуей ребрами растет обжигающий пожар, тело колотит – не будь убийца мертва, подумала бы, что в этом виновато ее сердце. Но у мертвых нет пульса. В них нет тепла, нужды в глотке воздуха, жажды солоноватой влаги, бегущей в чужих венах. Первые два состояния, как и сердцебиение, у нее точно отсутствуют, а вот третье, разбуженное сном наяву... запах крови виверны, все еще пятнающей ее перчатки, ударяет в ноздри настолько сильно, что противится этому аромату нет сил. Лайш жадно облизывает потеки на темной коже, чувствует, как ее нутро тянется навстречу терпкому вкусу, а по загривку ползет знакомый пробой энергии, так напоминающий прилив сил, посещающий ее, когда она отдает души кострам в обмен на толику умений их прежних владельцев… Понимание похоже на удар молниевого копья Драконоборца. «Я могу! Снова могу пить кровь!» Укрытое тучами небо откликается на эту истину громовым пробоем, и на скалы низвергается ливень – будто раскат вспарывает облачное брюхо, проливая содержимое на землю. Струи бьют наотмашь вперемешку с ветром, забираются под ворот, заливая насквозь, но девушке плевать. Живая стихия, с которой она не встречалась с тех пор, как покинула Карим, лишь подогревает ее ликование и будто возвращает этим мертвым землям толику прежней живости: так же, как к ней вернулась часть прежней Лайш из Карима, потомка Честера, Охотника за кровью. Даже если это только первая часть метаморфозы, если потом она станет похожей на здешние окаменевшие трупы – плевать, ее решимость идти до конца уже окупилась сполна! Ликующая нежить оборачивается назад – туда, где видны руины часовни – желая хоть как-то поделиться своей радостью с древним рыцарем, помогшем ей снова обрести себя… …и замирает, чувствуя, как оклик застревает в горле. Орнштейн неподвижно стоит на ступенях, глядя в клубящееся темное небо. Напряженный, словно лук, готовый вот-вот сломаться от непосильного натяжения – его лицо скрыто шлемом, но Лайш чувствует, как звенит воздух вокруг его силуэта. И почти может распробовать горечь, пеплом оседающую на камни рядом с его золотистой фигурой, слепо глядящей в беснующиеся небеса, пока вода заливает его поникший плюмаж, его доспех, его шлем... Дождевые струи, сбегающие по львиному оскалу брони, до яростного рыка похожи на слезы.