Тучи сгущаются

Лайш почти уверена, что ей придется пробивать себе путь с непрерывным боем и уже готовится молиться хоть Первенцу Гвина, изгнанному богу Войны, чтобы тот даровал ей силы победить противника, не потеряв жизнь раненого, но даже не успевает прошептать первые слова, столь любимые вездесущими «солнечными братьями». Змей-людей на своем пути она не встречает. Несколько громоздких силуэтов показываются вдалеке на руинах башни и за каменными глыбами, не рискнув сократить дистанцию, да сгорбленный ящер со звенящим посохом в лапах спешно уковыливает от девушки прочь. «Они боятся?» - мысленно вопрошает себя Лайш, краем глаза наблюдая за ними. - «И если да, то кого? Меня? Его? Обоих? Странно все это…» Но, несмотря на необъяснимость причины, это значительно облегчает задачу доволочь проклятого златодоспешного Драконоборца до относительно безопасной полутьмы какой-то постройки неподалеку, на поверку оказавшейся своеобразным святилищем. К радости нежити, у ведущих на галерейный перешеек ступеней обнаруживается еще один костер, а сам храм оказывается сухим и не слишком продуваемым местом. Потратив несколько бесценных мгновений на раздумья, убийца решительно разбивает несколько окаменевших фигур и перекладывает осколки, освобождая одну из вырубленных поближе к витому мечу ниш. Застилает камень меховым плащом, завалявшимся в котомке чуть ли не со времен осады Иритилла – все, импровизированная лежанка готова. Удовлетворенно кивнув, Лайш возвращается к устроенному наспех у костра бесчувственному Орнштейну. Опускается на колено рядом, нервно прикусывая губу. Убийца целую вечность не имела дел с ранами живых, но подзабытый опыт твердил: все плохо. Они бились с десяток суток без перерыва на сон, еду, перевязь ран. Девушка намеренно загоняла рыцаря Гвина в полное изнеможение, не давая себе лишнего мгновения на отдых у пламени. Нежить подобное переживает легко; живые, будь они хоть трижды полубогами и героями войны с Драконами – нет. Раны… она метила в подвижные пластины у боков, по рукам и в шею, где сочленения давали возможность пробить доспех. Если в предпоследнем бою ей все же удалось угодить лезвием в печень, то счет идет на минуты. Что же делать… Жизнь Драконоборца утекала сквозь ее пальцы, словно сыпучий песок. Как удержать? Все ее чудеса направлены на убийство, не лечение, да и нет гарантий, что они живому помогут. Она нежить, все исцеляющие ее предметы полезны лишь восставшим мертвецам. Разве что… озаренная догадкой, Лайш снова ныряет вглубь сумы, где должен лежать ее тщательно завернутый неприкосновенный запас. Редкость, сберегаемая для самого критического случая, когда ни в коем случае нельзя допустить смерти – сейчас именно такой, и плевать, что умирает не она. Длинный флакончик с чудом исцеления девушка выменяла у Лоскутика в незапамятные времена. «Надломи и выпей» - лаконично пояснил тот, передавая свою находку. С первым пунктом проблем не имелось, а вот второй… осмотрев львиный шлем Орнштейна и не найдя там и намека на забрало, нежить чуть не выругивается снова. Зло шипит, почти срывает щелкнувшие створы застежек, бесцеремонно сдвигает потускневший шлем за край вверх, чтобы получить доступ к губам, сдавливает пальцами челюсть и вливает жидкий свет, не признаваясь себе в беззвучной молитве «не дайте ему умереть!», адресованной неизвестно кому… Получается. Полубог заходится в кашле, его фигуру сводит странное подобие судороги, тело в доспехе словно вспыхивает жаром, но не лихорадочно-болезненным – приятным, солнечным. Резкий запах крови, укутывающий его фигуру, исчезает почти полностью, рваное дыхание выравнивается. Правда, в себя рыцарь не приходит. Наверное, дело в разности их сущностей: то, что излечивает нежить полностью, сумело затянуть полубогу лишь самые опасные раны, отодвинув его от смертного пограничья. Остальное придется врачевать своими силами. Покосившись на приподнятый львиный оскал шлема, Лайш беззвучно выдыхает, а потом осторожно снимает его окончательно. Проводит ладонью по шипам, клыкам, заглядывает в бесстрастные львиные глаза и медленно переводит взгляд на лицо рыцаря, чувствуя, как напряжение близкой тайны натягивает душу звенящей струной. Какой же ты, Орнштейн Драконоборец?.. …высокий лоб. Хищный разлет бровей. Острые скулы, на правой – несколько параллельных белесых полос, едва не достающих до глаза. Жесткая линия рта, еще недавно изломанная болью, медленно разглаживается, успокаивая с трудом рвавшееся наружу дыхание. И глаза, пусть и прикрытые, но все равно колючие, словно острия копий. Алые пряди спадают на покрытую испариной кожу… получается, плюмаж его шлема – это хвост его волос? Н-да уж, отрастил за тысячелетия, почти завидно. А остальное она потом разглядит, видят боги, она тут надолго. Отставив шлем в сторону, нежить с некоторым усилием устраивает полубога на импровизированном ложе. Кладет копье Драконоборца неподалеку, но так, чтобы раненый не дотянулся до него – кто знает, как этот древний гордец отреагирует на нее, придя в себя, лучше не рисковать – а потом поворачивается к костру. То, что капитан рыцарей Гвина больше не стоит одной ногой в могиле, не означает, что остальные его раны можно оставить без внимания. И стоит поторопиться: кто знает, не решат ли здешние змееголовые обитатели вернуться. Вынырнув из пламени, трепещущего в драконьей часовне, Лайш настороженно оглядывается, не выпуская оружие из рук, но гулкое пространство все так же встречает ее посвистом вездесущего ветра да треском свечей. Шипящие потомки драконов не рискнули сюда заглянуть – что ж, это к лучшему, не придется отвлекаться на постоянные стычки. Опустив косу, мертвая направляется к раненому, на ходу стягивая туго набитый заплечный мешок. Сегодня ей удалось впервые в посмертии огорошить Лоскутика, попросив достать необходимый для выхаживания раненого набор вещей: выслушав список, пройдоха только покачал головой, пробормотав, что подземелья Иритилла окончательно разъели его знакомой разум, но плату отработал почти честно, раздобыв большую часть заказа. Остальное пришлось разыскивать самой, молясь Гвиневер, Матери Жизни, чтобы не дала непутевой нежити забыть что-либо критично важное. Вроде помогло. Маленькое пламя загорается под чиркнувшим огнивом, жадно пожирая промасленную ветошь. С интересом облизывает глиняную ступку, согревает брошенный в нее сгусток топленого жира. Следом летят несколько клубков кровоцветного мха вперемешку с листьями зеленоцвета. Теперь моховые ягоды. Растереть пестиком, продолжая согревать в пламени – но не слишком сильно, чтобы растения не размякли прежде, чем отдадут жиру свои исцеляющие силы. Отделить ставшие бесполезными стебли и шкурки от массы. Повторить. Еще раз… зря она так боялась, руки помнят, что делать. Даже голос в отца где-то в закоулках памяти проснулся – именно он учил их с братьями этой науке; пока готовая смесь остывает, Лайш медленно разматывает льняные бинты, невольно вспоминая то время, такое далекое теперь. Воспоминания о жизни неприятно скребут сердце, словно пытаясь заставить его забиться вновь… не то чтобы она скучала по прижизненному существованию, но оно было важной частью ее судьбы, сделало такой, какая она есть сейчас. Отголоски до сих пор тянутся к ней, красят луну в алый по ночам, и тяжелый сверток приятно оттягивает плечи… Лайш беззвучно вздыхает и, почерпнув получившуюся мазь костяной ложечкой, начинает осторожно втирать ее в бинты. Прошлое подождет своей поры, ей тут пора с доспехом повозиться, иначе до ран не доберешься. Но едва девушка касается наплечника, как Орнштейн вздрагивает всем телом. Правая рука судорожно сжимает пальцы, словно пытаясь обхватить древко копья, из горла вырывается стон… нет, не стон. Рык. Даже сквозь беспамятство восстановивший силы полубог чувствует чужака рядом и пытается отогнать его, не отдать врагу свою жизнь так просто. - Не противься, я не собираюсь убивать тебя, - обычная для каримского убийцы фраза слетает с губ быстрее, чем Лайш соображает и повторяет ее уже на лордранском. А потом, подумав, ослабляет крепления своего доспеха, подрагивающими от волнения пальцами тянет серебряную цепочку на шее. Самое дорогое ее сокровище, не считая взятых из дома в Кариме вещиц, несущее в себе частичку древнего света потомка Повелителя. - Я служу Анор Лондо, как и ты когда-то… вот, возьми. Почувствуй тепло доказательства моей верности. Тонкий диск с луной, перечеркнутой мечом, ложится на латную перчатку капитана рыцарей Гвина, вспыхивая в сиянии храмовых свечей, словно настоящее светило. Знак ее ковенанта, греющий сердце и не дающий стать Полой в тяжелые дни… Лайш приходится приложить усилие, чтобы разжать пальцы, отдавая напоенную лордранскими чарами вещь бесчувственному полубогу. Но, как ни странно, это и вправду помогает. Рык Орнштейна прерывается, а сам он на несколько мгновений приоткрывает мутные от боли глаза, буквально продираясь сквозь пелену беспамятства. Зрачки в обрамлении кроваво-багровой радужки останавливаются на бледном лице нежити, пробивают взглядом навылет. Свирепым, недоуменным, недоверчивым, полным древней усталости и совсем молодой ярости: все вместе, сразу, кипучим половодьем эмоций, от которых искрится душа. Как она выдерживает этот взгляд, Лайш не знает. Лишь бьется в голове мысль, стучит в висках вместо пульса «вытерплю!» - и раздраженное восхищение топит страх перед израненным полубогом, даже сейчас способным отправить ее обратно в Пламя... Веки капитана рыцарей Гвина вздрагивают, и он медленно закрывает глаза. Холодный жест, почти ничего не значащий, поэтому нежить осторожно забирает свой знак ковенанта обратно и лишь потом с опаской снова прикасается к доспехам. Ничего. Никакого раздражения. Значит, она правильно поняла его волю. «Делай, что считаешь нужным» Правое плечо когда-то было располосовано до кости. Из левого вырвали клок плоти… чуть ниже, до локтя – старый ожог. На груди и спине такое количество белесых полос и проплешин, что их происхождение невозможно даже предположить; слишком много, ложатся друг на друга паутиной, пожирают кожу без остатка… Лайш встряхивается. Заставляет себя прислушаться к посвисту вечного ветра, звону дрожащих у потолка металлических украшений, далекому перестуку – не крадется ли враг? Тщетная попытка, змееголовые потомки драконов до сих пор обходят свой мавзолей десятой дорогой, не рискуя появляться даже на пороге. Нельзя отвлечься на подозрительный шорох, нельзя выгнать из головы картину, засевшую в мыслях острым титанитным осколком. Коротко выдохнув сквозь зубы, мертвая смотрит на каменную нишу близ обычного походного костерка, где спит тяжелым сном раненого Орнштейн. Это его шрамы никак не выходят из ее головы, выбивают из душевного равновесия – кто бы мог подумать, что хоть что-то может вцепиться в душу убийце из Карима, ставшей Клинком Темной Луны после смерти? Она и не думала. Но увиденная летопись древних битв, вырезанная на живом теле, сумела пробиться сквозь рожденное жизнью и смертью безразличие… Лайш шепотом посылает Каифу, богиню слез, поглубже в Бездну, только вот та, видимо, не обижается. Не забирает обратно болезненно-теплый комок, пульсирующий под холодным сердцем. Почему-то его хочется назвать состраданием. Она планировала лишь перевязать Драконоборца и уйти прочь, глубже в скалы – раз змеелюди разбежались, то угрозы раненому не было – но увиденное пошатнуло тренированное веками спокойствие, выгнало под небесный свод, в закатные лучи. Хорошо хоть на окончание перевязки выдержки хватило… тогда девушка посмотрела на свои подрагивающие пальцы, до побелевших костяшек вцепившиеся в каменную кладку, и впервые в жизни пожалела, что нежить не может курить пыльцу янтарной травы, отгоняющую тревоги и дарующую забытье. Или пить алкоголь, на худой конец. Сложно представить, чтобы хоть одно живое существо, будь оно хоть самим Повелителем Гвином, могло вынести столько ранений. А Орнштейн сумел, хоть явно не раз выкарабкивался из смертной тьмы, порой и без помощи – несколько явственно не имеющих обработки шрамов, особенно глубокие борозды на боку рядом с печенью, не познавшие ни иглы, ни исцеляющего чуда, говорили сами за себя. Что не давало ему умереть? Жажда жизни, чувство долга, простое упрямство? Вспомнив его взгляд, короткие фразы, твердое решение преградить ей путь, от которого рыцарь не отказался даже на пороге смерти, Лайш находит еще один ответ – непоколебимая воля. Встречала она за свою жизнь-посмертие людей, способных скорее прогнуть мир вокруг, чем склониться перед обстоятельствами. Орнштейн был непреклоннее всех их вместе взятых. Такой мог бы и Нито черепа набить, вздумай Первому из Мертвых явиться за ним на смертном одре, дабы подарить покой.... Невесело хмыкнув, нежить утомленно трет глаза – усталость после многодневной битвы наваливается и на нее. Но вместо того, чтобы устроиться поближе к костровому пламени и провалиться в тьму без снов, она возвращается в мавзолей, берет пустую баклагу и отправляется на розыски источника, выдаваемого разросшейся растительностью высоко на скалах. Потому что пережившему обильную кровопотерю живому нужна вода. Много воды. Сейчас пошли уже четвертые сутки после их битвы. Каменный пик продолжает будоражить воображение Лайш своими тайнами, вроде и лежащими на поверхности в виде остовов, статуй и барельефов, но на деле недоступными. Возможно, будь у нее больше свободы, изучение пошло бы быстрее, но девушка не торопится, оставаясь при раненом рыцаре Гвина. Искусство терпеливо ждать освоено ею в полной мере, а храмовые барельефы, сохранившиеся в гораздо лучшем состоянии, чем в той подземной часовне, скрашивают ожидание… скрашивали, пока она их все не осмотрела. Теперь мысли гложут изнутри, теребят душу, словно могильные псы… Оставив свое седалище, нежить еще раз обходит залу, поднимается по лестницам, выглядывает в галерею второго этажа, в очередной раз убеждаясь: все спокойно. Бесшумно спускается по выщербленным древним ступеням, проходит мимо окаменевших мертвецов, склонивших удлиненные морды и сложивших руки в уже знакомом жесте. Останавливается перед статуей огромного черного дракона, поднявшего крылья над гнездом из каменных ветвей; подумав, садится напротив, так, чтобы стол со свечами и узорчатыми сосудами не закрывал выточенный из алого обсидиана глаз, глядящий на нее со лба драконьей морды. Ей нужно успокоиться – и, как показал опыт, пребывание в позе медитации, что привела нежить сюда, неплохой способ сделать это. Главное не обрести безмятежность до полного упокоения, но ей это вряд ли грозит. Голову вверх и склонить к груди, руки на колени, выпрямиться… знакомый баланс снисходит на тело, и полумрак вокруг словно становится мягче, обнимает вкрадчивым теплом. Свечи обращаются искрами, сыплются на пол бордовой поземкой; окаменевшие силуэты тонут в сумерках, поглощающих мир вокруг. Это немного похоже на тот туман, что окружал убежище Оцелотта, пока монстр не пал от ее руки, но не порождающий осторожность и готовность к схватке. Он похож на… …сон? Глаза распахиваются почти сами собой, но ощущение длящегося покоя Лайш не покидает. Она поднимается на ноги, оглядывает полумрак вокруг себя, силясь найти хоть какие-то границы, но вокруг клубится лишь серая неопределенность. Зато над головой повисла луна: круглая, огромная, словно вот-вот скатится с неба. «Ты видишь ее красной?» Голос возникает сразу отовсюду, заставляя нежить провернуться вокруг своей оси, ища говорящего. Без толку: лишь зыбкость сумерек льется вокруг. Надо бы испугаться, да страха нет. - Нет. Рыжей, как заря, - почему-то отвечает Лайш. Само вырывается. «Значит, ты принадлежишь нашему миру. Когда она окрасится в кровь полностью, ее хозяин почувствует своего пропавшего охотника и раскроет для тебя свой Сон, опережая зов Бесформенного» По загривку течет холод, безмятежность медитации почти слетает сухой шелухой, давая свободу потрясению. Зарычав, девушка делает несколько шагов назад, словно это может что-то изменить. - Откуда тебе знать?! …дымный мрак уходящих куда-то вдаль галерей. Дорог. Света почти нет, но нежить каким-то шестым чувством угадывает раскрывающуюся перед ней расселину, расступающуюся перед лицом пелену. Пахнет плесенью, и еще сильнее – кровью. Холодной настолько, что ломит зубы от одного запаха; а еще – сладкой до слюны на языке. «Кому, как не нам, живших до рождения самого времени, знать о них, Охотница» - в голос вплетается тихая усталость. Наверное, так бы говорил кто-то вроде Гвина, владыкой проживший несколько вечностей, утомившись бунтами, интригами, победами и поражениями. Желающий родиться заново, стать кем-то иным – и не имеющий возможности сделать этого. И ворочается во тьме некто, дробно гремящий каменным постуком: громоздкий, грузно неуклюжий и, наверное, очень старый… Невозможность догадки, снизошедшей на ее темную голову, лишь дополняет реальность новой четкостью. - Вы - драконы? - спрашивает девушка, не скрывая подрагивание в голосе. «Да. Остатки памяти тех, кто некогда владычествовал в этой части мира» - Но… но вы же… - Лайш силится подобрать слова, но осекается, окатываемая волной смеха. Рычащего, скрежещущего, шелестящего изнутри себя. «Для того, кто появился раньше самой смерти, гибель – не более чем абстрактное понятие. Да, наши тела обращены в камень, мы не можем взлететь, укусить, выдохнуть пламя. Но мы существуем. Это и есть подлинное бессмертие. Бесчешуйчатый так и не понял этого…» - Но как… «Бессмертие живет в чешуе. Ты носишь ее у своего сердца. Пока она есть, существуем мы, говорящие с тобой. Если ты пройдешь наш путь до конца, она станет и твоей тоже, и ты получишь нашу вечность. Сидящие здесь – в мавзолее рядом с тобой, на скальных пиках, под нашими окаменевшими крыльями – сумели сделать это и присоединились к нам. Безымянный тоже мог, но не стал… впрочем, свободу от своей смерти он получил, так или иначе» Нежить смаргивает, трет бесполезные сейчас глаза. Не знает, что произнести в ответ, как уложить услышанное в разуме. Вопросы лезут друг на друга жадными темными слизнями, погребают под собой товарищей: что они знают о мире, откуда идет ее род? Что ей снится? Как пройти их путь? Почему луна висит над ней и отчего она должна покраснеть? Но тут где-то издалека, с самой настоящей изнанки реальности долетает резкий звук. Железный лязг, звонкий, дробный, разрывающий полумрак в клочья, словно пробой молнии – тучу. Лайш чувствует, что ее тоже рвет на части, отчаянно вдыхает, пытаясь хоть как-то удержать свою целостность… …и понимает, что не дышала очень, очень давно. Живой бы давно помер от удушья, а так просто легкие нестерпимо болят. Свечи все так же теплятся, статуя дракона безмолвно глядит на свое гнездо, сияя обсидиановыми чешуйками. А сама нежить сидит на полу мавзолея, часто и глубоко дыша. Поза медитации потеряна, но это, наверное, к лучшему – хватит с нее откровений сегодня. Лязг слышится снова, но на этот раз он не кажется таким оглушительным. Девушка немедленно оборачивается, стремительно выхватывая косу из-за спины, но рука замирает, не окончив движения. Потому что вместо вероятного противника, подпущенного близко из-за ее потери бдительности, она видит лишь горящий взгляд алых глаз. Орнштейн приподнялся на своем ложе, опираясь на упертое в камень копье: рукоять бьет в плиты, издавая тот самый потревоживший ее звук. «Очнулся» - со странным облегчением констатирует Лайш, а потом медленно перетекает из сидячего положения в полусогнутое, готовясь в любой момент уходить от удара. Копье она сама положила под правую руку Драконоборца – так, чтобы можно было дотянуться, не поднимаясь с лежанки, и о своем решении не жалела. Но умирать от него тоже не слишком хотелось. - «Ладно, если что – укроюсь от молнии за статуей, потом по ступеням до галереи, а дальше не…» - Я не трону тебя. В хриплом голосе полубога столько спокойной уверенности, что вся сущность бывшего Клинка хочет ему поверить. Однако нежить не покидает оборонительной стойки. - У меня есть причины не верить твоим словам, - замечает она. - Я не стану нападать на младшего в звании. Фактически я все еще капитан гвардии Анор Лондо, и ты – мой подчиненный. - И как бы ты поступил, зная, откуда я пришла и кому служу? - Приказал бы тебе оставить это место. - А я бы не подчинилась, и все бы пришло к нынешнему итогу, - мертвая не удерживается от холодного смешка. - К тому же наш ковенант распущен, а Анор Лондо пал. Теперь там живут лишь обезумевшие призраки и последователи Храма Глубин. Лунный свет падает на лицо Драконоборца, превращая его в вырубленный из камня лик. Он едва заметно опускает голову. - Что случилось с Темным Солнцем? - спрашивает он спустя несколько едва осязаемых мгновений. - Лорд Гвиндолин был вынужден покинуть город. Его снедала болезнь – давно, уже в то время, когда я вошла в ряды его служителей – но в последний день штурма, когда он велел нам оставить город, я видела его полным сил. Видимо, та ведьма как-то исцелила хворь… - Ведьма? Лайш неопределенно пожимает плечами. - Я мало знаю о ней; видела лишь мельком, прежде чем она покинула отряд. Невысокая девушка в черной складчатой одежде с золотой каймой, сильный пиромант. Белая кожа, темные волосы… глаза тоже черные, только похожи на уголь: вроде сажа, а все равно ждешь, что внутри вот-вот вспыхнет рыжина. - Дочь Хаоса, - произносит загадочное словосочетание Орнштейн. И добавляет чуть тише, скорее для себя. - Выжила и вспомнила о древнем союзе в минуту нашей нужды. Владыка был прав: я недооценивал их благородство… Нежить пытается воспользоваться задумчивостью полубога и, осторожно разорвав дистанцию, покинуть мавзолей; но Драконоборец едва заметно склоняется, явно стискивая зубы и накрывая свободной рукой бок, на мгновение чуть не выпускает скрежетнувшее копье из хватки… - Рана открылась, - констатирует мертвая. И, вздохнув, все же перебарывает себя, делая первый шаг к очнувшемуся полубогу. Осторожно, стараясь не касаться чужой кожи лишний раз, отводит руку, хмурится при взгляде на алые пятна, ползущие по льняным бинтам, тянется к лежащей рядом сумке за кровоцветным мхом. А потом, беззвучно усмехнувшись, добавляет. - Хорошо, капитан. Я верю твоему слову; в конце концов, в гвардии Повелителя Света учат, что сомнения в старших – бесчестье как для подчиненных, так и для предводителей. Но если ты прикажешь мне покинуть это место снова, то я пошлю твой ранг и твою власть в Бездну. - Почему тебе так важно быть здесь? - знакомый командирский лязг снова просыпается в голосе, прорывается сквозь пелену боли и бессилия. Бывшая убийца поднимает голову, без трепета всматриваясь в лицо Орнштейна. Их взгляды скрещиваются, словно оружие, почти высекая сноп искр. - Покину это место – потеряю цель. Потеряю цель – стану Полой, - чеканит слова девушка. И возвращается к обработке раны, про себя надеясь, что последующий спор не слишком затянется – откуда полубогу знать об необходимости подпитывания ее желания существовать?.. Но вместо этого Драконоборец выпрямляется на своем ложе, насколько ему позволяют силы и рост, облегчая ей работу. - Назовись, - приказывает он. В голосе нет и намека на принятие услышанного, но и решимость выставить ее прочь больше не ощущается близостью раскаленного добела металла. - Лайш из Карима, старший Клинок Темной Луны, сэр, - по уставу представляется мертвая. И удивляется про себя невольной улыбке, едва заметно скользнувшей по ее губам при этих словах. Слежку Лайш почуяла еще у пограничья Храма Огня, во время вылазки за припасами. Не обычное подглядывание рабов Поселения Нежити, откуда стремительно уходил порядок: порча Храма Глубин добралась и сюда, пусть пока и едва различимая. Пару раз бывшему Клинку попадались толстые проповедницы, грудным голосом призывавшие к причащению Глубокого Моря. Те, кто не желали внять призыву, знакомились с темными чудесами оскверненного храма и шипастой булавой – несмотря на внушительные габариты, двигались женщины на удивление проворно. Но недостаточно, чтобы избежать встречи с холодным лезвием ее косы. Рабы – несколько другая проблема. Практически полностью опустошенные отчаянием и злобой, они крались по рассыпающимся крышам хижин, почти ползли по стенам гротескными пауками; их гнилостное дыхание стелилось вслед за спокойно идущей Лайш, пытаясь прикинуться отравляющим пиромантическим туманом. Когда они заворачивают в слепую подворотню, намеренно выбранную мертвой на своем пути, опустошенные долго не могут поверить своей удаче. Медлят, скрываются в тенях, шлепают босыми пятками по загаженным камням. - Давайте уже, - бросает из-за плеча девушка. Лезвие косы вздрагивает в тусклом свете. Истинный рыцарь Анор Лондо наверняка побрезговал бы считаться с подобными тварями: пусть ползут себе, подобно шелудивым шавкам, не решающимся раскрыть пасть для укуса – но ее родина не Иритилл, а Карим. Так что для нее не зазорно упокоить этих несчастных, пока те не нашли добычу среди кого-то менее грозного. Не постыдно метнуться неуловимой тенью вбок, уходя от ножевого удара, ударить затянутой в латную перчатку рукой по глазам, выбивая червей из прогнившего лица; уронить первого нападающего захлебываться затхлой кровью через кривой оскал нового рта, прорезанного под подбородком, с хрустом перерубить ключицу второму… Лоскутик жадно хватает протянутый ему глубинный самоцвет, не спрашивая о происхождении крови на его гранях. А вот на обратном пути, уже покидая усеянный могилами обрыв, нежить ощутила чужой взгляд. Не обычных глаз, принадлежащих мертвецу или монстру – это внимание было тяжелым, почти ощутимым. Так могла глядеть лишь одна вещь в этом потухающем мире. Красное око. Взгляд не отставал, пока она брела по развалинам моста, перескакивая с опоры на опору; пока карабкалась по выступам обветшалой лордранской стены, пробираясь к костру. Лайш медлит перед витым мечом, размышляет о своем дальнейшем пути – раз за ней ведется подобная слежка, то возвращаться сразу к месту ее обитания крайне глупо и опасно. Лучше уж прыгнуть куда-нибудь в дыру поопаснее, дождаться, когда око все же установит контакт с ее реальностью и воспользоваться семечком с древа гигантов. У нее как раз небольшой запас скопился. Может, махнуть рукой на осторожность и заманить нападающего в иритилльское подземье – пусть попляшет, как она совсем недавно?.. нет, все же не стоит – если вторгшийся выживет, она окажется в крайне неудобном месте для схватки. Лучше провести его через руины на драконьих пиках, а потом поймать у самого входа в мавзолей. Как раз будет время подготовиться. Ждать вторжения приходится не слишком долго: уже через полчаса пламя у костра рядом вздрагивает и прижимается к костяным обломкам, теряя жар – бремя времени двух миров, на время слившихся в один поток, пригибает огненные языки. Прах колдовского плода, растертого в пальцах, сыпется сверху, и Лайш слышит далекий визг здешних обитателей, обнаруживших нового гостя в своих владениях. «Твоя очередь бегать от секир на цепи, засранец», - плотоядно ухмыляется бывшая убийца, прежде чем подхватить оружие и вынестись наружу, на бегу приторачивая колчан к поясу. Алый силуэт ловко мечется меж камней, подбираясь ближе. Уклоняется от размашистых змеиных атак, отмахивается своим оружием. Тяжелый двуручный топор, покрытый молниями, с треском полосует чешуйчатую плоть. Отрубив последнему змеелюду голову, фантом тяжелым шагом подходит к стене мавзолея. Как-то странно склоняет голову, словно прислушиваясь, поудобнее перехватывает свое грозное оружие и уже готовится протиснуться внутрь – но останавливается, когда в плиту рядом с ним ударяет арбалетный болт. - А ты подготовилась, как я погляжу, - хмыкает вторгшийся. Подается назад, поднимает голову, выискивая, откуда прилетел снаряд, но полумрак набегающих сумерек скрадывает детали. Темные проплешины на его доспехе намекают, что он достаточно близко познакомился с огненным дыханием здешних жителей. - Гораздо лучше, чем ты думаешь, - шелестит женский голос в ответ. И добавляет – резко, словно рвя слова на части. - Уходи, или упокою. - Вот как? - в голове вторгнувшегося явственно слышится издевка. - И это говорит мне та, кто уже несколько раз избегала боя, а потом нападала исподтишка, ударяя в спину? Хотя, знаешь… пожалуй, я удовлетворю твою просьбу. Только отдай мне эту сияющую душу, обладателя которой укрывают эти стены. Даже отсюда я чувствую ее дыхание. Мертвая замирает, внутренне холодея. Семя древа гигантов, которое она использовала для замедления своего врага, погрузило его в ее мир достаточно глубоко, чтобы тот почуял присутствие раненого Орнштейна. - Ты его не получишь, Палец. - Рано или поздно Розария получит всех. Твое упорство смехотворно… тогда я попросту переломаю тебе кости, заберу эту душу себе и лишь потом вырву твой язык. Лишь покажись, и… Силуэт в черном слетает с каменного парапета – быстрее, чем ожидает вторгнувшийся. С проворством, напоминавшим звериное, прыгает вниз, оказываясь в опасной близости; длинное тонкое оружие вспыхивает в сумеречном свете. Мужчина поднимает топор, готовясь парировать рапиру или эсток, но лезвие неожиданно рассыпается клыкастым кнутом. Свистящий металл обходит защитную стойку, впивается в вооруженную руку, оставляя кровавые борозды, с кровожадным перестуком собирается обратно. Палец Розарии пытается контратаковать, раскрывается для удара – и в этот момент новый арбалетный болт вбивается в его плечо, сбивая баланс, открывая для нового стегающего удара. Металл проносится перед лицом, чудом не задевая глаза, вынуждая откатиться назад. Бывший Клинок полностью выступает из полумрака стены, но не в привычной истертой рыцарской броне, не с косой наизготовку. В левой руке сухо щелкает механизмом огромный арбалет из железного дерева – гордость каримских мастеров, способный пробить тело насквозь. В правой лязгает странное оружие: трость из отточенного металла, обращающаяся в режущий хлыст. Щегольские сапоги цокают серебряными подковками, смокинг из темной кожи топорщится воротом, блестит изящной пряжкой… Вторгшийся меняется в лице. Отступает назад, к каменной кладке. - Ты из рода Смеющегося, как и Леонхард?! - издевка в его голосе пропадает. Имя заставляет все вскипеть изнутри, но Лайш справляется с собой, выплескивая ярость смехом. - Он не говорил? Не просто из рода - я его наследник, - она поднимает голову, и вместо лица нежити из-под странного головного убора на противника вспыхивает костяная ухмылка маски - злая, колкая, пугающая; ехидная. А потом мертвая прыгает на противника, точно говорящая кошка из древних легенд. Палец отмахивается топором, пытаясь раскроить ее пополам, но прыжок слишком высок: девушка попросту перемахивает через него, припадает к земле и выбрасывает холодное оружие вперед, подсекая ноги противника. Не слишком успешно, хотя край хлыста раздирает доспех на голени – воин уходит перекатом, сближается с лихим замахом. Девушка отступает вправо и вбок. Болт бессильно свистит над плечом, и фантом бросается вперед, понимая: у проклятого Клинка нет щита, нечем защититься вблизи. Лайш удается сбить вооруженную руку вбок, но край лезвия задевает плечо и шею – к счастью, древнее одеяние без труда отражает молнии, не давая им впиться в плоть. Разорвать дистанцию, хлестнуть в ответ, прыгнуть ближе самой, отмахиваясь собравшимся воедино оружием: пусть угадывает, как именно она будет бить в следующее мгновение! Палец Розарии кружит на каменном пятачке, обменивается ударами. Проклятая девчонка словно становится быстрее с каждым взмахом… нет, не так. С каждой пролитой каплей крови. В движениях поселяется что-то отрывисто звериное, теряется предсказуемость человеческой повадки: того и гляди опустится на четвереньки и вцепится в глотку, обращая ухмылку на маске в оскал. И кажется, что луна, всходящая на темнеющем небосклоне, занимается алым над ее головой... еще хоть с десяток минут такого боя, и служка иритилльского бога вымотает его окончательно, а возможности на передышку и глоток эстуса нет, странное оружие слишком быстрое и не дает разорвать дистанцию. Надсадно рыкнув, вторгшийся предпринимает последнее, что ему остается – ухватив топор обеими руками, бросается вперед, принимая режущие удары хлыста на доспех. Лайш в последнее мгновение поднимает арбалет, останавливая удар: тетива лопается с гулким хлопком, инерция отбрасывает легкую убийцу к стене. Крякнув, фантом поднимает кровожадно заискрившееся оружие, намереваясь раскроить череп противницы… Убийца из Карима не успевает отпрыгнуть – золотой всполох вырывается из тьмы за спиной, проносится мимо и бьет, оглушая треском. Молния прошивает алый силуэт насквозь; остается лишь захлестнуть открывшееся горло и дернуть, ломая позвоночник и раздирая кожу в лоскуты. Заглянув в остекленевшие глаза расточающегося фантома, мертвая качает головой. Стягивает маску, поворачивает к себе вечно смеющееся лицо – а потом оборачивается ко входу в мавзолей и хмуро сводит брови: - Зря ты поднялся. Покинувший боевую стойку Драконоборец тяжело опирается на опущенное копье, чтобы удержаться на ногах. На острие еще пляшут искры, словно не в силах успокоиться после столь короткой схватки. - Не в моих привычках избегать битвы по столь незначительному поводу. - Да уж, незначительному, - бывшая убийца щелчком собирает трость-хлыст воедино, отставляет к стене поврежденный арбалет и, стремительно шагнув к рыцарю, подставляет ему плечо. - Я слишком давно умерла, чтобы ты мог рассчитывать на мои порядком истрепавшиеся умения обработки открывшихся ран… как тебя вообще целители в Анор Лондо латали? Орнштейн едва видно кривит губы; из этого чуть заметного жеста Лайш делает вывод, что клирикам города богов приходилось крайне непросто. Но помощь ее принимает, хоть и не слишком охотно. - Кем был напавший? - Какой-то ублюдок из ковенанта прогнившей богини, чьи члены вырезают языки и крадут Человечность. Почуял меня в дороге… Нежить и полубог возвращаются в полумрак здания. Девушка с облегчением сдирает с головы цилиндр, кидает в угол маску, зачем-то поправляет высокий ворот одеяния… за годы посмертия она не слишком привыкла к нему, надевала не так уж часто – но оно приятно обнимает плечи, холодит кожу и прекрасно укрывает даже в самом маленьком клочке тьмы. Даже заклинания скрытности накладывать не надо. - Мне удалось раздобыть лепешек и вяленого мяса. Если голоден – возьми, - замечает она, опускаясь на корточки и запуская руку в походную суму. Выуживает моток крепкой тетивы из сухожилий мозгляков, на глаз отмеряет длину. Рана на плече неприятно жжется, слегка мешая движениям: слишком много Человечности в себя влила, чтобы вернуть прежние силы, надо бы ее в костровое пламя стряхнуть... - Тот чужак узнал тебя. - Род, из которого я происхожу, достаточно… известен в узких кругах, - цедит Лайш. Возвращается к арбалету, оглядывает верное оружие, с сожалением качает головой - стоит пройтись порошком для починки, не то придется обращаться к кузнецу для замены ложа, дерево от удара треснуло. Возвращается назад. Опускается на камень, некоторое время молчит, возясь со спусковым механизмом. Молчит и Орнштейн: его тяжелый взгляд уперт в нежить, словно копье. Он не злится, не осуждает, не требует немедленного ответа - просто ждет с тем незыблемым спокойствием, свойственным, должно быть, лишь богам и их потомкам. Возможно, именно поэтому девушка подает голос, второй раз в жизни после смерти рассказывая о себе. - Я родилась в каримской семье наемных убийц, ведущих свою родословную от одного необычного человека. Семейная легенда утверждает, что он родился далеко за пределами Лордрана и прилегающих государств людей. Что в его родине, лежащей за великим туманом и пустыми землями, темные многоглазые боги, обитающие за пределами человеческого разума среди пустоты и звезд, даровали свою исцеляющую кровь людям. Она давала силу, но могла отнять рассудок. Иногда ее становилось слишком много, и люди начинали обращаться в чудовищ, а чудовища – в новых богов; поэтому, когда луна в небесах краснела от количества отданной исцеляющей влаги, за ней выходили охотники: сосуды, способные принять в себя отголоски разрывающего разум ихора. Трикстер Честер был именно таким. Охотником, идущим на зов бледной крови. Но однажды некое темное создание унесло его сюда, в Лордран – в момент пробуждения Бездны… вернуться обратно он не сумел. Но его навыков и силы крови с лихвой хватило на то, чтобы живым покинуть еще сияющую силой землю богов, стать великолепным ассасином – осев в Кариме, он положил начало целой династии убийц, потомком которой являюсь я. И тот мужчина, которого вторженец упомянул, Леонхард… он мой дядя. - И вы враждуете между собой. Лайш пожимает плечами, продолжая натягивать тетиву. - Он убил меня. Думаю, после этого события теплоту семейных уз можно не соблюдать... никто из нашей семьи не восставал нежитью после смерти - видимо, кровь иного мира превозмогала проклятие - но у меня не вышло умереть окончательно. На следующий день я пришла к дяде и сожгла его вместе с домом, не зная, что он разделит мою судьбу. Остальные члены нашего клана попытались убить меня еще раз, но не справились: из всей семьи именно я унаследовала странные силы Честера. Победив, я забрала его оружие, эти одеяния и покинула Карим навсегда. Молчание Орнштейна пахнет озоном, словно предгрозовой прибой. Но молния-вопрос не полыхает, остается по ту сторону яви – вместо этого из-под львиной маски звучит иное: - Почему же наемный каримский убийца пришел в Анор Лондо? - Я не знала, куда шла. Просто, очнувшись после смерти и отомстив за нее, отправилась прочь, пока в пристанище не уволокли… почти сразу мне попалась группа пилигримов, бредущих в Лотрик, и я решила: почему нет? Им был нужен охранник, я искала цель на ближайшее существование – помимо упрямого нежелания сдохнуть окончательно. Отгоняла от них мародеров, живых и мертвых, они учили меня, что это такое: быть нежитью… а у самых ворот один из них отозвал меня в сторонку и, показав странный жест, сказал: «тех, кто готов защищать невинных от тьмы, ждет древний город богов. Да хранит тебя Темная Луна». Эти слова дали мне новую цель, которая довела меня до Иритилла. Помню, как высокие, похожие на ожившую легенду стражи остановили меня на мосту с вопросом, что нежить ищет в вотчине богов, помню свой немного неуклюжий жест верности Темной Луне… меня приняли, привели к Гвиндолину, и я обрела цель в посмертии на полторы сотни лет. Пока не пришел Олдрик. Но даже так, пока Темное Солнце не погасло, у меня еще есть надежда, что когда-нибудь Иритилл снова станет мне домом. Тугая нить тетивы, наконец, поддается, позволив накинуть петлю на крепежный крючок. Мертвая проверяет спусковой механизм, удовлетворенно кивает – и переводит взгляд на Орнштейна: - А ты, капитан? Что стоит между тобой и возвращением в Анор Лондо? В Иритилле о тебе рассказывают много легенд, но никто не знает, куда ты исчез - как и причины, вынудившей тебя покинуть город... Точеный силуэт львиного рыцаря чернеет на фоне солнечного света. Безмолвствует. Лайш отворачивается, не дождавшись ответа – и именно тогда он прилетает ударом копья в спину. - Гвиндолин приказал мне передать послание одному древнему воину. Его следы привели меня сюда, и с тех пор я ищу встречи с ним. Нежить едва заметно прикусывает губу, обдумывая услышанное. Ей хочется продолжить разговор, разузнать подробности, но нужных слов для продолжения беседы она не находит, как ни старается. Да и сам полубог замирает копией своих каменных изваяний, хоть львиный доспех до сих пор аккуратно сложен у его ног - Лайш уже запомнила, что в таком состоянии пытаться добиться от него хоть какого-то ответа бесполезно. Приходится ограничиться коротким кивком, задавив сжигающие нутро вопросы. - Скоро вернусь, - бросает она, поднимаясь на ноги. Раз схватка окончена, то пора сменить одеяния на доспех, более подходящий для сражения со здешними змееголовыми тварями, и снова стать обычной нежитью, бывшим Клинком, подавшимся в бега защитником Иритилла. Конечно, побежденный Палец наверняка сообщит дяде, где пропадает его своенравная племянница, это может принести проблем... хотя нет, вряд ли. Орнштейн почти встал на ноги, а после этого ее уже ничто не будет удерживать в этом месте - новые беседы в полумраке медитации можно проводить и в глубине кряжа, да и Драконоборец вряд ли потерпит ее присутствие рядом. Пара дней ничего не изменят.