fear
6 октября 2018 г., 16:27
~
Прошлое не преследует Эдди. Эдди сам за ним гонится. В занавешенном тёмными шторами настоящем, чтобы никто не заподозрил его в контрабанде, Брок вскрывает законсервированные воспоминания тупым ножом. Режется об острые края, но вспоминает, вспоминает, просто потому что до одури боится забыть. Просто если он будет помнить, то однажды, быть может, она вернётся к нему. Такой. — Это для личного архива. — Ну кто это будет смотреть? — с напускной серьёзностью спрашивает она, а сама смущённо опускает глаза в пол, когда камера подбирается слишком близко. Рассматривает в упор её лицо, румянец на щеках, аккуратную линию губ; фокус теряется где-то у основания шеи. — Мы. Когда ты станешь сморщенной старухой, у которой давно пересох ручеёк, а я дряхлым дедом с вечным «на полшестого». Больше же нечем будет заняться, - его ехидная ухмылка остаётся за кадром. — Дурак, — и она прячет улыбку в кулаке, фокус ловит чистые, сияющие от неподдельного счастья глаза, — ты просто ни секунды не можешь прожить без работы. — Нет. Просто ты очень красивая. Кадр едва не засвечивает от её улыбки, камера смещается ниже, выхватывая округлые плечи, выступающие из выреза белого платья ключицы. Бледные пальцы, сцепленные в замок вокруг ленты свадебного букета. — Покружись. Камера отъезжает. На заднем плане гости, ополовиненные бокалы и веселье, линза фокусируется на них лишь на секунду, потом цепляется за развевающийся подол белоснежного платья, размывая, размазывая ненужные, уже и без того размазанные чужие лица. — Так? Так хорошо? Смазанный большой палец закрывает половину кадра. Энни звонко смеётся, запрокинув голову. На превью крупным планом замирает её лицо — запись заканчивается. Вместо неё начинается другая — та, которую хочется отмотать назад, лишь бы милая Энни всегда оставалась такой. Иногда, грешным делом, Брок думает, что было бы честнее и гуманнее позволить ей умереть. Только бы никогда не слышать её упрёков, не видеть синюшных кругов под воспалёнными глазами, не водить бездумно пальцами по бордово-фиолетовым царапинам-трещинам, растянутым вдоль вен на руках. Только бы не скручивать её тщедушное тельце в узел, чтобы не расшибла себе голову в болезненном приступе. — Мы спасли её жизнь. Разве ты не об этом меня просил, Эдди? – от глухого баса симбиота дребезжит черепная коробка; хрустальный домик с воспоминаниями вот-вот рассыплется в мелкую крошку. — Я не просил никого убивать! – Брок кричит в темноту комнаты, а обращается внутрь себя. — Веном ничего не решал. Веном был всего лишь инструментом. — Заткнись, — Эдди бьёт себя по голове раскрытой ладонью, как будто хочет вытряхнуть из уха что-то инородное, болезненно зудящее, — Заткнись! В то, что в светлой головушке жены всё это время таились такие жуткие демоны, Эдди верить не хочет. Эдди просто не может предать сомнению её светлый образ, который так любил. — Люди, — скептически хмыкает симбиот. Он собирается добавить что-нибудь обличающе-философское, но Эдди болезненно морщится, хватаясь за голову, и пришелец сдаётся. Брок с большой охотой расколол бы себе череп надвое, если это поможет вычерпать оттуда этого паразита, чтобы не слышать этого голоса ненавистного. Жаль только, что потом некому будет поддерживать его жалкий мешок из кишок и костей. Некому будет силой затаскивать его тельце из радужного «было» обратно в дерьмовое «стало». Хотя и раньше было-то не всё заебись, но ничего, как-то же жил ведь? Когда неудача сменялась неудачей очередной, когда карьера успешного и востребованного поползла, покатилась вниз — бесился, срывался, пил, просыхал, снова пил, жил. Когда жена не выдержала, сдалась и попросила его, тихо, без скандалов и долгих судебных тяжб — жил. Когда болезнь стала жрать организм изнутри, понял: всё, приплыли. И даже тут не хватало духу сунуть башку в петлю, или Брок просто рассчитывал на лучший исход? А потом… То ли за его ослиное упрямство, то ли от скуки, судьба решила благосклонно бросить ему кусок с барского стола. Шанс на жизнь, в которой со смертью можно было шутить запросто, ведь она пугала не сильнее, чем раскаты грома вдалеке. Конечно, Эдди не сразу понял этого жеста доброй воли, но ведь всегда приходится чем-то жертвовать, чтобы получить результат. Даже сейчас он с содроганием вспоминает тот липкий ужас, когда из собственного отражения на него таращилась пара бельм, и провал огромной клыкастой пасти вместо рта, увещевал голосом в его голове, что мол, нужно всего лишь быть послушным человечком, делов-то. Брок хорошо помнит копошащееся под кожей нечто и неистовое желание вывернуться наизнанку, чтобы выскоблить из внутренностей неизвестного паразита, примерившего на себя шкуру Эдди, словно парадный костюм. Эдди слишком хотел жить и, как оказалось, существо внутри него, желало того же. То, что сперва казалось проклятьем, стало спасением, нужно было только примириться, переждать, привыкнуть. Веном не просил многого, не стремился к мировому господству, хоть и был не слишком дружелюбным соседом. Но пришелец подарил ему жизнь, новую, яркую, словно бы Эдди разваривался до этого в жирном вонючем бульоне из подлежавшего мяса и понимал: некуда отсюда деваться, а тут вдруг, вынули его из кастрюли, очистили органы чувств, дали дышать полной грудью и Эдди задышал. Такой вот ебанутый бартер – вполне достойная сделка за возможность начать всё сначала. Разве нет? — Скажи мне, моя дорогая Энни. — Брок обращается к её застывшему во времени образу, застрявшему внутри чёрного ящика; образ смотрит безжизненными глазами и молчит издевательски. — Ну скажи! Энни словно в заточении в этой коробке и Броку страшно хочется её оттуда вызволить. Пустая бутылка из-под пива врезается в экран. Ящик вспыхивает напоследок помехами и, обиженный, гаснет совсем. Энни никогда больше не будет такой. Её кожа побледнела, словно выцвела, только бесконечные провода вен под кожей, цветом как трупные пятна, отличают её от заштукатуренной стены. Иногда Эдди малодушно думает, что гуманнее было бы придушить её подушкой во сне, лишь бы никогда не видеть того, что с нею стало. Она ведь так хотела, чтобы он боролся, но как же так вышло, что сама сдалась? Как же так вышло, что он снова всё проебал. «Прости меня, Эдди», — её голос тихим эхом блуждает в сводах его черепной коробки, но Эдди не может простить. Никогда не сможет. В этот раз она всё проебала. Не он.
