fear/regret/loneliness

~

Прошлое не преследует Эдди, наоборот, старается сбежать от него, вывернуться, ускользнуть. Эдди насильно втаскивает прошлое в настоящее цепкими когтями Венома; Эдди возвращает себе всё то, что сучья судьба у него отняла. Даже с горкой. Энн смотрит на попытки снова сблизиться с некоторым опасением, но всё же против не высказывается. Она соглашается на совместный обед, смеётся над его шутками искреннее чем когда-либо, позволяет зажать себя в узкой уборной, прямо как в лучшие годы, когда не стыдно было трахаться где приспичит. Потом признаётся, что ужасно скучала, соглашается на ужин и на то, чтобы Эдди остался. Правда, иной раз задумчиво всматривается в его лицо так, словно узнаёт с трудом и силится вспомнить, однако, вопросов не задаёт – боится слышать ответ. — Ты... Как-то изменился, Эдди, — только и говорит она, лёжа на его плече и чертя пальцем воображаемые узоры на коже. — Я немного сменил причёску. Ты только что заметила? — Ну да, ещё скажи, что ты брови выщипал. «Она хочет об этом поговорить?» «Нет. Нет, не смей даже высовываться». «Она должна принять нас». «Это, блять, вообще не твоя забота!» Брок знает о том, что перемены в нём не заметил бы разве что слепой. Энн слышит голос разума, но не слушает. Каждый старается оторвать от общего прошлого кусок помясистее. Эдди много раз думал: как же сказать ей? Как признаться? Примет ли она его «нового», одобрит ли? Сколько раз пытался всунуть между делом несвязное: «Энн, хотел тут сказать тебе кое-что…» и осекался, вдруг. Заранее знал, что не примет и не одобрит, а то и вовсе станет избегать. Вот выдумывал в продолжение всякую несуразицу, но не признавался в том, что терзало его больше всего на свете. Как будто под кожей чесалось что-то, хотелось это расчесать, выковырять как занозу. Так и ходил вокруг да около. А потом всё само собой как-то. Эдди жалеет о том, что не доглядел, позволив ей оказаться не в том месте, не в то время и не успел вовремя увести Энни оттуда прочь. Ещё Эдди жалеет, что заставил Венома выдирать её у смерти из-под носа. Видно что-то от неё всё же осталось там, за чертой. — Я убила их? Я убила их. Я убила… Убила… — она разглядывает трясущиеся руки сквозь дрожащую пелену слёз, и повторяет как заведённая одни и те же слова. Брок повидал многое, а за время «соседства» с симбиотом и подавно, но результат слияния поражает даже его. Впрочем, всё равно не так, как должно. Он готов простить ей всё. Энн сползает по стенке, затравленно озираясь по сторонам и её выворачивает на залитый кровью бетон. Один из горе-бандитов ещё жив: привалившись спиной к стопке деревянных ящиков, он с искренним непониманием смотрит на распахнутую грудную клетку и пытается прикрыть дрожащими руками голые, словно выставленные напоказ органы. Эдди душит его чёрным щупальцем-удавкой, прерывая предсмертную агонию, пока Энн не видит. Второй несостоявшийся убийца больше напоминает суповой набор, небрежно опрокинутый отошедшим отлить мясником на пол. — Посмотри, что ты наделал, ублюдка кусок! – шипит себе под нос Брок. – Мы же договаривались! Но что с него взять: клинтару чужды человеческие чувства, так что никакой проблемы в содеянном он не видит, соответственно, и спросить с него нечего. Всё это время, Эдди прикладывал титанические усилия и всю свою немалую силу воли, чтобы сдерживать симбиота. Пришелец повёл себя как подросток, сбежавший из-под жёсткого контроля родителей. — Мы договаривались с тобой, Эдди, - подтверждает он, намекая на то, что с другими представителями человеческой расы речи об уговорах не шло. — Это не значит, что ты можешь делать всё, что захочется! — Но этого хотел не я, - заискивающе полушепчет Веном. Эдди не хочет верить сказанным симбиотом словам. Эдди просто не может примириться с тем, что его светлая девочка хотела сотворить такое. — Что это было, Эдди? — Нам нужно уходить. — Что это было?! — упрямо повторяет она. — Оно внутри, у меня под кожей. Такое жуткое... Этот голос... — истерически приговаривает Энн. Эдди опускается перед ней на корточки, под его ладонями оказываются её мокрые и горячие щёки. — Посмотри на меня. Он уже ушёл. Он ни за что не причинит тебе вреда. — Нет. Нет! — Энн отталкивает Брока от себя с такой силой и яростью, что сама ужасается. — Это ты! Этот монстр в тебе! Брок едва успевает силой утащить с места происшествия упирающуюся и готовую сдаться полиции Энн, когда вой сирен прицельно долбит по перепонкам и складское помещение вот-вот заполнится людьми в форме. Она упирается так отчаянно, как будто от этого зависит её жизнь, метко плюётся проклятьями и захлёбывается солёными слезами. В одно мгновение она превратилась в беспощадного монстра, одержимого непреодолимой жаждой крови. В одно мгновение, монстр пробрался ей под кожу, заставив её делать то... Что ей захочется.

~

Прошлое врывается в память смертоносным торнадо, от которого бесполезно спасаться бегством. Эдди смотрит на «новую» Энн с долей отвращения, как на некогда аппетитное блюдо, теперь покрытое плесенью. Вся её душа пошла чёрными пятнами, проступающими сквозь тонкую кожу. И теперь она втирает в дёсны белый, но не зубной порошок, который, однако, тоже отлично счищает налёт. Главное – тщательность. Произошедшего с Энни не обернуть вспять. Эдди силится всё вернуть, но раз за разом натыкается на замёрзшее море в её глазах. Положение дел не меняется ни через несколько недель, ни спустя несколько месяцев после той злополучной ночи. Энн старательно обманывает себя, что внутри ничего не сломалось, с особым усердием хватается за любую работу, вот только выигранных дел становится всё меньше, а число проигранных возрастает с каждым заседанием. Она смотрит на неудачи с гордо вздёрнутым подбородком, но переступая порог квартиры, ссутуливает плечи и старается прошмыгнуть мимо зеркала в прихожей с закрытыми глазами – в каждой отражающей поверхности ей мерещится мерзкая чёрная морда с острыми зубами. Энн растягивает рукава кофты, пряча в них кончики пальцев, потому что ей кажется, будто вены наполнены не кровью, а чёрной жижей, шевелящейся, пульсирующей, живой. Из-за этого она расчёсывает руки от локтя до запястья в кровь, чтобы выскоблить из-под кожи этот фантом. Из-за этого она почти не спит, чтобы монстр не приходил к ней в кошмарах, но монстр приходит наяву в обличье собственного мужа. — Уходи, — отрешённо бросает она, не приказывая, не прося, потому что знает: не уйдёт, пока не вывернет её душу изнанкой наружу. — Пожалуйста, уходи, — сухой осенней листвой шелестит её голос. Эдди бесцеремонно заваливается внутрь её убежища, где она пытается спрятаться в первую очередь от себя самой; он заносит грязь с улиц города, налипшую на подошвы ботинок и на него самого. — Ты опять? — ему хватает мгновения, чтобы разглядеть её неестественно расширенные зрачки. — Когда ты только успеваешь? Или мы недостаточно хорошо за тобой присматриваем? — его голос срывается на утробный рык, от которого у Энн внутри всё стынет, покрывается толстой ледяной коркой. Но она упрямо молчит; говорить, что это не его дело – бессмысленно. Эдди всё равно считает иначе. Эдди считает, что может распоряжаться её жизнью по своему усмотрению. — Значит, действуем по старой отработанной схеме? — Убирайся. Пошёл вон, пока я не вызвала копов. — Копов? — на всякий случай уточняет Брок. Его так забавляет эта пустая угроза, что нет сил сдерживать смех. Улыбка становится всё шире и шире, пока не превращается в оскал. Эдди не может себе ответить, что его выводит из себя сильнее: тот факт, что его милая Энни обдалбывается чаще, чем ест, или то, с какой ненавистью в стеклянных глазах она смотрит на того, кому не так уж давно давала любовные клятвы. Если всё так, то зачем люди их дают и что они значат? Значат ли они хоть что-нибудь? — Вызывай. А мы пока поможем тебе тут прибраться. Мы же не хотим, чтобы у стражей порядка возникли вопросы по поводу этой дряни, которую ты жрёшь. Так ведь, любимая моя? – утробно приговаривает Эдди, сгребая в ладонь остатки порошка со стола. – Знаешь, кого мы ненавидим больше всего на свете? Гнусных насильников и чмошных наркоманов! — Стой! Оставь! Не смей этого делать! – Энн виснет на его локте, пока Брок беспощадно топит её единственный шанс впасть в сладкое забытьё в водостоке. — Телефончик дилера дашь? Где ты только их находишь? — вопросы, скорее, риторические. Так, просто чтобы разогнать застоявшийся воздух в помещении. — Вчера ты вернулась поздно. Задержалась на работе? Энн жалеет, что сердце не способно разорваться в клочья от боли, ведь может тогда эта чертова мышца перестала бы её так мучить. Энн хотела бы признаться в том, что несколько часов провела на крыше небоскрёба, испытывая себя на прочность, пока от порывов холодного ветра не окоченели конечности. Хотела бы сказать о том, какую невероятную лёгкость и свободу ощущала стоя на краю и глядя на разверзающуюся под ногами пасть мегаполиса. Почему-то, Энн переполняла уверенность, что если она прыгнет, то обязательно воспарит над этой пастью, но никак не даст ей захлопнуться над головой. — Так где ты была? — настаивает Брок. — Там, где тебя не было. — Логично. А конкретнее? — У меня есть другой, ясно тебе?! Поэтому я прошу оставить меня в покое! — она врёт глупо и опрометчиво, а Брок слишком взбешён, чтобы распознать ложь. Эдди бьёт её впервые, наотмашь, не скупясь на силу удара. Пощёчина выходит такой крепкой, что слышен противный хруст шейных позвонков. Энн шарахается от него, как от прокажённого, накрывая пылающее место удара ладонью и в глазах выступают злые слёзы. Эдди обуревает настоящая злоба. Ему становится мерзко и душно в собственной шкуре. — Оно портит тебя. Оно портит всё, к чему прикасается! — Что же ты раньше об этом не думала, дорогая? Зачем же ты позволяла «портить» себя? – Эдди ехидно передразнивает её, хотя и знает, чувствует всеми фибрами, что его слова причиняют ей почти что физическую боль. — Я не знала! Не знала! Энн разражается рыданиями, стараясь спрятать лицо в ладонях, то ли от стыда, то ли затем, чтобы только не глядеть на него. Эдди не позволяет, перехватывая бледные руки, чтобы не дать ей ни единого шанса спрятаться, чтобы плюнуть едко и обличающе прямо в лицо: — Всё ты знала. Броку противно. Противно от самого себя, противно от того, как на него смотрит собственная жена. Нет, он привык видеть страх, подлинный ужас в смотрящих на него глазах. Этот страх нравился им, он подпитывал их обоих, придавал уверенности. Вот только в глазах Энн он хотел видеть нечто иное. — Мы обещали друг другу. И в горе, и в радости. Пока смерть не разлучит нас, — в его голосе слышатся осуждение и злость, — и я намерен сдержать данное обещание.