Mute

До музыкальной академии оставались считанные шаги. Времени у них в запасе ещё было много, — Кацуки Бакуго даже не следил за часами. На улице продувал приятный ветерок, а дышалось так вольно, так хорошо, будто бы в лёгких гулял сам апрель. В этом году он выдался очень тёплым. — Самое обычное время года, ничего особенного, — сказал Кацуки, идя по дороге чуть сгорбившись и засунув руки в карманы; весь его вид так и говорил: не приближайтесь ко мне и не пытайтесь говорить со мной. Он намеренно закрывался от всего мира, на который если и смотрел как-то по-своему, то только с усмешкой. Но был один человек, который всегда рушил его «правило неприкосновенности» и врывался без страха в личную зону комфорта Бакуго. Его лучший друг, по совместительству собрат по увлечению — пианист, а также просто хороший парень. — Да ладно тебе! Улыбнулся бы хоть раз, — весело ответил Киришима Эйджиро. — Погода и правда хорошая! — Ты правда хочешь, чтобы я улыбнулся, дерьмоволосый? — буркнул Кацуки и чуть оскалился в ответ. Не любил он эти разговоры о погоде: они его ничуть не вдохновляли. Кацуки глупцом не был и не растрачивал лишние силы на созерцание природы. Говорили, что музыканты — тоже люди творческие, им тоже нужна подпитка для их самовыражения, вот только для Бакуго это пустые разговоры: настоящему профессионалу-пианисту нужны были тренировки, тренировки и только бесконечные тренировки, чтобы добиться идеала. Всё просто: либо ты вкалываешь, либо сиди и вздыхай по своему вдохновению среди посредственных музыкантов. Киришима искоса взглянул на него и сочувственно хмыкнул. — Не, мужик. Забудь, что я сказал. Твоя улыбка слишком зловещая. — Чё ты бубнишь? — Кацуки повернул к нему голову и приостановился. Эйджиро шире улыбнулся и примирительно похлопал его по плечу. — И этот человек ещё и играет «Лето» Вивальди, — подтрунил над ним Киришима. «Какая к чёрту разница, какое название носит эта мелодия? Это набор звуков, ноты, которые отличаются только по сложности воспроизведения». — Ты действительно бестолковый, — фыркнул Бакуго и прикрыл глаза. — Музыка — это всего лишь инструмент. Название ничего не значит. Имеет значение лишь уровень произведения. Кацуки Бакуго собирался стать лучшим пианистом Японии. Ничто не могло помешать ему идти к своей цели, которую он ясно видел перед собой. Через пару минут парни оказались перед дверьми огромного двухэтажного здания. Казалось, они отсвечивали позолотой, — или это солнце создавало такой эффект? Кацуки решительно надавил на ручку и вошёл внутрь, а следом за ним двинулся и Киришима. Мягкие лучи солнца покинули их, оставаясь снаружи, вместе с ветром и весной: в лица ударил искусственный, совершенно неприятный, болезненно-яркий свет люстр. Здесь, в главном зале, только-только потихоньку начал собираться народ. Кто-то был при наряде: явно выступающие, некоторые не утруждали себя в выборе одежды, но в основном люди приходили в строгих костюмах — подобно Кацуки и Эйджиро. Они оба были в классических черных брюках и пиджаках, застегнутых поверх белых рубашек. Ничего необычного? Ничего лишнего! Внимание зрителей и судей должно быть приковано не к внешнему виду, но некоторые девушки-пианистки, очевидно, так не считали. «Какие открытые платья понапялили. Смотреть противно, не то, что слушать», — отметил про себя Бакуго, вскользь, с толикой присущему ему высокомерия, пройдясь взглядом по пока ещё маленькой толпе. Киришима махнул рукой куда-то вглубь зала, ближе к огромной боковой лестнице. Там собралось много людей, на вид школьников-старшеклассников. Видимо, тех, кто выступал: оба пришедших парня были того же возраста. Сегодня должен был пройти отбор среди категории людей юношеского возраста, по результату которого двое человек, выбранных приглашённой комиссией, будут представлять дуэт пианистов от их префектуры. Кацуки знал: если он выйдет в победители, это даст огромный толчок к развитию его карьеры. Это был огромный шанс выйти за пределы своей префектуры — выйти на новый, профессиональный уровень. И он зубами будет вырывать своё заслуженное, по его мнению, место в дуэте. Они с Киришимой подошли ближе к кучке людей. Там, на стене, висел список пианистов в их порядке выступления. Как много там было имён! Кажется, им не было конца. Прослушивание всех номеров однозначно займёт весь день. «И как только жюри будут выбирать второго нормального пианиста среди этой кучи жалкого подобия музыкантов?» — думал Бакуго, со скучающим видом проталкиваясь к самому списку, чтобы можно было разобрать имена. — Ты в первом заходе, Бакуго! — заявил Эйджиро, тыкнув пальцем на имя Кацуки в списке. Бакуго прочёл: 23. Бакуго Кацуки. «Лето» Вивальди, переложение на фортепиано. Всё правильно. Кацуки чуть ухмыльнулся и надменно посмотрел на остальных людей в толпе. Осмелился ли кто ещё выбрать такое сложное произведение? Этим обычным школьникам такое не под силу. Только он достиг такого уровня. Он особенный. Он одарённый пианист. — Ого, смотри. Как забавно! — добавил Эйджиро, приоткрыв рот. — «Весна» идёт за «Летом»! Такое только здесь бывает. — А? — Кацуки снова посмотрел на список. 24. Мидория Изуку. «Весна» Вивальди, переложение на фортепиано. — Совпадение, — буркнул Бакуго. «Это произведение в разы легче в технике исполнения. У него просто нет шансов. Что он за идиот?» — Эх, а до моего выступления ещё ждать и ждать… — вздохнул Киришима. «Неважно. Тем лучше, ведь…» Неожиданно что-то резко толкнуло Кацуки под ребро, или скорее кто-то, потому что незнакомец тут же отпрыгнул. — Какого чёрта? — успел злобно бросить Бакуго перед тем, как обернуться. Человек сделал неуверенный шаг назад, снова натолкнувшись на кого-то, замахал руками и весь как-то сжался. Это был невысокий, нескладный паренёк. С первого взгляда он вызывал даже не презрение, только жалость — и ничего больше. — Глаза разуй и смотри, куда прёшь! — недовольно пожаловался Кацуки, нахмурившись. Парень напротив, будто бы в повиновение его словам, расширил свои глаза в страхе. Они у него были просто огромные и пугливые, как у лани. Кацуки даже показалось, будто бы в них мелькнуло его отражение. Незнакомец покивал в ответ и помахал рукой в попытке примирения, но Бакуго продолжал сверлить его взглядом, определённо чего-то выжидая. — Тебя извиняться в детстве не учили? Тот снова закивал головой и нервно приложил руку к горлу. Движение было похоже скорее на то, когда люди инстинктивно защищаются. Он выглядел нелепо. Неужели так сложно извиниться? Выговорить несколько простых букв? Его мнительность уже начинала подбешивать. Кацуки с каждой секундой чувствовал, как раздражение постепенно копилось в нём, грозившись выйти наружу в не самом приятном виде. Тут уже и Киришима заметил, что что-то не так, и окликнул Бакуго. — Эй, мужик, оставь его, — попросил он, сочувственно посмотрев на «везунчика», которому улыбнулось перейти дорогу его слегка агрессивному другу. — Будет тебе. Кацуки намеренно проигнорировал его. Теперь всё его внимание было сосредоточено на невоспитанном, как он считал, парне. — Значит, ты смеешь молчать? Воды в рот набрал? Извинись! — рявкнул он. Тон его голоса перешёл на оскорбительный. — Простите? Но то был ответ не того, от кого он его ожидал. Кацуки даже не заметил, как рядом со странным зелёноволосым парнем оказалась девушка, схватившая его поверх локтя. Она была довольно милой наружности; впрочем, Кацуки её лицо показалось излишне круглым, как ещё у несозревшего ребёнка. Девушка с волнением посмотрела на парня, а затем перевела уже настороженный взгляд на Бакуго. — Простите, — снова повторила она, чуть растягивая слова и выдерживая паузу. — Он не может ответить. Он немой. Чё? Кацуки скривился. Больше было похоже на глупую шутку, но смотря на названного немого, который с облегчением опустил руки, он невольно подумал, что, кажется, это было правдой. Тот даже улыбнулся и кивнул головой девушке. — Это вы его извините! — тут же вставил своё слово Киришима, издав что-то наподобие примирительного смешка, чтобы разрядить обстановку. «Бакуго умеет её накалять на пустом месте», — как-то говорил Эйджиро. Кацуки сердито одёрнул Киришиму, мол, «кто тебе дал право извиняться за меня?» Впрочем, он не то, чтобы был против. Сам он такие слова скажет только в гробу. Но кто ему дал право отвечать за самого Бакуго (пусть даже он и его лучший друг, к черту!), кто дал ему право вмешиваться в его разговор? И та круглолицая дура ничем не лучше! Девушка нервно кинула мимолетный взгляд на Кацуки и тут же поспешно переключила внимание на Эйджиро. Но Бакуго было всё равно. — А вы тоже выступаете? — вежливо поинтересовался Киришима, переключив тему разговора. — Аха, я не выступаю, — ответила девушка, в неловком движении поправив свои короткие каштановые волосы. Пряди лезли ей на лицо, неряшливо обрамляя щёки. — Я пришла поддержать моего друга. Уверена, у него есть все шансы попасть в дуэт! — оптимистично заявила она. Её друг улыбнулся ещё шире, поправляя свой серый костюм. Кацуки только сейчас заметил, как на его щеках чуть приподнялись яркие веснушки. Их было много, и выглядели они также нелепо на его лице под стать образу их хозяина. — Значит, — начал Кацуки уже не так злобно, а скорее насмешливо. — Теперь выступать пускают и людей с отклонениями в развитии? Забавно, — он выделил последнее слово, передразнивая Эйджиро. Девушка чуть нахмурилась. — Он не с отклонениями, — сказала она, упрямо сжав губы. — Он… Просто особенный. Он тоже имеет право играть на пианино. — Всё равно инвалид, — сказал Кацуки, небрежно проводя рукой по тёмно-зелёным волосам в жалостливом жесте. Парень сразу дёрнулся назад, явно смутившись. — Таким никчёмным даже надеяться не стоит. Девушка замялась, уже хотев сказать что-то недоброе в ответ, — её пальцы впились в тыльную сторону ладони. Киришима решительно и быстро оттянул Кацуки за руку, выкрикнул что-то про удачу, а затем потащил друга от них подальше. — Пусти меня, чёрт возьми! Я и сам не хочу оставаться с ними дольше! — рычал Кацуки, ударив по руке Эйджиро. Он демонстративно развернулся к странной парочке спиной и потопал прочь, силясь вычеркнуть этот момент из памяти и сосредоточиться на предстоящем выступлении. Вот, что было важно, по-настоящему важно сейчас — не эти люди позади. Но они прочно засели в его голове: особенно взгляд тех глаз. Потому что, они, кажется, что-то пытались сказать ему. То, чего не могли передать слова. «Глупость. О чем я только думаю?» — Репетировать пойдём? — голос Эйджиро звучал уже несколько потерянно. — Нет. Он достаточно отрепетировал. Он достаточно подготовился. Все увидят его, Бакуго, блестящий талант непосредственно на сцене. Всё пройдёт идеально.

***

Огромный зал взорвался сотнями аплодисментов. Выступающий неловко выбрался из-за фортепиано, поспешно кланяясь толпе и скрываясь за кулисами. Несколько человек из комиссии, восседающих впереди всех зрителей, перекинулись несколькими словами и что-то наскоро выписали в свои бланки. Кацуки сидел на самом последнем ряду и, прищурившись, осматривал комиссию. Он уже представлял, как они удивляются и поспешно записывают его как «одного из лучших». Жаль, его учителя здесь нет. Разделил бы его триумф. На сцену вышел новый пианист. Двадцать второй по счёту. — Ты следующий, Бакуго, — напомнил ему Киришима, на что Кацуки коротко кивнул. Эйджиро задумчиво склонил голову: сказать — не сказать? А, впрочем, ладно: он ведь из добрых побуждений, помочь хочет, беспокоится за друга — хотя ему эта поддержка не нужна от слова «совсем». — Зря ты не опробовал инструмент, там он немного тихий, придётся сильнее нажимать на клавиши… — Да разберусь я! — цокнул Кацуки громко, и люди с предпоследнего ряда пооборачивались. Бакуго отвернулся к выходу из зала. «Настоящий профессионал отлично сыграет в любых условиях!» — Знаешь, это несколько необдуманно. Выступающий заиграл на пианино. Ноты звучали грубовато, а целостная мелодия — слишком просто. — У меня всегда всё под контролем. Кацуки поднялся и прошёл к выходу. На ходу он поправил воротник пиджака, но вряд ли в тот момент он заботился об опрятности. Он вышел из зала, звуки пианино отдалились. В коридоре люди бродили кто-где, успокаиваясь и настраиваясь на выступление. Всё же, попытка была всего лишь одна. Бакуго спустился по огромной лестнице быстрыми шагами вниз и дошёл до комнаты ожидания, которая вела к сцене. Наблюдатель, человек в возрасте, тут же поставил его на очередь и посетовал на то, что он явился так поздно. Бакуго только отмахнулся и осмотрел комнату: в ней находились человек так пять, ждущих своей очереди. Они ему были неинтересны, и Кацуки не обратил бы внимания, если бы не… Если бы не снова увидел эти огромные глупые глаза, уставившееся прямо на него. Бакуго с секунду забылся и просто ошалело уставился на нового знакомого незнакомца, а затем сцепил руки на груди и с презрением отвернулся. Он ведь уже практически забыл про него, а тот снова замельтешил на его пути. Кацуки и сам не понимал, что конкретно его раздражало, но, казалось, само присутствие этого индивидуума уже напрягало и мешало сосредоточиться. Пианист закончил играть, за открытой дверью полились хлопки зрителей. Кацуки чуть ухмыльнулся, подходя ближе к двери, но тут чья-то рука тронула его за плечо. Легонько, но Бакуго это ясно почувствовал. Так, словно его током пробило. Кацуки резко обернулся. Конечно, он понял, что это был он. Парень улыбнулся, — искренне, хоть и отчасти нервно, и быстро спрятал руку за спиной. Он так и стоял за ним. Просто широко улыбался, смело (для него, по-крайне мере) смотря на Бакуго. «Удачи», — услышал Кацуки. Показалось? Он немой, он не умеет говорить, и губы его не двигались, растянувшись в улыбке. Но его глаза блестели. Они умели… Нет, бред. Бакуго ничего не сказал, — не мог же он ответить на то, чего сказано не было? Это была чушь, это была иллюзия, которая казалась слишком правдивой, но до истины не дотягивала. Кацуки отвернулся и прошёл к сцене. Впереди были минуты славы, его и только его. И никакая удача ему не нужна: он и без неё был здесь лучшим. Объявили его имя. Кацуки вышел на сцену и коротко поклонился. Множество людей, множество лиц, глаз, устремлённых на него; но почему-то в толпе ему всё ещё мерещился взгляд, которого в ней не было. Бакуго чуть слышно выдохнул. Он отвернулся и сел на стул, ставя ступни ног на педали и занося руки над клавишами. Бесконечные чёрно-белые клавиши. Ноты у него не перед глазами — они в его пальцах, и чётко отработанная мелодия быстро понеслась по всему залу. У него не было ошибок, не было неточностей. Движения его рук — механические, идеально слаженные, и ритм высчитан, и никакого метронома ему не надо, ведь всё только в его голове. «Слушайте, все! Вот игра настоящего пианиста». И никто с ним не сравнится. Ведь он — лучший, ведь он — отрепетировал до блеска, сидя за пианино дни напролёт. Часами он нажимал на бесцветные клавиши, часами мир перед ним был таким: монохромным, и звуки фортепиано были под стать его клавишам. И «Лето» в его пальцах и душе было таким же. Но это не было плохо. Это просто было самым главным. Для Кацуки это не имело значения. «Никто здесь не может сравниться со мной». «Я избранный». Прозвучали последние ноты. Кацуки чуть откинулся назад и широко ухмыльнулся. Ничего не могло пойти не так, потому что его выступление было закончено. Зал взорвался аплодисментами. Бакуго вышел из-за фортепиано, снова поклонился и самодовольно посмотрел на комиссию. Очевидно, они были обескуражены, удивлены! Чей-то взгляд блеснул из-под очков. Он услышал шёпот: — И этот человек играет «Лето» Вивальди? Перед глазами, в воображении, улыбнулся Киришима. Совпадения неслучайны. Их смысл одинаков? Кацуки поспешно покинул сцену и выбежал из комнаты ожидания. Никто его не остановил, лишь чьё-то «Ого!» донеслось вслед. Больше ничего. Бакуго больше ничего не слышал. Он снова вошёл в зал со стороны зрителей и сел рядом с Киришимой, который, наверное, показывал ему большой палец вверх, но Кацуки не обратил на это внимания. Потому что его взгляд был прикован к сцене. Ведь там снова был он. — Мидория Изуку, «Весна», — напомнил ему Эйджиро тихо. Точно. «Весна идёт после лета! Забавно!» Изуку как раз сел на стул, но тут же вскочил и, быстро обойдя его, уселся с другой стороны. Кацуки даже язвительно улыбнулся: такая глупая и простая ошибка. Но прозвучали первые звуки его аккордов, и улыбка сошла с его лица. Ноты были мягкие, приятные, звучащие в высоких октавах. Техника была несложная, но, кажется, дело было не в ней: тогда что же так привлекло внимание людей из комиссии, ведь все они отвлеклись от своих ручек и бумаг, смотря только на сцену? Бакуго не понимал. Почему его «Весна» была живой, почему она цвела, как и там, снаружи, вне здания? Почему он чувствовал на своей коже лучи тёплого весеннего солнца, а не этих гребаных люстр? Спина покрылась мурашками: здесь был и лёгкий ветер. Был и одновременно не был. А мелодия шла дальше и дальше. Кацуки посмотрел на того-самого-никчёмного немого парня. Это было невозможно и абсурдно. Ведь его ноты на тихом фортепиано не были молчаливыми. — А он хорошо играет, да? — затаив дыхание, спросил Эйджиро. — Завались. Нет. Это произведение простое по сравнению с другими. И Бакуго точно знал: он не войдёт в дуэт. В комиссии сидели здравые люди. Только почему зал по окончанию выступления зал замер, словно ожидая чего-то? Почему люди не спешили записывать что-то в свои бланки? Это раздражало и вводило Кацуки в полное недоумение. Наконец, зал медленно захлопал. Изуку Мидория закончил своё выступление. — А мне ещё часа два тут сидеть… — лениво протянул Эйджиро. Кацуки быстро поднялся с места и направился к выходу. Ему что-то не давало покоя. — Эй, ты куда? — успел услышать он перед тем, как покинуть зал. Куда — он и сам не знал. Зато точно знал, к кому.