Mute

Тепло и сухо. Ветер приятно обдувает лицо, заползая под шарф и весеннюю куртку. Кацуки всё так же идёт, засунув руки в карманы и чуть сгорбившись; ему уже за тридцать, но старые привычки не изживают себя. Под рукой покоятся цветы. Начало апреля: Кацуки любит это время года. Его лицо едва трогает лёгкая улыбка. — Папа, постой! Ребёнок лет пяти бежит за мужчиной, нелепо спотыкаясь на ходу и путаясь в своих же коротких ножках. Он, наконец, догоняет Кацуки, хватая того за рукав куртки и семеня рядом с ним. — А куда мы идём? Площадка в другой стороне! — тихо, но уверенно бормочет мальчик, силясь обратить на себя внимание отца. Кацуки опускает глаза, перехватывая взгляд блестящих глаз. Они были такие несуразные, и, как ни странно, ярко-зелёные — может, именно поэтому его и назвали так — Изуку. — Деку, не надо приставать! Сейчас мы сходим туда. Иди ко мне! — подзывает к себе мальчика женщина, медленно идущая позади. Она одета в любимую розовую ветровку, а её лицо по-прежнему, как и много лет назад, обрамляют короткие пряди тёмных волос — только теперь сзади красуется ещё и небольшой хвостик. Урарака чуть ускоряет шаг, и мальчик, недоверчиво глядя на отца, всё же отпускает его, немного дуясь на то, что тот его проигнорировал; Изуку не понимает, почему Кацуки идёт молча. Он же не немой! Урарака берёт ребенка за руку и грозит ему пальцем: мол, здесь надо быть потише. — Ты же умный мальчик, Деку, — улыбается Урарака. — Не беспокой папу, хорошо? Бакуго не поворачивается к ней, но она знает, что тот ей безмерно благодарен. За те года, прожитые вместе, они научились понимать друг друга без слов. Это было сложно — но, наверное, им было предначертано судьбой быть вместе — а иначе такое никак не назовёшь. Кацуки усмехается; их союз был крепкий, ведь поженились они по любви. Любви к одному и тому же человеку. Когда родился их ребёнок, когда он открыл свои глаза в первый раз — сразу было решено, какое имя ему дать. Это было так глупо и так иронично, но у их ребёнка были ярко-зелёные глаза; Деку действительно был поразительным. Они не договаривались так называть его, просто это произошло само собой — и как-то незаметно даже для них обоих. Деку был тихим, покладистым, но при этом довольно любопытным ребёнком; он уже с ранних лет пытался заступаться за своих друзей-ребят, пусть и возвращался домой побитым частенько. Кацуки гордился им. Они быстро пришли. Каменные плиты выстроены в ряд; это было очень красивое и живописное место, пусть и печальное; мягкие лучи солнца путались в листве, игриво скользили по камню и бликовали на фотографиях. Кацуки хорошо знает это место. Он зарёкся приходить сюда каждый новый апрель. За прошедшее время изменилось многое. С того злополучного дня Кацуки больше ни разу не сел за фортепиано; теперь оно для него осталось лишь забытым воспоминанием. Когда-то он хотел стать профессионалом? Как же давно это было. Бросив пианино, Кацуки вернулся к учебе в старшей школе, с отличием окончил её и поступил в престижный вуз, выпустившись и оттуда в числе лучших. Кацуки Бакуго стал доктором. Теперь больше никакой глупый пациент — ну, скажем, какой-нибудь Мидория Изуку — не умрёт, так и не сдержав своё обещание. А его жена, Очако, уже давно работает с глухонемыми детьми. Кацуки подходит к одной могильной плите. Он кладет розовые цветы — по цвету так напоминают бесполезную сакуру в период цветения. На небе — ни облачка, и дождь явно не собирается, но Бакуго задумчиво смотрит вверх, затем — на фотографию. Его улыбка совсем не изменилась. Она никогда не меняется, сколько бы лет не прошло, а у Кацуки сердце всё также заходится чаще, когда он её видит в который раз. И кудри его всё такие же — похожие на заросли, и их хочется потрогать, вновь ощутить на пальцах теплое покалывание, и Бакуго протягивает руку. Мягкие. Кацуки хорошо помнит, какие они на ощупь. Так приятно. Он убирает руку с камня. — А он правда умел играть на пианино? — мальчик нахмуренно всматривается в фотографию своей тески. — Да, и хорошо… — Бакуго улыбается. Изуку стоит, не шевелясь, задумавшись. Несколько секунд он ничего не говорит, но затем — робко, с надеждой спрашивает: — А я тоже смогу когда-нибудь… играть, как он? Кацуки треплет мальчика по волосам, чуть сжимая пряди в пальцах. — Конечно. Беги к маме. Глаза Изуку загораются неподдельным, детским восторгом, а затем он надувает щёки от гордости: он собирается стать лучшим пианистом по всей Японии! Папа рассказывал, что мальчик на фотографии играл лучше всех. Маленький Изуку бежит обратно к матери, а Кацуки смотрит на его удаляющуюся фигурку; Урарака берёт его за руку и легко кивает Кацуки. Тот отворачивается. Сейчас Бакуго улыбается; он счастлив? Конечно, да! У него есть всё: заботливая жена, которая всегда рядом с ним; маленький сын, равняющийся на отца; лучший друг, проверенный годами; престижная профессия и карьера, и безграничные возможности для усовершенствования своих навыков. И Кацуки счастлив, правда. Он должен быть счастлив. Должен быть, но… Его глаза всё ещё умеют говорить: они смотрят на него по-доброму, чуть щурясь, а веснушки всё также проступают на приподнятых щеках. Его глаза заменяли им все слова на свете. Изуку Мидория не был немым. Потому что всё это время на самом деле был немым Кацуки: ведь он тогда так и не смог сказать самое главное. Не успел. Но Бакуго обязательно успеет: теперь у него много времени. Кацуки выдыхает медленно. Он поднимает руки. Указывает пальцем на себя, затем — на него. Чёртовы пальцы всё также дрожат; так невовремя. И подносит руку — прямо к сердцу. «Я люблю тебя». Теперь Кацуки Бакуго точно успел. И если бы Изуку сейчас только мог ему ответить… Кацуки уверен: он сказал ему бы точно то же самое. Но это — неважно, ведь если бы он мог услышать вновь его голос хотя бы ещё один раз в своей жизни, Кацуки, не задумываясь, пожелал бы услышать его имя. Не Кацуки — «Каччан». Бакуго пора — он не должен задерживаться здесь дольше, чем нужно. Он появится здесь снова, когда придёт очередная весенняя пора. Кацуки отходит на шаг. Впереди его ждал ещё один апрель. Целый чёртов апрель без Изуку Мидории — он так и остался в той весне, и больше нигде не жил, кроме неё. И это было так нечестно, и если бы Кацуки Бакуго только мог — он бы променял все месяцы в году на один: чтобы только прожить тот апрель ещё один раз.