Mute

До выступления оставался день. А если по правде — немного вечера, долгая ночь и одно утро — а затем то, чего Кацуки так сильно желал, сбудется. Но было одно маленькое «но»: с каждым новым днём апреля Кацуки ждал этого всё меньше и меньше, а к концу месяца цель и вовсе отпала, как что-то ненужное, мешающее, и… пугающее. Бакуго страшился не самого выступления, а того, что будет после него, потому что он был уверен, что всё уже не будет так, как раньше. За окном спускались на город сумерки, и лепестки сакуры окрашивались в тёмно-розовый, серели и смешивались с окружающей действительностью, как что-то посредственное и незаметное. Кацуки отвернулся к своим нотам. Он выучил всё произведение от начала до конца, выполировал свою партию до блеска, до идеальной синхронности сыгрался со своим новым напарником-пианистом, и теперь ему оставалось лишь собираться с силами и настраиваться на час икс. Но Бакуго совершенно не думал о нём, и мысли его были далеки от запланированного события, ведь вместо этого парень скучающе вертел в руке свой телефон и ждал чего-то томительно: и сам не был уверен, чего. Впрочем, иногда он поглядывал на часы на экране, и если, наверное, там еще и секунды отображались, он бы и их считал; просто Кацуки знал, какой в больнице у Изуку был режим и когда парень точно пожелает ему своё уже вошедшее в привычку «спокойной ночи». И, наверное, глупо было это, да Бакуго никак не мог перестать реагировать на любое уведомление слишком бурно, а ещё он думал: может быть, Деку ему ещё и удачи пожелает, раз завтра у них выступление, на котором тот больше не сможет исполнить свою партию. Бакуго лениво играл одной левой на фортепиано, скользя по родным клавишам пальцами и не вслушиваясь в мелодию: его действия — механические, заевшие, словно ненавязчивая пластинка на фоне. Где-то за дверью Мицуки, мать Кацуки, «надоедливая старуха» — по излюбленному выражению сына, отчитывала за оплошность какую-то своего мужа, и ругань её слышна была на весь дом. Раньше, возможно, Кацуки бы вышел из своей комнаты и тоже начал бы орать, чтобы все заткнулись, ибо он репетирует и вообще — нельзя было отвлекать «профессионального пианиста» от своей игры и мешать его усердному труду на пути становления лучшим из лучших. Сейчас Бакуго выходить и препираться с матерью совсем не хотел, да он и играл «на отвали» даже по своей собственной оценке, но ничего из этого его не колыхало. Наконец, телефон запиликал ещё раз; пальцы Бакуго застыли на пару секунд, и парень разблокировал телефон. Чёртов грёбанный Деку: Сегодня звёзды такие яркие, Каччан. Кацуки нахмурился. Не совсем то, что он ожидал… Точнее, совсем не то. Бакуго даже приподнялся с сиденья и встал из-за инструмента, напряжённо перечитывая одно-единственное предложение. Он подошёл ближе к окну и посмотрел на небо: тёмное, с совсем бледными звёздами — никак не яркими. Я: Их почти не видно, идиот. Кацуки поколебался, прежде чем набрать следующее сообщение. Я: Ты почему не спишь?! Вместо: Тебе тоже не спится? Ответа долго не последовало. Кацуки начинал злиться: и по истечении десяти, и пятнадцати Мидория ничего не ответил — хотя раньше всегда отвечал почти мгновенно. Бакуго уже нервно расхаживал по комнате. И это сообщение, и мысли его что-то будто потревожили в нём сильно, и Кацуки никак не мог успокоиться и сесть, и думал он о том, что ему нужно срочно что-то сделать: в последнюю ночь Кацуки упускает нечто важное. Бакуго хотел быть уверенным: после выступления у него ещё будет шанс. Обязательно будет. Кацуки разблокировал телефон, но не напечатал сообщение. Вместо этого Бакуго нажал на кнопку вызова. Первый звонок за всё время — за весь апрель. Его порыв был настолько сумбурным, что Бакуго даже не знал, отчего он будет взволнован больше: от того, что Деку возьмёт трубку — или, наоборот, не возьмёт. А ещё хуже — проигнорирует. Но длинные гудки кончились. Изуку ответил — без слов — на звонок. Кацуки сжал изо всей силы телефон в руке: зачем он позвонил ему, чёрт возьми? Сказать про звёзды? Как глупо и бессмысленно! Или… Он отчаянно нуждался в одном. На другом конце провода Кацуки будто бы слышал мерное дыхание собеседника, и он чуть ли не ощущал его на своей коже, потому что его иллюзорная теплота грела его по-настоящему: его уши, его лицо — горело всё. Бакуго выкрикнул, не думая о том, что его могут услышать домочадцы, да совершенно не думая ни о чём, кроме ритма своего сердца — почему, чёрт возьми, так громко?: — Обещай, что мы сыграем вместе ещё раз, когда ты выйдешь из этой дерьмовой больницы! Мы сыграем вместе до конца! Обещай мне, Деку! Если бы только Изуку мог ответить ему, Кацуки бы точно услышал: «Обещаю, Каччан!». Разве не так? Бакуго выдохнул. Изуку не клал трубку. Молчание угнетало, только сейчас оно казалось ужасно лишним, но Кацуки не бесился из-за неполноценности Деку — вместо этого он резко первым сбросил вызов и откинул телефон в сторону. Изуку может ему ответить. Только не словами — и Кацуки хотел увидеть его ответ. Прямо сейчас — потому что иначе будет поздно. Бакуго выбежал за дверь комнаты. — Ты это куда намылился? — возмущённо заропотала Мицуки, замахиваясь на сына рукой, но Кацуки быстро увернулся из-под ее хватки и, быстро обув ботинки, выбежал из дома. Мицуки орала ему что-то вдогонку, но Кацуки уже не вслушивался; он бежал по холодным улицам в ту самую больницу, где был Деку. Ветер бил прямо по лицу, но Кацуки только морщился; и было ему не до курток и пальто — сейчас апрельская прохлада его не волновала. Парень бежал долго, так долго, что время сократилось до одной секунды, и на улице стало только темнее и пустыннее, и Бакуго впопыхах достиг больницы. На охране никого не было: Кацуки удалось проскользнуть внутрь незамеченным, но это было ему только на руку. Он быстро бежал по лестницам вверх: Кацуки выучил наизусть маршрут до его палаты. Дверь была незаперта. Кацуки положил руку на ручку. А если Изуку уже спит, и к нему так поздно приходить было верхом безрассудства? Так оно и было, по сути — но если дверь была приоткрытой, значит, Изуку его ждал. И Бакуго надавил на пальцы сильнее, входя внутрь. Все внутренности похолодели, будто бы ветер только сейчас добрался до его сердца. Изуку стоял прямо перед ним. Спиной. На краю балкона, в шаге от ужасающих последствий. Какого чёрта? Что он творит? Это же… Это же не то, о чём подумал Кацуки в первую очередь? Грёбанный Деку! Его идиотизм поражал настолько, что конечности Кацуки на несколько бесконечных секунд онемели. Подол больничного халата Изуку подрагивал, подхваченный дуновениями ветра — он трепетал белую ткань, ослепительно-ярко выделяющуюся на ночном небе. Кудри его волос тоже слегка колыхались, но Бакуго они больше не гипнотизировали, как раньше. Они заставляли заходиться его сердце в бешеном темпе из-за страха. Такого сильного — Кацуки ещё ни разу не чувствовал подобного раздирающего ужаса. — Деку… — прошептал он чуть слышно, не соображая, и на губах его имя отпечаталось так щемяще-болезненно; но потом Бакуго заорал громче: — Деку! Изуку обернулся. Он недоуменно приоткрыл рот, но парень не выглядел чересчур удивлённым или типа того: скорее, Мидория и правда каким-то образом чувствовал, что Кацуки придёт к нему — посреди ночи, ворвавшись в пустую палату, где лишь один парень стоял на тонкой грани, балансируя на своей же глупости и идиотизме — так считал Бакуго. Кацуки смотрел на него во все глаза, так и не сделав шага навстречу, а Мидория приподнял уголки губ в милой улыбке; его излюбленное выражение лица. Его щёки приподнялись, и в глазах будто бы искры блестели, заменяя все звёзды на ночном небе позади него; сейчас для Кацуки на этом чёртовом тёмном полотне выделялась лишь одна дурацкая звезда. И она прикрыла глаза и подняла руки вверх, скрепляя прямо перед собой мизинцы. Обещание. Бакуго выучил этот жест, будь он проклят; и Кацуки, наконец, получил своё обещание. Изуку обещал ему сыграть с ним вместе. Бакуго смотрел на его тонкие пальцы, представляя, что совсем скоро они будут переплетены вместе с его в их мелодии на чёрно-белых клавишах. Кацуки чуть подался вперёд. Пальцы Изуку не расцепились, но его фигура стремительно стала покачиваться к низу. Бакуго взглянул на лицо Деку: его прошил страх. Эта эмоция объединила их сейчас, и зрачки Бакуго сузились, наблюдая, наверное, самый отвратительный кошмар его жизни воочию. Чёртов Деку сейчас свалится и полетит прямиком вниз, прямо так, со своим обещанием — исчезая от Кацуки. Бакуго сорвался и побежал к нему. Ноги двигались сами, они летели, но Кацуки чувствовал, что двигается слишком медленно, и он просто-напросто не успеет. Изуку расцепил своё обещание и пытался удержать равновесие, махая руками, но из-за его неуклюжести получалось плохо. Неважно — Кацуки обязательно его схватит! О чём думал этот Деку, забираясь прямо на край балкона? Кацуки догнал его и ухватился прямо за рукав больничного халата. Бакуго крепко сжал пальцы. Ухватился же? В руке он ничего не чувствовал. Здесь не было высоко. Всего-то тройка-четверка этажей — и опасность не такая уж и высокая, но они были решающими, и Кацуки с ужасом наблюдал свою фатальную ошибку. На тёмном небе сегодня звёзды и правда сияли слишком ярко. Если встать на самый край, можно было дотянуться до них, и чем ближе — тем ярче они светили с ночного небосклона. Какая бредовая мысль. Деку и правда был поразительным… Идиотом. Через несколько минут должны были подоспеть врачи.

***

Урарака сказала, что с ним всё будет хорошо. Что, дескать, ничего ужасного — ну, подумаешь, просто в коме полежит — с кем не бывает? Кацуки швырнул телефон на кровать и прикрыл глаза. Утро перед выступлением у Бакуго явно не задалось. Прошлой ночью Мицуки спешно забрала Кацуки домой, и тот так и не узнал о состоянии Мидории, а после коротких часов сна во время рассвета ему было дико страшно узнавать что-либо, и так получилось, что Очако сама позвонила Бакуго. Кацуки даже был ей благодарен, только свою благодарность вслух не выразил, но не потому, что был немой; это просто был Кацуки и от него подобного никогда не дождёшься. Бакуго всё прокручивал в голове ту ночь. Бесподобное представление — с каждым новым повтором в мыслях всё хуже и хуже, и Кацуки не мог никак отвлечься. Но Изуку, в конце концов, обещал ему; а значит, с ним точно должно быть всё хорошо. И пока он побудет в отключке, Кацуки обязан постараться на этом выступлении, чтобы показать, что все те дни репетиций вместе с Изуку прошли не зря. И всё же Деку был редкостным глупцом; неужели, чтобы звезды сияли ярче, нужно было подниматься к самым небесам? Кацуки открыл глаза. Но тогда… В тот момент они и правда были слишком яркими. Бакуго позвонил Киришиме, чтобы поторопить его: совсем скоро они должны были встретиться у станции. Тошинори должен был заранее приехать на место проведения конкурса, поэтому парни добирались вдвоём. Бакуго в последний раз провёл пальцами по клавишам, извлекая случайную мелодию. Он не прислушивался к нотам. Кацуки прикрыл крышку фортепиано. Этот день настал. Самый конец апреля. Бакуго захватил сумку и вышел из дома, и Мицуки сказала ему довольно неплохое и подбадривающее напутствие, выжимая из себя всю свою материнскую любовь. Кацуки легко кивнул и даже — еле слышно — поблагодарил её. Наверное, он уже не помнил, когда в последний раз произносил ей слова благодарности. Мицуки удивилась, приоткрыв рот, а затем — усмехнулась чему-то и прикрыла дверь. Кацуки дошёл до станции, встретил Эйджиро — тот накинулся на него с радостными дружескими объятиями, и Бакуго тоже похлопал его по спине в ответ. Киришима широко улыбнулся. — А весна в этом году выдалась и правда очень тёплая! Кацуки улыбнулся на край губ. — Возможно, — уклончиво ответил он и отвернул голову, наблюдая за цепочкой вагонов, быстро-быстро мелькавших перед глазами. Они зашли в вагон, усаживаясь на места, Киришима сел к проходу, Кацуки — к окну. Он сразу же уставился в него; скорее, задумчиво рассматривая само стекло, а не вид за ним. Наверное, его мастерство улучшилось за прошедший месяц? Бакуго… Раньше он представлял, как будет упиваться своим триумфом перед выступлением, как будет с удовольствием подводить итоги проделанной работы, и думать: на этом конкурсе его обязательно заметят личности поважнее, и тогда-то он может по праву считаться лучшим. Бакуго вздохнул. Сейчас ему было всё равно? Нет, конечно! Он по прежнему хотел… Кацуки повернулся к Эйджиро, который читал какую-то бумагу. Вот на его месте Изуку, напряженно крутивший в руках бумажку, черкая в ней что-то, стирая, снова — выводя слова. Он поднимает на него взгляд и снова отводит; он не знал, что Кацуки наблюдал за ним. Мидория выдыхает, пытаясь угомонить сердце и унять дрожь в руках. Он нерешительно поднимает бумагу вверх, прикрывая ей своё лицо, отводя пристыженно взгляд — но затем снова поднимая с небывалой решительностью. И там написано… Бакуго замирает. — Бакуго? Киришима с усмешкой водит у него рукой перед носом. — Чего? — буркнул Кацуки, потирая глаза. — Я спросил, ты пить брать будешь? — повторил Киришима вопрос. Кацуки отказался и отмахнулся, вновь отворачиваясь к окну. Показалось? Чёртовы наваждения. Мидория сейчас в больнице. Глупо думать о нём перед самим выступлением. Но на бумажке было написано его обещание; Кацуки действительно хотел выступить. Чтобы после этого сыграть ещё раз — и ещё, ещё… У них впереди так много месяцев. Спустя некоторое время, которое тянулось слишком медленно, Кацуки и Эйджиро вышли из вагона, направляясь к консерватории. — И снова мы идём вместе, как и месяц назад, — заметил Киришима, закидывая руки за голову. — Кто бы мог подумать? Бакуго неопределённо пожал плечами, а затем — засунул руки в карманы, и они с Киришимой в молчании дошли до огромного здания. Внутри снова было шумно. Вновь толпы взбудораженных юных пианистов и их наставников, людей, приехавших их поддержать; вновь люди в строгих костюмах и открытых платьях; вновь свет огромных люстр режет глаза так, что наверх лишний раз взглянуть просто невозможно. Кацуки хорошо помнил. Всё это. Там, где-то у лестницы… Месяц назад, в музыкальной академии, висели списки участников. — Тошинори-сенсей сказал, что мы выступаем в самом конце. Киришима сказал это как-то невесело: а ему — вновь ждать очереди так долго. Кацуки подошёл к огромному зеркалу и поправил свой пиджак. В отражении он смотрел на свои пальцы, потом перевёл взгляд с отражения на реальность — и всматривался, думая, что, может, ему стоило порепетировать перед выступлением и опробовать инструмент. Кто-то резко толкнул его в бок. …Глаза разуй и смотри, куда прёшь! Он оторвался от своего пиджака и застыл, не поднимая взгляда на отражение. Пальцы слегка подрагивали. Ужасно — непозволительно перед скорой игрой. …Тебя извиняться в детстве не учили? Бакуго повернул голову. Огромные пугливые глаза уставились на него. Пианистка поспешно отпрыгнула. …Значит, ты смеешь молчать? Воды в рот набрал? Извинись! — Ой, простите! — залепетала поспешно девушка, закрепляя свой пучок на голове заколками. — Мне срочно нужно зеркало. — Конечно. Бакуго с безразличием посмотрел на неё и отошёл на пару шагов, а затем резко развернулся и направился к Эйджиро, который уже успел завести беседу с каким-то странным парнем-блондином, у которого на чёлке красовалась кривая молния. Пианист выглядел глуповато с наспех завязанным галстуком и незаправленной рубашкой, а девушка рядом с ним сердито поджала губы, поправляя наушник. Киришима уже успел найти себе новых знакомых — и снова выбрал придурковатую компанию. Кацуки сощурился презрительно. Нет, Эйджиро всё-таки ни капельки не изменился. А он? О чём он думает только, чёрт возьми? — Бакуго! — Эйджиро притянул парня к себе одним быстрым движением. — А это мой напарник! Он настоящий виртуоз! — Приятно познакомиться, — улыбнулся блондин, шутливо выдергивая наушник у девушки рядом, и та отчаянно запротестовала, возмущенно хлопнув того по голове. — Я Каминари Денки, а это… …А я встретился с Мидорией и его подругой. Её, кстати, Ураракой зовут, а ещё она… — …Прекрасная пианистка! — Денки таки отдал девушке её провод, и та, наконец, перестала брыкаться. — Придурок, — тихо, но довольно пробормотала девушка, затыкая одно ухо и с интересом осматривая ещё одного подошедшего парня. Кацуки крепко сжал пиджак Киришимы и буркнул: — Пойдём отсюда. Нам нужно отрепетировать перед выступлением. — Что? — Эйджиро усмехнулся. — Чувак, ты удивляешь меня. Разве у нас не всё идеально? — Разве не ты должен был предложить мне это? — Кацуки быстро закрыл рот, сцепляя зубы чуть ли не до скрежета. Вопрос вылетел сам собой. Киришима ответил не сразу — помолчал несколько секунд. — Ты прав, — пожал плечами парень и бросил неуверенный взгляд в сторону ребят. — Ну, ещё увидимся! Удачи вам! — он показал им большой палец вверх. Денки помахал ему, сам нагло поднимая руку напарницы, чтобы и за неё помахать двум парням, но девушке подобное своеволие явно пришлось не по нраву, а потому она чуть ли не накинулась на Каминари. Эйджиро посмеялся и угнался за Кацуки, который успел уйти твёрдым шагом вперёд. Эйджиро не поравнялся с ним, с ухмылкой уставившись на его спину. Он замедлил шаг. …Пусти меня, чёрт возьми! Я и сам не хочу оставаться с ними дольше! Неужели Киришима ошибался, говоря, что Кацуки был неисправим? — Чего ты там застыл? — рыкнул Кацуки, заметив, что Эйджиро отстаёт. — Ничего, — беззаботно ответил Киришима. — Уже иду! Они вместе зашли в один из кабинетов, где можно было разыграться перед предстоящим выступлением. Вскоре к ним подошёл и Тошинори, желая напоследок хорошей игры, хваля за проделанную работу и благодаря Эйджиро за понимание: ему было очень сложно выучить произведение за такое короткое время и при этом успеть сработаться с Кацуки. — Вы уже победили. Для меня, по крайней мере, — Тошинори многозначительно посмотрел на Бакуго. — Расслабьтесь и… получайте удовольствие, юные пианисты. Впереди у вас ещё так много шансов. Кацуки бы очень сильно хотел надеяться на это. Выступления начались. Дуэты были потрясающими, превосходными, и здесь был совершенно другой уровень; для Кацуки здесь собрались «настоящие соперники». Их произведения поражали своей сложностью исполнения, их техника — проработана до мелочей, их пальцы — буквально слились с инструментами воедино и бегло танцевали по клавишам. И ноги их тоже работали — исправно брали педали, и на лицах пианистов иногда блуждала лёгкая улыбка: они, наконец, достигли того, чего так долго желали. Скоро должна была подойти их с Киришимой очередь; Кацуки заёрзал на сиденье. А Кацуки-то? Достиг ли Кацуки того, чего желал? — Нам пора, — Эйджиро толкнул друга в плечо, и они, поднимаясь, вместе направились на выход из зала. Кацуки зашёл вслед за Эйджиро в комнату, которая вела к кулисам. Зал в этот раз был намного больше, и зрителей — тоже. Сейчас всё было намного серьёзнее. Кацуки прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Ему надо было настраиваться на предстоящий выход. — Удачи, Бакуго, — пожелал Киришима. Тогда — месяц назад — ему никакая удача была не нужна. Кацуки приоткрыл рот, чтобы пожелать другу то же самое, но внезапно раздался звонок телефона. Аппарат настойчиво вибрировал в кармане, и Бакуго взял в руки телефон. Звонила Урарака. Как же она невовремя! Чёрт, она же знала, что они сейчас выступают! Если бы Бакуго не выключил телефон, и она позвонила минутами позже… Он взял трубку. — К-кацуки… Я… Прости, я подумала, что д-должна была позвонить тебе… — голос Очако срывался. Бакуго сжал в руках телефон. Ему казалось — или девушка вот-вот расплачется? Ее вздохи были короткими и шумными. — Деку… Ему стало хуже. Доктора, они… Они говорят ужасное… Кацуки, я не могу этого вынести, я так волнуюсь, я!.. Кацуки резко оборвал звонок. — Это Урарака? — спросил Киришима. — Я слышал её голос. Что-то случило… Эй, Бакуго, постой! Кацуки вышел. Но не к сцене — он стремительно покинул комнату через другой вход. — Нам же сейчас выходить! — сокрушался Киришима. Он бросил взгляд на телефон, который Кацуки оставил на столе, забыв; звонила и правда Очако. Эйджиро заблокировал экран. Через минуту объявили их выход. На сцене никто так и не появился. Киришима вздохнул; он надеялся, что Кацуки сделал правильный выбор. Сейчас он был так очевиден: ведь Кацуки достиг, чего желал. Бакуго, не замечая никого и ничего вокруг, вылетел пулей из консерватории и помчался к станции. И в голове билось одно: успеть, успеть, лишь бы успеть, чёрт возьми! Изуку обещал ему! Кацуки сел в первый вагон, еле протиснувшись в закрывающиеся двери. Он ничего не помнил. За окном ничего не было видно. Люди рядом говорили что-то несвязное; под кожей так сильно горело, что никакой ветер не смог бы остудить его. Секунды тянулись часами — но Кацуки успеет. Ему так нужно было успеть — апрель ещё не закончился, не закончился ведь… Деку! Кацуки добежал до больницы, не соображая ничего; для него больше не существовало никакого чёртового фортепиано, выступлений, клавиш, нот, техники, репетиций — ничего. И апрель — и даже апрель больше ничего не значил, ведь на улицах было слишком тепло, по-майски отвратительно; и небо было такое спокойное и ясное — без единого облачка. Лужи высохли. Сакура, к её бесполезности, всё ещё цвела. Бакуго забежал в больницу. Он успел! Он увидел Урараку — девушка совсем рядом с ним — почему она хватает его за руки и трясётся? Её лицо искривлённое. Она прижимается к парню, и Кацуки чувствует, как сильно она дрожит. И всё понятно без слов, и больше они не нужны, потому что теперь Кацуки впервые не хочет их слышать. Горло больно сдавило. «Ты не успел, Каччан». Но Изуку обещал ему! Он ведь дал обещание… Он обещал! Обещал… Изуку. Изуку. Изуку. Деку. Неважно, что оно не было сказано вслух. Теперь оно больше ничего не значит. И это была твоя апрельская ложь, Твоя чёртова грёбанная апрельская ложь… «Давай постараемся, как следует! Я думаю, мы вместе будем отличным дуэтом!» В глотке так невыносимо больно, и на лице проступает вымученная улыбка. Я бы так хотел сыграть с тобой ещё один раз. …Деку.