Уроды и гандоны

Время — 21:49. Сорвал обои под подоконником — ебать ремонт устроил. Теперь лежит грузом двести на своем покрывале заблеванном довольный до пизды. В квартире — мусорка, и придет время — на мусор этот мусора слетятся, Слава псиным чутьем знает. — Опять? Кирилл не поднимается, даже позу не меняет, только голову плечами закрывает — у него такой тон вызывает ассоциации только с пиздиловкой ногами, тут привычка, не было бы её — Карелину бы пришлось идти и проверять пульс. — Опять, Кирилл? Он, конечно, видит, конечно опять, по новому кругу, по истоптанной дорожке, заново, Кирилл же — а Кириллка слушает да ест кружочки-грибочки-химию. На ус мотает только ваточку, чтобы раствор отбить. Славе очень хочется встать на четвереньки и завыть. Обрасти шкурой и погонами, разрешить себе не то, что Кирилла в диспансер сложить — хотя бы наорать на него, суку такую, почему не ценит, почему опять начинает, почему, почему, по чему опять загнался, по чему. Хочется до чесотки в районе трахеи — хочется, да не может. Поэтому — подоткнуть плед. Поэтому — убрать очередной кусок обоев. Поэтому — присесть на корты перед диваном прогнутым и долго-долго по загривку чесать. Пока руку не перехватят пальцы трясущиеся.

***

— Давай, что такое? — Жрет, Славик. Жрет изнутри. — Кто жрет? — Ложечкой все до дна выскабливает. — Кто выскабливает? — Слизывает, чтобы ничего не осталось, ни капельки. — Кто слизывает? — Выедает, выедает, выедает до конца. — Кто выедает? — Я, Слава. Я сам себя. Докатились. Опять пиздопляска с самого начала пошла. Время — 22:03.

***

Ладно, ладно, Кирилл хотя бы встал, а это хорошо, это хорошо очень, прогресс практически колоссальный. — Давай ты поешь? Овсянкин лицо прячет в ладонях, воет протяжно, маску поднимает и из уголков глаз песчинки выковыривает. — Давай ты поешь? Овсянкин назад маску натягивает, кутается в плед, раскачивается из стороны в сторону, вертит головой, щурится — на Славу снизу вверх смотрит. — Давай ты поешь? Карелин мельком на настенные часы взгляд бросает, но это гиблая идея, время у Кирилла на квартире идёт иначе, и тут либо по дорожкам и по солнцу, либо по своим, электронным. Слава пытается ещё раз глянуть, теперь на руку, но всё — вас заметили, — Кирилл пальцы обвивает вокруг запястья, в глаза ему пытается заглянуть преданно, а сам давит и сжимает, сжимает и давит, и Карелин отлично понимает, что этот гад делает, но сопротивляться нет больше сил и желания. Чем бы дитя не тешилось. — Сделаешь мне оладья? Кирилл их ненавидит, люто и яростно эти маленькие и пышные блинчики, у Славы они никогда не получаются, во-первых потому что он готовить почти не умеет, во-вторых потому что они всегда у него подгорают, у Овсянкина наверняка в холодильнике только масло селёдочное и выдохшаяся банка пива, а яиц так вообще только четыре на всю квартиру, но. Но Слава смотрит внимательно на оранжевые щёчки маски и вдумчиво кивает. Оставляет Кирилла «вставать пока» с кровати и уходит на кухню, к пакету с продуктами притащенными. Время — 13:67. Часы в мусорку летят.

***

В кухню не приходит — заплывает. Стучит зубами у уха. Как слон в посудной лавке — первым делом стул роняет с грохотом и шумом. Не поднимает — к холодильнику курсирует. Достает шоколадку из морозилки. Эта та, о которой на кумарах молил в три часа ночи. Откусывает кусочек. Жуёт, жуёт, жуёт, на Славу медленно начинает оборачиваться. Такое никогда ничем хорошим не заканчивалось. — Слава. Слава, у меня зубы крошатся, Слава. Блядь, ну конечно, конечно они от амфетамина крошится будут, ебучий наркоман. Выплевывает в раковину месиво, а там — вперемешку действительно кровь. — Слава, я умираю, Слава, я сейчас точно умру. Нихуя заявления, два паникера на маленькой кухне — слишком много, и Карелин уже хочет звонить Замаю — Замай-то точно что-нибудь придумает, — пока в глаза упаковка розовая не бросается. — Это джем, прослойка клубничная. — Это кровь. Спорят до последнего, пока Слава не берет — да ладно, все свои, он и не такое в рот принимал от Кирилла, — и кусок изжеванный не пробует. — И хули ты? Джем. Кирилл смеётся натянуто, извиняется скомкано, потом ладонь Славы ловит и шоколад с пальца указательного слизывает — и это первый жест заботы, который Карелин за последние две недели получает от кучи прогнившей листвы. С этого размазывает и уносит, язык у Кирилла сухой, слюны нет совсем. — Я сейчас вернусь. Больно очень. — Иди. Но еду насильно в себя засунешь. — Как скажешь. Овсянкин уходит за зиплоком альфы. Время — вторая дорожка с прихода Славы.