Сохнет трава

      я забыл те слова, заковал их в златой заре, что любовь, когда тьма выползает из плена рта и дымится кипящим смрадом в тугой земле, разделяет рассудок и множит его на два?       Я врываюсь в лес — часовню с мрачными арками из ильмов и диких кустарников, со скрытым тучами небом вместо цветных звенящих витражей и единственным демоном вместо толпы прихожан. Стремясь отвернуться от неподъёмных мыслей о безвозвратности моего прошлого и хтоническом ужасе настоящего, я с усилием обращаюсь к природе в надежде на минимальное успокоение или даже колыбельную.       Я привык существовать местью и не считаю возможными никакие другие исходы и продолжения. Себастьян тоже не знал, что он всё потеряет, но при этой мысли я испытываю злую радость вперемешку с тупым сожалением и тут же отмахиваюсь от тонкой крючковатой ветки, хлестнувшей меня по левому глазу.       Лес не принимает меня. Сносивший слабые деревья в начале пути, через несколько минут я уже почти с боем прорываюсь через хлёсткие колючие ветви терновника, ускоряюсь и беспорядочно размахиваю руками, освобождая себе путь и оставляя след из светлых и нежных древесных разломов. Раньше я бы уже давно выбился из сил и пожалел бы о решении пройтись, но сейчас физическая усталость от нагрузки не беспокоит меня, и скоро я бегу, давлю цветы солнечно-жёлтой руты, из-за чего кожа ботинок покрывается цветными штрихами лепестков и впитывает их чистые, омерзительно сладкие запахи.       В хаосе я не понимаю, кто здесь ведущий, а кто — ведомый.       Меж тем дождь расходится. Его шум иногда вспарывается, как тонкими кинжалами, голосами птиц. Яслышуихневероятноблизко, бегу ещё быстрее и всё равно не могу убежать. Деревья сменяют друг друга с ужасающей скоростью, постепенно становясь выше и старше, образуя своими одряхлевшими телами подобие коридора, в конце которого… Да нет у него конца.       Пробегая мимо узловатого монструозного ильма, я цепляюсь ногой за выступающий из земли корень и скатываюсь к подножию другого дерева, покрываюсь влажной землёй и отбиваю ноги и руки. Боли нет, только тонким слоем сдирается кожа. Будто не моя. Будто я вижу себя со стороны и никак не отведу взгляд.       От унижения, злости и позора хочется выть. Вместо этого я выдыхаю сквозь зубы и опускаю голову, лицом прижимаюсь к пахнущей свежестью и лекарством траве. Комья солёной земли лезут в глаза и нос, забиваются в зубы, когда я открываю рот, чтобы дышать. Земля не имеет своего запаха, только запах живущих в ней насекомых — прелый и паточно-сладковатый, — и запах трав и деревьев. Корни ильмов ползут вдоль поверхности почвы, извиваются чуть выше корни колючих кустарников, и крепко всаживаются в землю тонкие, как нити, корни горечавки. Где-то в небе сотрясаются от редкого грома грозовые тучи. Будто возносясь к ним, я касаюсь их мягкого края и затрагиваю узкий хвост молнии, и когда она летит к земле, я больше не могу молчать и вместо выдоха всё-таки кричу в мокрую траву.       Каждую секунду чувствовать, как живёт и дышит всё сущее, созданное богом или появившееся из пустынной космической синевы, ощущать потаённое тепло сердец летящих на юг птиц и слышать, как воздух просачивается меж их перьев, как перья падают и теряются среди диких лесов…       Это невыносимо — эти силы и дикий, сорвавшийся с цепей мир.       Какое-то время лежу без движения, будто это поможет мне сделать нас с миром взаимно невидимыми друг для друга. Постепенно пропитываясь дождём, я не знаю, сколько проходит времени — секунды или часы.       Вокруг темно. Я же вижу всё, как днём, и лишь знаю, кожей чувствую отсутствие света. Темнота, лишившись возможности влиять на моё зрение, находит иной способ извергнуться в мир и воплощается материально — сгущает воздух и тяжело стелется у самой земли, и ноги будто вязнут в ней. С трудом садясь и ощущая, как липнет к коже пропитанная грязью одежда, я жду очередного насмешливого удара хлыстом по слуху и обонянию, но ничего не происходит. Лес тих.       — Я Сиэль Фантомхайв, — говорю я. Голос позорно дрожит, но я не поддаюсь трепету. — Наследник рода Фантомхайвов. Мою семью убили. Я думал, что тоже умру, но потом пришёл демон, и я решил отомстить за моих родных.       Что-то дёргается совсем рядом со мной. Тень. Моя. Чёрная и уродливая.       — А теперь и я — демон.       И веду беседу сам с собой в неизвестном лесу.       Решаюсь подняться, придерживаясь за ближайшее дерево: пусть хотя бы оно определяет мою границу. Меня самого же съедает пустота, будто я скормил себя иссохшему дереву, а останки поднялись и теперь тащатся мимо ольхи, задевая её вытянутой рукой.       Застывшую тьму нарушает белый силуэт — как прореха на жилете, сквозь которую ехидным светлым видна рубашка. Но я вижу женщину, и её лицо, хотя и молодое, почти лишено цвета, только губы и щёки оттенены серо-фиолетовым, мёртвым, будто она растёрла по коже сухой цветок из гербария. В её серых волосах запутались листья, а стальной гребень с жёлтыми камнями, едва удерживающий волосы, скалится зубьями. Для столь промозглой ночи она одета слишком легко — в тонкое серое платье до самой земли, как будто сбежала прочь с собственной портретной фотографии.       Она смотрит на меня неотрывно — её глаза зелены, как молодая трава, вышвырнутая весной в апрель. Я же привык видеть подобных этой женщине в костюмах, очках и с оружием, аналогов которому пока не существует в мире людей.       — Зачем ты здесь? — спрашиваю, стягивая в голос всю твёрдость и насмешку. Это должно выглядеть нелепо. Но лучше она, чем извращенец Сатклифф.       Женщина молчит, оставаясь неподвижной — подобно занесённой листвой статуе у могильной плиты. Возможно, моя новая природа играет со мной, и я делаю ошибку, принимая неживое за живое, смешивая то, что исконно должно существовать отдельно.       — Я видела вас в Игнес Фатви, — её голос вырывает меня из зыбкой неуверенности. Живая. — Тебя и того мужчину. Незадолго до того, как ты ушёл в лес.       Смутная тревога и одновременно проблеск надежды на избавление заставляют меня вздрогнуть против моей воли. Кажется, что всё моё тело перманентно распадается на атомы и одномоментно собирается вновь — уже немного иным.       — И что тебе нужно?       — Демоны — редкие гости в этой местности. Никто и не помнит, чтобы сюда когда-то захаживал демон. Я… обеспокоена.       — В лесу ромашка есть. Завари. Может, отпустит.       — Сначала я решила, что тот мужчина — твой хозяин. Но его душа… — Молчу, не давая ей возможности зацепиться за мои слова. — Её нет. У него нет души, — она явно обескуражена даже сейчас. — Но он… по человеческим представлениям о жизни… жив.       — Быть живым в вашем захолустье считается преступлением?— добавляю голосу язвительного холода, не выдавая встрепенувшееся опасение. — Для жнеца ты слишком активно вмешиваешься в земную жизнь. Это выходит за рамки твоей компетенции.       — Ты — демон, и я не могу оставить тебя без внимания, — именно поэтому она упражняется со мной в красноречии на своём отвратительном диалекте, который будто нашли на дне прогнившей бочки с виски. — Демоны уничтожают души.       «Уничтожают». Значит ли это то же самое, что «поглощают»?       — Души могут сгинуть насовсем и без моего участия. Например, сгореть, — это может звучать угрожающе, учитывая инфернальную связь демонов с огнём. К тому же, ирландские несущие смерть ведут себя иначе английских, по-другому выглядят и, кажется, иначе относятся к вверенной им земле…       — Огонь сознания не имеет, — она останавливается, напоминая картинку из детской книги, банши — предвестницей смерти из тёмных легенд. — Не со всяким огнём можно договориться. А с такими, как ты… Ты не станешь безумствовать, а я не побеспокою тебя и… того человека.       — Одолжение. Почему?       — Подобные противостояния никогда не кончаются бескровно. А лишней крови я не хочу.       — Что входит в понимание «лишней»? Некоторая кровь так и напрашивается, чтобы её пролили.       — Не напрашивается, — отрезает она. — Я не охотник на демонов.       — А если я разгуляюсь? Будешь наблюдать, как я бросаю тебя на произвол загробной безработицы, и нюхать ромашки?       — Но моя коса смерти может нанести тебе непоправимый урон. Или причинить много боли, — она вздыхает и отступает на шаг.       Я внутри самого себя сдерживаюсь, чтобы не спустить на неё с цепей часть своей силы и тьмы — и одновременно будто нет никаких цепей, всё и так сорвалось, оставив лишь поломанные звенья.       Кажется, внутренний распад отражается на моём внешнем виде: жнец смотрит на меня с непониманием и уходит по земле, по-человечески, едва цепляясь за увядающие цветы подолом платья. Провожаю её взглядом.       — Не стану безумствовать, — повторяю я и направляюсь к деревне. Возможно, именно безумие принесёт мне свободу.       Воображение играет со мной, дразня картинами того, как можно использовать гребень в качестве оружия, и как лишившийся сил Себастьян справился бы с этим или же не справился бы, но я развеиваю собственные фантазии, прокладывая дорогу сквозь заросли в сторону деревни. Лес вновь полон всего — осязаем даже воздух, который становится влажнее и тяжелее ближе к деревне и озеру, наполняется запахами картофеля и сладкого тёплого торфа.       На подходе к деревне останавливаюсь. Вчерашний визит сюда был кошмаром. Оборачиваюсь на лес — не безопаснее ли остаться там? А безопаснее — для кого?       При приближающемся полусвете утра каменные дома с крышами из соломы напоминают декорации для любительской постановки «Трёх поросят», чей автор вошёл в раж, соорудив вместо трёх хлипких свинарников десяток. Поэты сочли бы эти зелёные мифические места достойными новелл, баллад и витиеватых рифм, наделили бы травы символизмом и смыслами, связали бы старую сказку со здешней скудной реальностью. Моё происхождение позволяло мне жить в более благоприятных условиях, не считая плена, но даже там сквозь стены не проходила эта кислая сырость. Меж соломинок тихо ползёт туман и крадётся ветер, из окон и закрытых дверей тянет сыростью и смутным теплом ограниченных пространством людей.       Перережь любому глотку или сверни шею — и жнец тут как тут, читает проповедь о мире во всём мире, пока смотрит мои воспоминания и развлекает себя историей.       Ещё не совсем рассвело, и всё погружено в полусон, который я нарушаю одним своим присутствием: пугаю овец, кур, волную лошадей и провоцирую собак на беспорядочный лай. Лишь кошки не откликаются на моё незримое присутствие, наблюдая за мной с отстранённостью древних божеств, мудрых и равнодушных. Я прохожу мимо унылого паба и серой каменной церкви. Здешняя тишина состоит из храпа, сонного сопения, тления торфа в очагах, ворчания псов и сплетения всего, что живёт и движется. Миную сарай — чёрное окно, ободранная ветром и подгнившая от дождей хлипкая крыша. Однако внутри может лежать какая-нибудь ржавая мотыга или топор, которым будет легко оборвать жизнь и привлечь необходимое внимание. Возвращаюсь к сараю и различаю в темноте собственные следы — змеистую дорожку из сотен смазанных отпечатков, неровностей и борозд на земле. Если кто-то поднялся далеко затемно и наблюдал мои стремления собрать мой организм в единое целое, креститься не прекратит до смерти.       Незапертая дверь отворяется с тихим скрипом, и то, что я вижу внутри, поражает, так что я на момент застываю и тут же заныриваю в сарай, захлопнув дверь. Среди жуткого вида лопат и кривозубых вил, напоминающих оружие мёртвых рыцарей, на клочке соломы лежит Себастьян, с закрытыми глазами, жутко бледным лицом и связанными собственным галстуком руками. Сажусь перед ним и не понимаю, жив он или… От него тянет какими-то травами и церковным ладаном, но эти запахи перебивают затхлая сырость, торф, который здесь жгут в каждом доме, навоз и кровь.       — Себастьян? — голос с болью продирается сквозь горло, будто оно заросло свежей плотью в то время, что я рыскал впотьмах. Трясу его за плечи и легко бью по лицу, слышу, как нарушается его спокойное дыхание и как вздрагивает сердце, которое словно колотится у меня в руках. Вдруг он распахивает глаза и подскакивает, но не может встать из-за связанных рук и нелепо падает.       — Кто здесь? — шипит он и бьёт наугад в мою сторону, попадая мне по плечу. Моя сущность хоть и недовольна, но это не рушит её временное затишье, и я хватаю руки Себастьяна и придавливаю его к соломе.       — Себастьян, мать твою, хватит! Это же я, уймись наконец!       После секундного сопротивления Себастьян останавливается.       — Милорд? — отпускаю его, и он пытается сесть, попутно ударяясь обо все железяки, которые попадаются под руки. Даже в темноте вижу, как за одну ночь он лишился всего изысканного, что было в его внешнем облике — в волосы залезла солома, одежда вымазалась в какой-то грязи и траве вперемешку с этой невозможной церковной сладостью, которая бередит нос. — Где вы… были?       — В лесу. Ты что, спал? Прости, что разбудил, — маскирую удивление за колкостью. — Почему ты здесь?       — Я не знаю, как здесь оказался, — признаётся он, зубами развязывая руки. Хочу помочь ему, но не верю своим глазам и могу только наблюдать. Глаза у него одичавшие, голос ото сна хриплый, и это очевидно поражает его — он немного замолкает, но всё же осмеливается продолжить. — Когда вы ушли, я хотел найти вас. Вы могли попасть в беду. Местные стали меня останавливать. Я попытался сбежать от них, но они… — он потирает запястья, на которых остались бороздки от пут, и так же изучающе трёт лоб и виски, обращая ко мне тяжёлый взгляд. — Толпа деревенских одолела меня, милорд. Видимо, меня чем-то напоили, связали и оставили здесь.       Напоили, связали. Себастьяна.       Желание найти мотыгу вдруг обретает иное значение. Беру себя в руки.       — Судя по всему, из тебя ещё и нечистого изгнали. Тут пахнет ладаном.       — Этого я не помню. Что вы делали в лесу?       — Cложно сказать. Кажется… я до сих пор не вполне осознаю, что видел, — не желаю неприкрыто демонстрировать слабость, однако глупо притворяться, что столь фундаментальное изменение я проживаю бесследно. — Я шёл, и мои шаги как будто отпечатывались в земле… навсегда. Потом я встретил жнеца.       — Вот как. Он атаковал вас?       — Нет. Она. Это женщина. Заявила, что не тронет, если я не нападу.       — Что же вас остановило?       — Я…       рассыпаюсь на фрагменты и не понимаю, что я теперь       — Вы убили кого-то? — с неясным нетерпением повторяет Себастьян.       — Я хотел… найти подходящее орудие. Не душить же людей подушкой.       — Проще лопатой по голове, — тянет Себастьян, неуверенно потирая собственный затылок. Ему больно? — Но я бы вам не советовал. Боюсь, это кончится не так, как вы себе представляете. Душа, свободная от тела и разума… Никакой новый демон не устоит.       Холодею.       — Ты хочешь сказать, их живые тела сдерживают от…       — Безусловно. Иначе бы вы уже разгулялись. Тело — якорь для души. Живое тело.       Чёрное и необъятное, поселившееся внутри меня на месте моей души, вцепляется в кожу раскалёнными добела когтями. Кто-то пришёл к сараю и уже прислушивается к нашему разговору. Делаю знак Себастьяну, чтобы молчал, оглядываюсь. Дей. Маню Себастьяна и шепчу ему на ухо.       — Приведи себя в порядок. И выходи. Мы должны убраться отсюда.       Покидаю сарай и плотно прикрываю дверь. Дей стоит рядом с совсем невинным видом. Случайно решил пройти мимо залежей мотыг посреди ночи. В его руках — лесной ёж, обмотанный в вонючую тряпку, которого он почему-то хочет протянуть мне, но замирает: что-то в моём виде останавливает его, хотя я сумел собрать своё тело в приемлемую для человеческого глаза форму и сейчас держусь, несмотря на тянущую боль во всём теле и за его пределами.       — Ты почему здесь? — не нахожу ничего лучше.       — Ну. Мы тут… живём, — Дей улыбается. — Ну, не прямо тут, но рядышком. А ты ищешь своего друга? Он спрашивал, где ты, и случайно украл у дедушки ружьё, что-то хотел нам объяснить, но мы его едва понимаем — оч-чень странно он слова выговаривает!.. В общем, мы с дедушкой напоили его валерьянкой и оставили там отдыхать… — Дей виновато останавливается. — Правда, отвар слегка перебродил, я бы такую бодягу пить не стал, но дедушка сказал, в самый раз.       Случайно украл ружьё.       — Вообще, сначала мы его на берегу озера обнаружили, он там под дождём закемарил… — прикидывает Дей и снова пытается протянуть мне неловко барахтающегося ежа. — Так ты…       — Закемарил?! — ловлю себя на том, что бездумно слежу, как лапы ежа неуверенно цепляются за воздух. Левая задняя подбита и движется несинхронно с остальными.       — Ну… Да. Дедушка сказал, что ему стоит поумерить свой пыл на новом-то месте. Кстати, я бы на твоём месте не гулял тут ночью. И в лесу. И вообще. Туда же наш любимый Вейлин убежал.       — Кто это — Вейлин? — кажется, говорить способна лишь моя меньшая разумная часть, не поглощённая чернотой чужеродных сил, сосредоточивших взоры на нахально-лохматом облике Дея и нелепом — ежа.       Из соседнего дома выходит человек и проходит мимо с таким отсутствующим видом, что его настороженность ощущается материально, как укол в глаза.       — А-а, а ты и не знаешь, — лицо Дея омрачается. — Это наш пёс. Мы его все очень любим. Только жаль, что он совсем об этом забыл. С ним что-то случилось, и он сильно заболел. Был добрый, дедушка говорил, что даже слишком добрый, но недавно он побегал по лесу и стал злющий! Дедушка хотел его пристрелить, но пока он за ружьём ходил, Вейлин кошку за милую душу сожрал и удрал… ты его случайно в лесу не видел? — спрашивает Дей с надеждой.       — Нет.       — А ты Ёжика принёс, чтобы лапку ему вылечить? Это так здорово! Можно, я его возьму? Я о нём позабочусь.       — Я? Принёс? Лапку вылечить? Что?!       — Ну… Мне показалось, да, он выпал у тебя из плаща. Вместе с теми листьями… Ума не приложу, зачем ты их с собой притащил, тут и так своих хватает, — он указывает куда-то вдаль, где угадывается нечто, отдалённо напоминающее могильный курган, небрежно разворошенный, будто совсем недавно кто-то решил прилечь в другом месте. Вспоминаю количество оставленных мной следов и как я выламывал себе путь на свободу — из себя самого. В таком случае притащить с собой ежа и кучу листьев — мелочи по сравнению с тем, что или кого я мог потревожить и сломать, сам того не осознавая.       В сонм звуков тем временем вмешиваются новые, ещё не опознанные, неловкие, похожие на шаги человека, который восстановил способность ходить после нескольких лет обездвиженности. Кажется, это в стороне леса, или в деревне, или только в моей голове.       — Я посмотрю за Ёжиком, но ты только не говори дедушке, что видел меня, пожа-алуйста! — вдруг умоляет Дей. — Он это, ругается, в общем.       — Из-за собаки?       — Да нет, это … пустяки. Но если он узнает, что мы с тобой тут болтали… Распереживается весь, буду до старости водоросли на берегу собирать…       Дей убегает, и я сдерживаюсь, чтобы не понестись за ним, как за последним светляком на земле. Скрип двери за моей спиной выдаёт Себастьяна, который оглядывается по сторонам с раздражённым подозрением, словно ожидая вчерашнюю толпу с валерьянкой и ладаном наперевес. Мелкие ссадины на его лице выглядят больно неестественно, словно он пытается обмануть кого-то своей мнимой уязвимостью. Ещё вчера он стёр бы их взмахом руки.       Смотрю вдаль. Мой взгляд падает на случайную точку на линии горизонта — место, где обветшалая крыша одного дома сходится с застенчиво светлеющим небом. Сквозь неё словно прочерчен луч, который проходит и сквозь Себастьяна, и, заключённый между этими хрупкими ориентирами, я как будто могу твёрже стоять на земле и мыслить более связно. Присутствие Себастьяна странным образом успокаивает ту часть меня, что готова ежесекундно разрушать себя и восстанавливаться вновь, перемалываться в ничто и становиться всем.       — Мы должны продумать наши дальнейшие действия, — Себастьян нарушает тишину. «Наши» проходится по сердцу надрезом, тонким и жгучим, как от рыболовной лески. Позволяю себе взглянуть на него — он механически трёт виски и лоб, как люди обычно делают при головной боли. От него тянет сыростью и торфом, будто он всегда здесь жил. Я ожидаю от него минимальной реакции на факт оглушения и связывания, но он будто делает вид, что этого не произошло.       — Никаких действий среди этих глаз и ушей. Нужно скрыться где-нибудь, пока они совсем все не проснулись.       Издалека доносится шум. Люди выходят из своих утлых домов и пререкаются о чужаках, которые явно из богатых, вон как вырядились; лендлорды прислали их с проверкой, как бы не обнаружили, что мы… Мальчишка говорит по-нашему, а второй только знает, что горланить и кулаками размахивать, пусть так лучше сразу убираются, вынюхивают они тут чего, никак за утопленницу спросят, а ты видел кольца…       — Простите? Милорд, — ощущаю лёгкий тычок в плечо. Видимо, Себастьян продолжал рассуждать, пока я отвлёкся на ускользающие шепотки. — Вы со мной?       — Да.       — Вам нехорошо?       — Пойдём, — замечаю, как широко на долю секунды распахиваются у Себастьяна глаза. — Что-то не так?       Он усмехается именно так, как я больше всего ненавижу, и бросает взгляд на землю.       — Ваш истинный облик несколько выдаёт вас.       Сейчас всё ещё пасмурно и сыро, ничто не отбрасывает тени, но моя — чёрная с синими всполохами и неоднородным контуром — видна так же отчётливо, как в самый солнечный день.       — Омерзительно, — пинаю землю с такой силой, будто эта нехитрая манипуляция поможет мне. — Ничего истинного в нём нет.       — Дайте мне минуту.       Он скрывается в сыром зеве сарая, не дожидаясь моего ответа, гремит там чем-то и возвращается со старой страшной мотыгой.       — Ассимилируешься. Зачем это?       — Не хочу при случае оказаться совсем безоружным.       — Ну да. Как прополешь им всю картошку, они сразу так и упадут к твоим ногам.       Словно сквозь рассеявшийся рой призраков, мы бредём по улице среди плетущихся или спешащих на работы деревенских жителей. Намеренно нас никто не сопровождает, но все они сливаются в единого стоглазого монстра с расстроенным кислым дыханием нескольких глоток, и один этот монстр обволакивает нас своим липким вниманием. Сдерживаюсь от того, чтобы позорно не схватить Себастьяна за руку, точно ребёнок, впервые оказавшийся среди людей и боящийся потерять родителя из виду. Я бы не позволил себе подобной вольности и в добрые времена, хотя моё нынешнее желание и не продиктовано тряской чувств.       В молчании мы минуем кладбище. Каменные кресты холодны — я чувствую их неживое окоченение, машинально дыша рядом с ними. Люди, ютившиеся под соломенными крышами и мечтавшие, вероятно, о переезде в Лондон или за Атлантический океан, или рассказывая на ночь страшные сказки о феях, теперь лежат под общей землёй, которую они столетиями бережно возделывают и по-своему любят.       — Лучше не задерживаться у кладбища, Себастьян. Вдруг придётся задержаться на несколько дней. Подумают, что разнюхиваем…       — Они уже так думают, — Себастьян читает мои мысли. Как всегда. Я для него открытая книга, надеюсь, что с невидимыми чернилами. — Вы почувствовали на себе взгляды?       — Безусловно. Ты нет?       — Я не об этом. У демонов иное восприятие действительности.       — Я не демон, — замечаю, как моя тень снова угрожающе скалится, несогласная, а её надломленные края почти срезают траву.       — Значит, и этот облик вы истинным не считаете?       — Нет, разумеется. Я его не выбирал.       — Сущность вообще мало кто выбирает. Иначе бы вы, вероятно, не очутились в кандалах в клетке…       — Я был беспомощен, но я призвал тебя, и всё почти разрешилось, — чернота внутри меня загорается в груди и горле пепельным пламенем. Стараюсь унять дрожь, целиком сосредотачиваясь на Себастьяне. — Я выбрал не беспомощность, а силу.       — А если бы вы могли выбрать: вашу сложившуюся судьбу или же… Тишину и блажь, которая предстояла вам, если бы на пути вашей семьи не встретились ангел и Её Величество?       — Штиль в море голубых кровей, скажешь тоже. Я ни о чём не жалею, Себастьян. Но это не мешает мне хотеть, чтобы всё закончилось.       — И вам совсем неинтересно, каково быть демоном?       К чему он клонит?       — Я видел тебя в истинном обличье и не нахожу ни одной разумной причины стремиться к приобщению, — отстранённо наблюдаю выражение его лица, но Себастьян непроницаем. — Кроме того, эти силы принадлежат тебе. Поэтому с моей смертью они снова будут твои.       — Принадлежат, — эхом повторяет Себастьян. — Здесь вы, пожалуй правы.       За разговором мы приближаемся к воде. Август холоден — коченеющее лето. Присутствия местных я не ощущаю, хотя день сегодня благоприятный, чтобы дети прибежали собирать водоросли. Пустынный берег кажется покинутым безвозвратно, и от этого мне становится спокойно — я мог бы взять всю свою память, сплести из неё венок и выбросить в открытое море, чтобы волны унесли её и размыли каждую картинку на плёнке. Так я бы согласился оставить даже мысль о смерти — гранитные плиты легче памяти. Но это невозможно. Мимоходом бросаю взгляд на свои руки. Мои кольца всё ещё со мной. День назад их наличие имело бы решающее значение. Снимаю оба.       — Нужно избавиться от них, Себастьян. И от твоего значка.       — Не хотите оставить на память? — иронизирует он.       Оставляю вопрос висеть без ответа и швыряю кольца в воду. Мерещится, что я случайно забил ими какую-то рыбу. Вслед за кольцами Себастьян выбрасывает значок — вижу след от него на лацкане его пиджака. Загладится за пару дней.       — Себастьян. Слушай меня, — словно привязываю его к себе этой то ли командой, то ли просьбой, хотя он и так здесь. — Если ты поймёшь, как быстро убить меня — предупреди. Я не хочу удар в спину. Бей в лицо.       Он глядит на меня пристально. В его глазах догорел костёр.       — Одно дело — говорить, что желаете смерти, и другое — смотреть ей в глаза и видеть только своё отражение.       — Считаешь, я испугаюсь?       — Вы храбры и отчаянны, милорд. Но я не верю, что вы не отступитесь, когда придёт время. Не потому, что вы лжёте. Но вы не знаете, о чём на самом деле просите судьбу. Забвение, к которому вы так стремитесь, мучительно.       — Я понял тебя. Но я привык. Если это будет последнее, что я увижу, я готов это принять.       — В таком случае, вы можете заключить договор с кем угодно из местных, и жнец отправит вас в небытие, едва узнает.       — Не обсуждается. Никаких контрактов. Но я мог бы найти другого жнеца, более сговорчивого. В другом месте.       — Вы в состоянии путешествовать?       — Почему ты сомневаешься?       Себастьян склоняется ко мне и издевательски шепчет:       — У вас четыре глаза и многовато рук. Мелочь, но… — я вздрагиваю и обнаруживаю, что он прав. — Но вы оставляете глубокие следы и плохо себя контролируете. Путешествие может быть не лучшей идеей, пока вы не окрепли. А вы не окрепнете без контракта. Кроме того, ваша буквальная смерть не вернёт мне… меня. А я бы не хотел пропасть бесследно.       — Кто-то может это исправить? Ты не можешь спуститься в ад?       — Ад… — Себастьян смотрит в сторону, и я слежу за его взглядом, и ничего там, кроме травы и деревьев, нет. — Я не знаю, где он находится.       — Э-э-э? То есть, что? Как ты можешь не знать?       — Не знать, где находится плод человеческого воображения?       — Но ведь ты откуда-то здесь появился.       — Это я оспорить не могу, — он усмехается. — Но я просто появился. Сначала меня не существовало, а потом я понял, что я есть. Не было вспышек или взрывов, и я не кричал, как это делают люди, чтобы возвестить весь окружающий мир о своём появлении, — слышу презрение. — Я был в месте, которое подходит под человеческое представление ада, однако я бы не верил ничему, что видел. Подобные места дают рассмотреть ровно столько, сколько можно, а это далеко не всегда соответствует действительности.       — Если ты не знаешь, я тем более. Но всё произошедшее — не моя вина. Я выполнил свою часть сделки и жду своей награды — забвения, — я заглядываю ему в глаза. — Ты не обязан помогать мне. Я не жду от тебя преданности, но буду, как я уже сказал, признателен, если ты обойдёшься без излишней подлости.       Себастьян замолкает. Нам больше нечего друг другу сказать, и мы молча блуждаем по стылому берегу, бороздя его шершавую спину носками ботинок; я вижу лишь тяжёлую от лишней воды зелень вдалеке, и воображаю, как вся эта земля превратится в спящее морское чудовище, которое однажды вырвется из своего надуманного захоронения и отправится в ту самую воду забвения. Незаметно для себя я отхожу от Себастьяна, оставляя его где-то позади или в стороне. То тугое внутри меня, что готово наброситься на любого и выдрать у него изнутри даже самую ничтожную душу, словно сворачивается внутри клубком и лишь едва скребётся в сердце.       — Милорд! — голос Себастьяна звучит, как может звонить церковный колокол.       В руке Себастьяна таится осколок меча длиной с целую ладонь с пальцами — острый на вид и больше напоминающий зуб какого-то хищника. Он зелёный, но зелень будто не вполне существует или же находится в нескольких мирах одновременно, так что в неё могут вцепиться сразу несколько рук, и их владельцы даже не будут подозревать о существовании друг друга.       — Лежал в траве. Будто ждал нас.       — Он впитывает кровь?       — Да. В каком-то смысле, он питается ею.       — Ты знаешь, кто его сделал?       — Нет. Однажды он просто появился, как и многое в нашем мире. Это случилось примерно между пятым и семнадцатым веками.       — Неопределённо, — взвешиваю тяжёлый осколок в руке, бью подушечкой пальца по острию. — Нужно пронзить сердце?       — Нет необходимости. Любая смертельная рана сгодится. Или у вас есть предпочтения? — он говорит и выглядит так, словно уже не раз убивал меня, и туманное будущее его не щекочет.       — Чтобы сработало.       — Желаете испытать его прямо сейчас?       — Я даже не надеялся, что его возможно будет найти. Так что не вижу резона откладывать, — смотрю на Себастьяна с вызовом       Себастьян мельком охватывает меня взглядом, будто прикидывает, куда лучше бить.       — Я ударю вас в сердце. Желаете что-то сказать напоследок?       Что я могу? Я был заперт в клетке и связан насмех резным маскам с провалами вместо глаз, но ты из небытия расслышал мою ярость и обратил её в пламя, которое накрыло город страхом и смятением и поразило меня силой. Теперь оно изматывает меня, и знаешь об этом только ты.       — Нет. Ничего.       Коротко кивая и ловя мой взгляд, Себастьян забирает из моих рук осколок и, придерживая меня за правое плечо, едва проводит рукой по моей груди, будто успокаивает или же просто находит моё небьющееся сердце.       Я смотрю Себастьяну в лоб в тот момент, когда он едва размахивается и бьёт меня осколком, всаживая его с такой силой, что я отшатываюсь, но он держит и давит без усилия в лице, и я нахожу это всё оправданием, чтобы вцепиться в него со всей силы и ощутить, как внутри тела Себастьяна по замкнутым кругам движется кровь. Моя кровь течёт по одежде, предплечью Себастьяна, и он отпускает осколок и только смотрит на меня с таким давящим ожиданием, что я готов притвориться окончательно мёртвым, лишь бы он отвёл в сторону свои выгоревшие глаза. Мне жутко от этих глаз, на них смерть махнула широким рукавом, как и на всё его лицо, белое, как голая кость.       — Мне почти не больно, — ослабляю хватку. Себастьян выдёргивает осколок, не переставая поддерживать моё плечо.       — Почти? — уточняет он и бросает осколок на землю, задевая взглядом мою рану. — Что вы почувствовали?       — Ничего. Как будто на мне расползлась одежда, — я трогаю рану, к краям которой, как и ко мне всему, подкрадывается отчаяние. — Точнее, как будто расползся я.       — В общем, так и есть. Видимо, осколки меча не работают так же, как целый меч без повреждений. Вы хотите присесть?       Он помогает мне, хотя я могу всё сам, но хочу на него опереться, и меня не останавливает даже знание того, что он понимает это. Меч был тем немногим, что действительно способно убить демона, растворить его сущность и изгнать её из мира, но от него остался лишь стремительно зарастающий порез. Земля, куда я сажусь, забирает моё внутреннее тепло, подменяя его неживой стылостью. Не сопротивляюсь.       — Ты ведь знал, что я не умру, Себастьян?       Чернота — хмурое горькое небо без звёзд — бьётся о кожу изнутри. Потирая лоб, Себастьян замирает и смотрит на меня всего, будто оценивает, сказать правду или соврать.       — Да. Вещи демонов в большинстве случаев обладают подобными свойствами — терять все свои свойства, если откололась пустяковая деталь.       Сволочь.       — Что ж. Я это заслужил. В какой-то степени.       — Забудьте о честности, — в его голос вмешивается шаркающий шорох извне, но Себастьян не замечает, как гармония лесных звуков рассыпается. — Вы правильно время от времени подмечаете, что наш контракт закрыт. Вам стоит прекратить верить мне без разбору, если вы когда-либо начинали.       — Я слышу… Кто-то идёт.       — Человек? Или тот жнец? — Себастьян настораживается.       — Нет, — нет и следа души, моя непроглядная тьма молчалива. — Зверь.       Поднимаюсь и иду навстречу зверю, вынуждая Себастьяна тенью следовать за мной. Нелепо. Они предупредили, и он появился. Как по накатанной, почему никто не столкнулся с ним раньше, почему повреждённый разумом зверь выбрал для встречи незавершённого демона и упрямца, держащегося за призрачную связь и чувство, которое в состоянии ни испытывать, ни вынести?       Если этот пёс встанет на задние лапы, он будет выше Себастьяна. В его шерсти запутались репьи и трава с землёй, он заваливается при ходьбе и хромает, как если бы в его скелете не было ни одной целой кости, что выглядит кошмарно неправильно — внутри этого скрученного существа нарушилось всё основополагающее. На его клыках нет пены, но лучше бы он просто бросился на нас с намерением разорвать, чем позволял смотреть на себя такого.       — Это просто больная собака, — Себастьян вскидывает мотыгу и делает шаг вперёд, между мной и собакой. Ему однозначно кажется, что он движется быстро…       Но это только ещё одно его воспоминание о себе.       Я не могу видеть то, что чувствую, но кожей ощущаю тонкие, почти звенящие от напряжения туго натянутые струны, ведущие от моих рук к собаке, к Себастьяну, ко всему, что откликается моей расстроенной неродной природе.       и я уже не смогу уйти       Даже само время словно оказывается оплетено струнами и сдавлено меж ними, так что его течение сбивается, и я обхожу Себастьяна, сжимаю руки и едва тяну на себя те, что соединяют меня и собаку.       Себастьян бы ни за что не успел помешать мне.       Внутри моего неспокойного человеческого облика что-то рушится — словно канаты, которые призваны держать строящийся корабль, или стропила под тяжёлой крышей, или как пошедший трещинами фундамент каменного замка. Яд с обломанных клыков отравляет кровь и тут же изживает сам себя, кипит, раскаляется и перерождается — в меня.       и всё принадлежит мне, и всё есть я, и я есть ничто, составленное из всего, кроме себя самого       Из красного мрака выхватываю небо, такое же болезненно-заложенное, как и несколько мгновений назад, и сразу после неба — Себастьяна, который сидит рядом со мной на коленях, в траве. Нет, не рядом — он держит меня левой рукой едва навесу, приподнимая от земли, а правая застыла надо мной в безудержной дрожи, словно Себастьян стремился схватить меня, но опоздал на долю секунды. Глаза едва слушаются, и я с трудом ловлю взгляд Себастьяна — ужас в них ранит сильнее, чем ядовитые от болезни клыки. Рот Себастьяна дрожит, он пытается что-то сказать, но получается лишь дышать, сбито и бесполезно, мне мерещится, что воздух не достигает его лёгких и тут же срывается с его губ обратно, вместо слов.       — Чего вы… хотели добиться.       Его лицо кажется грубо выбитым из мрамора — он похож на истёртый временем каменный лик, и его глаза и кожа стремительно теряют всякий цвет. Я хочу успокоить его и открываю рот, но слышу лишь тишину — порванные голосовые связки ещё не восстановились, и я могу только сдавленно сипеть, что приводит Себастьяна в ещё больший ужас, и дрожь бьёт его сильнее, а дыхание совсем сбивается, как будто у него на шее удавка. Он склоняется ко мне и прижимается лбом к моему плечу, с противоположной стороны от раны, и сильнее стискивает меня. Такая чуждая Себастьяну форма выражения чувств, равно как и их наличие приводит в растерянность, и моя беспомощность из-за раны не способствует решению вопроса. Горло срастается омерзительно, будто к моей собственной плоти прирастает чужая, внахлёст, и проникает волокнами глубоко в сердцевину — меня сводит судорогой, и Себастьян сотрясается вместе со мной.       Протягиваю чёрную полупрозрачную руку и дотрагиваюсь до его затылка, и поражаюсь, насколько чутко он реагирует на это полу-касание — объятие становится крепче и больше напоминает удушение, а дрожь едва слабеет. Мои пальцы проходят сквозь его волосы, и я как будто могу погрузиться ещё дальше, дальше, чем мне позволяют зайти границы его человеческого тела, и нарушить его фундаментальную целостность, утонув в пустой тьме — непозволительно разрушающе.       Но полноценная материальность возвращается ко мне, пока я медлю, и моя рука соскальзывает к его головы.       Себастьян поднимается и смотрит вдаль мимо меня — лицо у него в крови. Она стекает с его мокрых волос на лоб, слепляет ресницы и застилает ему глаза, повторяет форму скул и капает с подбородка. Его глаза рядом с этой кровью кажутся потухшими — такие и есть. Сажусь. Линия горизонта опрокидывается, но я усилием возвращаю ей правильное положение.       — Я не выдержал, Себастьян, — голос возвращается, но звучит откуда-то из глубины, будто утопленный в колодце. Прости меня. Я не знаю, что мне делать.       Трава вокруг нас блестит от крови. Поодаль валяется брошенная Себастьяном мотыга, а ещё дальше бесформенной чёрной грудой — убитый Вейлин.       — Я понимаю, — вдруг говорит Себастьян. Его лицо вновь нечитаемо — только глаза выдают внутренний надлом. — Я бы хотел дать вам ответ. Я не должен был допустить, чтобы вы пережили подобное. Это моя... — он не договаривает, прикладывает руку к груди и едва склоняет голову, что было уместно одну жизнь назад, в которой он бы расценил мой поступок как нарушение контракта и поставил бы точку.       — Расслабляешься, Себастьян. Хватит… церемоний.