Сохнет трава

      изогнув свои руки в подобии чёрных стрел, я костями ковал своё сердце из года в год, чтобы в день, когда счастье, возможно, сойдёт ко мне, в колдовстве я добыл себе горести и любовь.       Во времена затишья между бурями я позволял себе вольности. Безусловно, первые пару лет я притирался к присутствию демона — исконной тьмы, затворённой внутри саркофага из тела, прекрасной, утончённой тьмы, склонной к самолюбованию и рассыпающей над родом человеческим снисходительные смешки. Демон не гнушался ничем, но не разменивался на мелочи, хотя тому причиной был скорее его опыт, чем великодушие. Иногда я представлял себе, что мы — обычные господин и слуга, отношения которых регулируются разве что юридическими законами Британии. В иное время, особенно после стычек со сверхъестественным, я задавал Себастьяну вопросы, хотя это скорее напоминало упражнения в манипуляции, нежели обычный разговор: дорога к настоящему Себастьяну всегда стелилась витиевато, часто вела в никуда или двоилась, троилась, обрывалась, но — в конце неё открывалась дверь, будто Себастьян передумывал или даже награждал меня за мои ведомые любопытством старания.       Однако забываться было нельзя. Перед лицом Себастьяна моя маска не должна была идти трещинами, в противном случае его сущность почуяла бы обман и завершила начатое гораздо раньше кульминации, а допустить этого я не мог — гнев и боль всё ещё горели, и в том огне я сжёг не одну позорную слабость. Себастьян ни разу не подвёл меня, пока печать связывала нас.       Сейчас, встав перед собакой, Себастьян не испугался опасности или проигнорировал её — им ведут прежние привычки, но забыть их почти означает сдаться.       — Нам придётся задержаться в деревне. Я не могу… путешествовать, а ты не выживешь в лесу.       — С демоном под рукой выживание — вопрос понимания, что в какой последовательности делать. Нужно убрать это всё, — Себастьян неопределённо указывает на себя и всего меня, покрытого кровью. — Нельзя идти к ним в таком виде.       — Идём к воде.       — Милорд, — в этот «милорде», сопровождённом вздохом, сквозит что-то вроде «непроходимый безмозглый тупица». — Во-первых, мы можем столкнуться с местными. Во-вторых, вы когда-нибудь стирали одежду руками в ледяной воде? В-третьих… вы же демон! — он будто сам себя бьёт хлыстом и придаёт себе сил. — Вам стоит только захотеть, и вы будете выглядеть как угодно.       — Я не умею ничего такого, и я не…       — Вы только что голову к телу прирастили, — уже тише, но всё так же раздражённо добавляет Себастьян. — Значит, сможете убрать несколько пятен. Напомню, что дни, когда мне не приходилось пачкать паркет кровью ваших доброжелателей, можно было по пальцам одной руки пересчитать… — он вдруг обращает внимание на мою руку, количество пальцев на которой резко превышает привычное человеку. Тушуюсь.       — Хорошо. Как это сделать? Взмахнуть рукой, произнести заклинание? Сварить зелье из дождевых червей?       — Если вам так хочется варить червей, ваше право ни в чём себе не отказывать, — голова Себастьяна, как на шарнире, склоняется набок. Волосы грязные. — Но всё, что вам нужно — представить, чего вы хотите. И направить ваше представление на себя или на меня.       — Когда моя голова приросла к шее, я ничего такого не делал.       — Тело срастается самостоятельно, если нарушение не позволяет ему правильно функционировать.       — То есть, всё, что я могу сделать — представить тебя в чистой одежде?       — Только не переусердствуйте. Всё-таки мы в лесу, — педантично напоминает Себастьян.       — Как будто я сам не знаю, — огрызаюсь, осматриваю Себастьяна, который вдруг снимает пиджак и протягивает его мне. — Ты чего?       — Попробуйте отдельно на одежде. Я бы не хотел, чтобы вы отделили мне руки от тела.       Забираю у него пиджак, тёплый от близости к телу, осматриваю — кровь рассыпалась по поверхности ткани совсем маленькими каплями, которые вместе составляют засохшие пятна, почти невидимые человеческому глазу. Мои нечеловеческие глаза — с вертикальными и горизонтальными зрачками — осязают брызги.       — Я должен… убрать кровь, — шепчу, и похожие на корни деревьев руки из глубины моего тела касаются пятен и будто вырывают их из покрова ткани. Протягиваю Себастьяну пиджак.       — Это слишком чисто. Мы не можем вернуться из леса, благоухая… морозной свежестью? В августе, — его бровь едва дёргается. — Вы перестарались. Подумайте, в лесу есть земля, торф, болотная тина. Животные оставляют следы, есть трупы животных, деревья гниют. Вы должны убрать только кровь.       — И вымазать тебя в тине… — ворчу под нос.       — Подумайте о жителях деревни. У них немытые волосы. Одежду стирают раз в год. Жгут торф. Возможно, в том, что касается леса, я преувеличил, — с некоторой опаской признаёт он, расстёгивая жилет и рубашку. — На белом кровь слишком бросается в глаза. Её тоже стоит убрать.       — На мне, наверное, тоже есть кровь, — смотрю на себя, но не вижу ни следа недавнего происшествия. — Куда она делась…       — Тьма поглотила её.       Я никогда не видел его раздетым или вытягивающим рубашку из брюк. Иногда мне даже мерещилось, что у него нет остального тела под костюмом — только чернота, о бесформенности которой можно не заморачиваться. Трудно было порой игнорировать, с какой похотью смотрели на него женщины или мужчины, и я обычно испытывал желание расхохотаться, смешанное со стыдной ревностью. Я не должен был, не имел морального права на него так смотреть: стоило мне приказать, он бы сделал всё, что захочу, да ещё и подсказал бы, как приятнее… Контракт развязывал мне руки. Но я бы не позволил себе опуститься до нелепого обладания. Пока я с усилием отделяю кровь от рубашки, Себастьян стоит, опустив руку с пиджаком вдоль тела, вместо того, чтобы набросить его на себя.       — Тебе холодно, — замечаю на бескровных плечах гусиную кожу. Себастьян старается стоять неподвижно, но его выдают мельчайшие движения тела, как рябь на воде доказывает существование течения.       — Нет. Вам кажется, — цедит он с досадой. У него чуть дёргается локоть.       Возвращаюсь к рубашке. Себастьян наблюдает отстранённо и изредка бросается едкой критикой относительно моих способностей. В какой-то момент чёртова рубашка кажется мне проклятием — будто месть за то, что я заставлял Себастьяна всё делать самому. В результате следы крови на ней всё равно остаются, кроме того, я случайно надрываю ткань в нескольких местах.       — Сносно.       Себастьян одевается, стараясь поправить всё так, как сидело раньше, потирает виски и задерживает ладонь на животе, будто что-то беспокоит его. Наблюдаю за этими мелкими действиями с любопытством, хотя в них и есть что-то неправильное.       — Ты… В порядке? — не выдерживаю мельтешения.       — Да, — в противовес этому он продолжает с сомнением касаться своего живота.       — Себастьян, да ты, кажется, голоден.       — Вы же знаете, что я утратил… — он едва вскидывается.       — Мать твою, по-человечески, — не выдерживаю, перебиваю. — Ты почти два дня ничего не ел. Тебе нужна еда. Не душа, — непонимание на его лице прописано большими буквами. — Мясо. Картофель. Хлеб. То, что едят люди.       — Два дня — не срок для…       — Для демона? — уточняю. Себастьян осекается.       — Мне это не нужно. Вы ошибаетесь, — презрение в его голосе резонирует с бесстрастным выражением лица.       — Ты знаешь, что нет, — говорю это со злым и горьким наслаждением. — Тебе нужно есть. И тепло.       — В вашей власти накрыть здесь банкет, — язвит он.       — Ну уж нет. Ты как-то добавил двадцать ложек соли в мою овсянку… Ты быстрее умрёшь с голоду.       — Может быть, это не так уж и плохо, — Себастьян уязвлён, и мне хочется смягчиться, но я не знаю, как.       — В деревне должна быть еда, но вряд ли они захотят делиться просто так. А красть картошку у нищих крестьян я не собираюсь.       — Ещё утром вы намеревались забить этих нищих крестьян ломаной мотыгой в их собственных постелях, — напоминает он. Я замираю. Он всегда знает, куда ударить.       — Я… был не в себе. Я ни за что так не поступлю.       — Почему? Вам ведь нет до них дела.       — Они непричастны.       — Непричастных нет, когда вы демон, милорд.       — Я, кажется, говорил не называть меня так.       — Но сами зовёте меня Себастьяном, хотя ещё вчера…       — Хорошо, — мрак внутри меня тихо клокочет. — У тебя есть другое имя? Демоническое?       — Есть, — на его лбу закладывается морщинка, губы едва сжимаются. — Но я забыл его.       Какое-то бесконечно долгое время мы смотрим друг другу в глаза, без вызова, только с остывающей тоской. Как глубокое озеро, она холодна и не пропускает свет. Себастьян отворачивается первым.       — Пойдёмте в деревню. Если мы найдём её теперь.       — Я чувствую… идём.       Мы преодолеваем этот путь в молчании. Кажется, любое случайное слово вновь обнажит в нас всё то, что мы тщательно стараемся в себе и друг в друге не замечать. По пути останавливаемся лишь у ручья. Себастьян смывает кровь с лица. К его лбу и щекам липнут подмокшие пряди волос.       Машинально наблюдаю за Себастьяном. Сама простейшая геометрия его тела — золотое сечение, пропорциональность рук и туловища, расположение шеи и позвоночника — вдруг кажется мне неправильной, будто его вылепили из глины без образцы, случайно и в неведении, так что всё его тело начисто лишено понимания творцом того, как тело устроено. И тем не менее, он всё ещё остаётся самым ясным среди всего. Почти неосязаемым.       Он теперь свободен, как и я. И я не знаю, что мне делать со своей свободой. И боюсь узнать, что Себастьян решится сделать со своей.       Когда перед нами мелькают уже увиденные раньше могильные кресты, Себастьян обходит их, стараясь не ступать на территорию кладбища. Солнце едва пробивается сквозь плотные облака, и его лучи зависают в воздухе как хрустальные нити. Кажется, что по ним можно бить тонкими палочками и играть печальную мелодию для всех тех, кто покоится здесь. Моя тьма словно медленно скручивает эти нити в тугие узлы и так же неспешно их разворачивает, и мне вдруг нестерпимо хочется остановиться и ввинтиться руками в землю под ближайшим крестом, будто там спрятано сокровище.       — Что с вами? — тяжёлая рука Себастьяна ложится на моё плечо. Блеск клада пробивается сквозь плотную землю. — Вы здесь?       — Да.       — Смотрите, — Себастьян указывает рукой куда-то чуть поодаль и почти силой ведёт меня за собой. Не сопротивляюсь. Мы направляемся к могиле, которой словно не хватило места среди других — она находится на значительном отдалении от остальных.       — Могила. На кладбище, — тупо констатирую, всё ещё воображая, как уходят в землю мои страшные руки.       — За пределами кладбища, — возражает он. Несмотря на отчуждённость, на здешнем кресте нет мха, а рядом в грязи видны следы ног в обуви на маленьком каблуке, не принадлежащие ни мне, ни Себастьяну. Себастьян наклоняется к моему уху. — Так хоронят самоубийц.       — Ты думаешь… — мои руки хотят быть по локти в земле, хотя там ничего нет. Нет. Пусто. Осматриваю следы, но взгляд соскальзывает с блёклой травы, покрывающей могилу.       — К ней кто-то приходит. Причём не стесня…       — Пойдём отсюда, Себастьян.       — Подождите. Это может быть важно, — он хватает меня, и я чувствую, как могу раскрошить ему пальцы. Это ужасает. Я не хочу. — Вы говорили, к вам приходил…       — Просто пойдём.       — Вы можете доверять мне! — с таким усилием, которое он прикладывает, чтобы остановить меня, он мог бы сломать мне руку. — Если вас беспокоит что-то, связанное с вашей новой сущностью, я могу знать, как вам помочь.       — Ты ничем мне не поможешь.       Совсем рядом с деревней мы встречаем крестьянина, который на телеге везёт скудный улов с моря. Колёса у телеги скрипят заунывно, как брюзжащие старухи, порицающие чью-то разбитную молодость. Рыбьи глаза пялятся на нас с телеги, и я подмигиваю им вслед, вызывая у Себастьяна лёгкое недоумение.       Мы возвращаемся в час, когда люди заняты ежедневной утомительной работой. Мужчины в полях или возятся со скотом. Женщины погружены в работу по дому или помогают мужчинам, или заняты с детьми. Их рождение день ото дня определяет их жизнь. Я бы накрыл их всех одной общей тьмой, их новым небом. Там не было бы солнца, но глазам бы не было роздыху от сияния других звёзд.       — Мужчины, женщины, дети, старики. И предписанные им роли. Дети… — Себастьян кивает на бегающих по улице босых четырёхлеток, втроём гоняющих собаку. — Сейчас они носятся по грязи и восторгаются всем подряд. Но через несколько лет они поймут, что эти места безрадостны и пусты, и им всем захочется большего.       — Можем быть, и не всем.       — Скорее всего. Кто-то же должен обновлять солому на крышах.       Замечаю у паба знакомого старика.       — О’Брайан! — тащу Себастьяна за рукав. Старик уже далеко не так радостен и приветлив, как вчера. Раздражение Себастьяна ощущается тучей, накрывающей спину. — Мы… — улыбаюсь как можно шире, но одновременно с извинением. Внутри всё скручивается от идиотского вранья. — Вы приютили нас. Мы так благодарны!       — Спасибо, — откликается Себастьян. Оборачиваюсь и поражаюсь лучезарности его улыбки — ярче солнышка. Будто перед ним стоит тётушка Фрэнсис со шпагой и угрозой отчекрыжить волосы.       — Ну, что ж… Пожалуйста, — без энтузиазма отвечает О’Брайан, однако смотрит на нас с любопытством. Видимо, ему влетело за вчерашний радушный приём. Или же выветрился выпитый на празднике эль. — Ты-то где носился? Твой братец тут всех переполошил, — О’Брайан чуть хохочет.       Себастьян? Братец?! Спасибо, что не «папаша».       — Он… Очень волновался за меня, — похлопываю Себастьяна по плечу, чувствую его сердитое непонимание. — Я не хотел его расстраивать. Это я виноват. У него больше никого, кроме меня, не осталось, — скорбно прикрываю глаза, на ходу сочиняя нам душещипательную биографию. — Матушка, отец, сёстры, даже его жена… Все умерли. От… — хочу сказать «чахотки», но вовремя соображаю, что нас могут счесть заразными. — В пожаре.       — Несчастные! — О’Брайан издаёт сочувствующий, но сдержанный смешок и тоже похлопывает Себастьяна по плечу. От фамильярности тот едва передёргивается.       — Простите, что мы тревожим вас. Мы… нам нужна еда и вода. На несколько дней, — настороженность, зависшую в воздухе, можно резать ножом.       — Это-то пожалуйста… Но у нас тут, сами понимаете, не так много чего есть, — глядя на то, как скромно они здесь живут, понимаю, что не врёт.       — Мы можем что-нибудь сделать. Поработать.       — Пускай поможет мне забор починить, — к нам приближается высокий хмурый мужчина со взглядом чуть более одухотворённым, чем у коровы по ту сторону загона. — Крепкий вроде.       Он мерит нас с Себастьяном оценивающим взглядом. Так и жду, что повесит на ухо ярлык с количеством фунтов, за которые нас можно продать.       — Кин! — О’Брайан радуется ему, как сорняк — пестицидам.       — Скажи ему, — голос у Кина грубый, изрядно подранный кашлем. — Чиним забор, крышу. Работы много. Если будет как мельница махаться, как вчера, я церемониться не стану. Сразу к хренам обоих.       Утром я нашёл Себастьяна в сарае связанным и оглушённым, и всё ещё не могу в это поверить, пока передаю ему содержательную речь Кина и часть нашей свежей легенды.       — Безмерно ценю тот факт, что вы приказывали мне всё делать самому, — ядовито шипит Себастьян.       — Ты уверен, Себастьян? — молю, чтобы он отказался.       — Да, — цедит Себастьян. — Благодарю вас! — улыбается он О’Брайану. За такой улыбкой в поместье обычно следовало тройное убийство.       — А… чем могу заняться я? — уточняю.       — А ты… А со мной пойдёшь, — О’Брайан опасливо смотрит на Кина. — Там вон Дей мне помогает, за овцами приглядывает. И ты с нами.       — Я бы хотел остаться в деревне. Я… переживаю за своего брата. Он волнуется. Очень.       — Да нет для тебя здесь работы, — О’Брайан обводит деревню взглядом. — Не кур же кормить да картошку варить. Не мужское дело!       — Мы можем втроём починить забор…       — Может, всю деревню сюда созвать? — Кин улыбается, как отрубленная свиная голова, и едва бледнеет, будто я рядом с ним подшатываю его жизненную силу. — Сейчас такие хоромы мне… отгрохаете. Делать нечего?       — Хорошо. Спасибо, О’Брайан. Я скажу Себастьяну, — поворачиваюсь к нему. — Я пойду смотреть за овцами. С О’Брайаном и Деем.       — Вы уйдёте? — уточняет он.       — Как видишь, овец здесь нет, — пожимаю плечами. — Ты справишься? Я…       — Я всего лишь уточняю, м… Братик, — он треплет меня по волосам, будто веником по слою трёхнедельной пыли. Сволочь.       — О’Брайан, нет ли у вас тёплой одежды? — оборачиваюсь к старику. — У нас украли все вещи.       Когда мы с О’Брайаном уходим, я заставляю своё человеческое тело не оглядываться, но то, что не принадлежит этому миру, смотрит на Себастьяна всеми глазами и видит его так же хорошо, как если бы он стоял рядом.       Не мужское дело. Я никогда не думал о Себастьяне как о мужчине. Он воплотился бы хоть в спаниеля, если бы я приказал. Но началось с того, что я запретил себе думать о нём даже как о человеке. Окончательным запрет стал, когда я начал приказывать ему оставаться в моей комнате, пока я не усну: заманчив был соблазн принять его соответствие образу идеального дворецкого за человечное тепло. Демона подобный самообман даже не насмешил бы — слишком ожидаем был бы исход, и потому я каждый раз настойчиво напоминал себе о его настоящей природе.       Без присутствия Себастьяна лес вновь издалека тянет ко мне ветви. Моя тьма надвигается на них, но они не нужны ей. Тьма пуста. Тьма едва опутывает О’Брайана, не ловит, но проверяет на необходимость поимки. Одёргиваю её, будто она — бездумное животное. О’Брайан чуть спотыкается о неё и дальше чаще смотрит под ноги, периодически потирая затылок.       По дороге старик разговорчив и весел, но насторожен.       — Моя мать была из Ирландии… — придумываю легенду на ходу, лишь бы только расспросы О’Брайана сошли на нет. — Рассказывала нам ирландские легенды на ночь.       — И какие же тебе запомнились?       — Сказки, в основном. Про Тир На Ног. Лепреконов и тот конец радуги. Про фей, которые крадут детей из колыбели. Про блуждающие огни… Ваша деревня ведь так и называется — Игнес Фатви — блуждающие огни?       — Места древние. Тишина у нас. Не то, что ваш Лондон. Зачем вы оба здесь? — я не чувствую от него немедленной угрозы. Но я не обязательно прав. — На самом деле.       — Мы были в путешествии. Мой брат … художник. Пишет природу. Я сопровождаю его в путешествии.       Поднимаю в небо случайный взгляд — эта серая хмарь, необъятная, тяжёлая, пустая, не нужна моему дикому естеству.       — Сколько вы хотите пробыть здесь? — О’Брайан ничуть не запыхался, хотя идём мы довольно быстро и уже приближаемся к овцам.       — Мы… Несколько дней. Я понимаю, что мы не должны злоупотреблять вашим гостеприимством. Но я боюсь, мой брат пока не способен продолжать путешествие. Ему тяжело.       — Вряд ли он здесь отдохнёт-то.       — Я… если что, я смогу работать за двоих.       Преувеличиваю. Все мои знания об овцах ограничиваются тем, что у них четыре ноги, и одной стороной тела они умеют блеять.       — Как отсюда до ближайшего города добраться? — меняю тему.       — Ну… На телеге вон ездим, когда приспичит.       С дороги мы выходим на зелёное, готовое терять краски поле, заполонённое овцами с мягкими горизонтальными зрачками. Внутри меня открываются такие же глаза, едва навыкате, и они смотрят на овец в ответ, но не пугают их. Ждут. О’Брайан находит Дея — тот таскает на руках совсем маленького ягнёнка.       — Дедушка, ух ты! Я думал, ты уже и не придёшь… — Дей в таком восторге, будто не видел старика примерно с рождения. — Привет! — Дей замечает меня. — Ты будешь с нами за овцами следить?       Я киваю.       — Всё спокойно тут? — спрашивает О’Брайан.       — Угу. Аж спа-ать захотелось, — тянет Дей. — Но я настороже!       — Ты чего с ним возишься тут? — О’Брайан кивает на ягнёнка.       — Он тёпленький такой. И не боится совсем, — он вдруг обращается ко мне. — Хочешь подержать?       — Э… Нет, — вопрос был риторическим, так как ягнёнок вдруг оказывается у меня в руках, и мне ничего не остаётся, кроме как вцепиться в него и вызвать не вполне удовлетворённое хваткой блеяние.       — Дей, — строго, но со смешком зовёт О’Брайан.       — Ух ты! Он тебя не боится! — восхищается Дей. Рисую на своём лице улыбку. Ягнёнок смотрит на меня с выражением «вижу тебя насквозь, инфернальная ты монстрила».       — Ладно, можешь пустить его, — О’Брайан машет рукой в сторону и уводит Дея в сторонку где строго, но дружелюбно говорит с ним на предмет сохранности блеющего стада. Отстранённо вслушиваюсь, с облегчением отправляя ягнёнка в овечьи дали.       — …не болтай тут много, — лукаво предупреждает О’Брайан. — В деревне чужаков не любят. Заладят ещё бухтеть, устанешь слушать!       — Ну… Я же ничего плохого не сказал, — Дей едва опасается.       — Конечно, нет! Но у людей фантазий — хватит на всю жизнь судачить.       Отвлекаюсь от них разумом, приникаю сутью. Рядом с ними я чернее углей в печи. Ничто не тлеет внутри меня, но хочет, жаждет разгореться. Если бы возможно, оно разгорелось бы прямо на этом поле, открытом для всех ветров.       — Шебутной малец, — голос О’Брайана похож на удар кувалдой. Дей остаётся в стороне. — Поменьше его слушай, он тебе всякого нарассказывает.       — В таком возрасте простительно… быть любопытным.       — Может быть, в городе это и ценится, — О’Брайан ворчит, но в голосе слышен смешок. — Но здесь лучше зря не болтаться. Работы невпроворот. Нет времени на ерунду. Хочется сказок — пожалуйста, но сначала нужно сделать всю работу.       — Если бы дети всегда делали, что от них хотят взрослые…       — У взрослых было бы меньше седых волос, — О’Брайан тепло улыбается, словно радуясь всем своим седым волосам.       Дей возвращается, и мы втроём идём по полю, как будто только мы и существуем здесь на целом острове, и больше не существуем нигде.       — А расскажи про Лондон, — просит Дей. — Какой он?       — Грязный. Шумный. Много воров и прости… Простых людей. Врачей. Писателей. Цирков. Кораблей в порту. Иностранцев. Театров. Незваных гостей.       — А ты там что делаешь?       — Работаю… Помогаю брату. Учусь.       — А где ты ещё был?       — В основном в Англии. Брат… Путешествовал по миру.       — Я бы все миры объездил! — мечтательно тянет Дей.       — Тебе здесь не нравится?       — Нравится. Но… Я же тут родился. Тут я уже почти всё знаю.       — Чего ты ожидаешь найти во всех мирах?       — Ну… Вообще-то, кое-что есть рядом с деревней. Точнее, кое-кто, — Дей загадочно понижает голос.       — Волки, которые овец таскают, — О’Брайан качает головой.       — Скучно… Я про блуждающие огни, дедушка!       — Ты видел их? — спрашиваю.       — Ага, — Дей хитро усмехается. — Но они всем подряд не показываются. Правда, я не знаю, как они выбирают, кто может их видеть, а кто нет. Или они вообще не выбирают, а всё происходит случайно.       — Это ты случайно всегда видишь и огни, и фей, и бог знает что ещё… — миролюбиво ворчит О’Брайан.       — Если бы я отыскал однозначный путь в их мир, я бы… — Дей задумывается. — Днём работал тут, смотрел за овцами или копал картошку, или бы даже пошёл в школу, а вечер и ночь проводил бы среди фей.       — Сразу и в том мире, и в этом? — настораживаюсь.       — Ну да. А что?       — А если тебе было бы нужно оказаться в мире фей днём? Пришлось бы пропустить работу.       — Ну… Один раз это может получиться. Вероятно, случилось бы что-то такое, что я был бы обязан туда прийти!       — А если бы… тебе пришлось выбирать? Между твоей деревней и миром фей? Допустим, та дверь, через которую ты ходишь туда-сюда, закрывалась бы. И ты был бы должен остаться на одной стороне.       — Но ведь я могу остаться в одном мире и найти другую дверь, — с великим терпением двенадцатилетки ворчит Дей.       — Но ведь ты не знаешь, есть ли другая. Возможно, та дверь единственная, — ставлю условия.       — Но я же не знаю этого.       — Но зачем тебе оба мира? Ты не можешь остаться в одном?       — Я не хочу. Мы ведь фантазируем, верно? — Дей спрашивает так, будто напоминает мне о правилах игры. — Поэтому я буду ходить туда-сюда.       Не отвечаю. Мы все трое идём мимо овец. Не верю, что кто-то может быть настолько безмятежен.       — Сейчас бы Вейлина сюда… — с тёплой тоской замечает Дей.       — Мы… встретили его утром, — решаюсь сказать.       — Правда?! Как он? — восторгу Дея нет предела, разве что в воздух не взлетает. О’Брайан шикает на него, чтобы не перепугал витающее в облаках стадо.       — Он… — вспоминаю зубы внутри моего горла. Он этого не хотел. — Был очень болен. Мы столкнулись с ним… Нам пришлось убить его.       Дей очевидно расстраивается — хмурит брови и сжимает рот. О’Брайан хлопает его по плечу. Почти с нетерпением ожидаю, что Дей разревётся или станет обвинять меня, но его слова поражают.       — Это так грустно. Он был совсем плохим. Я понял, — он смотрит мне в глаза. Его собственные глубоки, как два омута. — Спасибо, что сказал мне. Теперь я не буду переживать, что ему больно.       — У меня тоже раньше был пёс. Давно, — говорю это раньше, чем успеваю обдумать мысль.       — Это здорово. Как его звали? — любопытствует Дей.       — На самом деле, Себастьян.       — Ух ты, как твоего брата! А где он? В смысле, пёс?       — Тоже умер. Шесть лет назад.       — Шесть лет назад мне было… шесть! — удивляется Дей. — А какой был твой пёс?       — Чёрный. Страшный. По правде, он иногда пугал меня, — признаюсь. — Бродил повсюду и зубами щёлкал.       — Вейлин тоже. Я нём ещё детей мелких катал, — грустно и мечтательно тянет Дей.       За рассказами пролетает день. Я почти завидую этим людям, которые не вынуждены прятать свой бесполезный свет. Моя тьма тянется к нему. Бездумно и голодно.       — Пора уже домой, — решает старик. — Хватит на сегодня.       Домой. Дорога похожа на старый, на ощупь знакомый шрам. Они — Дей и О’Брайан ходят по ней каждый день. Родные края.       Погода к вечеру портится, и люди не спешат проводить крохи свободного времени на улице, прячась за стенами домов и паба. Хочу проверить сарай, но вижу у озера чёрную фигуру, напоминающую прореху в пространстве, и испытываю стыдное облегчение. Себастьян стремится стоять строго и прямо, как всегда, но плечи и голова у него чуть опущены. Он держит что-то в одной руке. Приближаюсь.       — О. Это вы, — он не удивлён.       — Кто ещё. Почему ты здесь?       — Если вы не забыли, у меня вообще-то жена умерла, вашими стараниями. Вода часто успокаивает людей, когда они проживают скорбь, — язвит Себастьян. Это до того знакомо мне, что хочу усмехнуться. — Люди надоедливы. Если бы могли, улеглись бы всей деревней в этом сарае. Их любопытство однажды им аукнется.       — Это угроза?       — Констатация факта.       Возможно, моё любопытство однажды аукнется и мне.       — Кажется, я чувствую… голод, — предполагаю. — Как демон.       Себастьян смотрит на меня мельком, будто его это не интересует, но я слышу, как его тело чуть замирает, когда я признаюсь ему.       — Опишите.       — Это похоже на то, что ощущает человек. Только… Более масштабное.       — Всеобъемлющее желание. Стремление, которое не укротить.       — Похоже.       — Вы понимаете, что не сможете его игнорировать?       — Я намерен попробовать, — Себастьян не реагирует, будто ожидал мой ответ. — Души… Заменяют демонам еду?       — Примерно так же, как человеческий облик замещает истинный. Нет. Это несопоставимые понятия.       — И нет шанса умереть от голода, если не поглощать души?       — Демон постоянно умирает от голода, но никогда — до конца. Потому что голод испытывает не тело. Тело — комплиментарная миру маска. Не более того.       Не хочу сбить его настрой рассказать что-то мне: его знание ценно вне зависимости от того, найду ли я ему применение.       — Ты всегда превращался в человека?       — Я не фея, чтобы превращаться, — едко отрицает Себастьян. — В любом случае, нет. Это утомительно. Я прожил с египтянами в обличье кота почти целый век. Они поклонялись кошкам. Время от времени я превращался в разных кошек, чтобы не слишком потрясать их умы.       — И ты не заключил ни одного контракта за это время? — он качает головой. — Голод не мучил тебя?       — Я учился терпеть. Игнорировать.       — Зачем?       — Это… довольно инстинктивное чувство. Сложно поддаётся контролю. Часто демоны делают глупости, потому что ими ведёт голод, а не наоборот. Жрут, что не прикол… — он с досадой обрывает себя. — Что попало. Я хотел уметь этого избегать.       — Выходит, что демонам не нужно поглощать души вообще, — рассуждаю. — Если голод — инстинкт, который можно контролировать.       — Это не совсем так. Всё немного сложнее. Голод обеспечивает желание действия. Подстёгивает. Заставляет двигаться. Но если он берёт над демоном верх, демон теряет себя.       — Личность?       — Личность, характер. Некоторые демоны становятся слабее людей, — презрительно усмехается Себастьян.       Снова начинается дождь. Направляемся в сарай, под крышу.       — Вы когда-нибудь интересовались фольклором этих мест?       — Наша мать была ирландкой. Ты что, забыл?       — У демонов не бывает потомства от людей. И от кого бы то ни было ещё, — Себастьян не поддаётся иронии.       — Оскорблённая невинность… Есть что-то, о чём мне необходимо иметь представление?       — Среди здешних людей ходят легенды о фейри — существах, которые своими шалостями способны навредить человеку. В основной массе они творят разного рода мелкие непотребства в угоду собственному увеселению, но могут, например, украсть человеческого ребёнка и положить вместо него своего, прямо в колыбель.       — Эта история с каждым словом утрачивает значимость. Я не уверен, что мне необходимо знать конец.       Улыбка Себастьяна дьявольски снисходительна.       — Монстр — всё равно, в какой форме он воплощается, не имеет возможности пересечь порог человеческого дома самостоятельно. Ему нужно приглашение от человека, который живёт в доме. Разумеется, без фанфар и излишних формальностей — будет достаточно короткого кивка и мимолётного «да».       — Дей привёл меня и тебя к порогу своего дома, — заканчиваю его мысль. — Но это сказки, Себастьян. Как и россказни про синих людей и бог знает, про что ещё.       — У сказок есть исток. Возможно, он лежит здесь…       Словно услышав своё имя, нас останавливает Дей, который появляется из тьмы перед сараем, неся в руках объёмный свёрток.       — Ты чего тут делаешь? — шепчу, почти волнуясь за мелкого надоедливого егозу.       — Выполняю важное дело, — авторитетно шепчет он. — Дедушка попросил дать вам это, — он протягивает мне туго свёрнутое одеяло.       — Спасибо, — забираю одеяло. Себастьян сдержанно и фальшиво улыбается. Дей убегает. Я чувствовал его появление, но это чувство не мучило меня.       Мы заходим в сарай и остаёмся в темноте. Я затворяю дверь, надеясь, что никто не решит не глядя забросить сюда вилы перед сном. Здесь почти нет места — по меркам поместья Фантомхайвов это скорее шкаф для бантиков, нежели место, где может спать человек.       — Как… забор?       — С этим телом ремонт составляет определённые трудности, — одна рука у него опущена, во второй он держит какой-то свёрток. Кожа на его ладони потёрта, под ногтями грязь.       — Покажи мне руку, — осторожно касаюсь мозолей на его пальцах. Шершавые, горячие. Горячее, чем вся рука. Обращаю внимание на то, что он всё это время держал в руке. — Картофель и хлеб? Ты должен это съесть. Чего ты ждёшь?       — Чуда. Вдруг я моргну, и всё закончится, — мрачно шутит Себастьян, глядя на печёный картофель как на жуткую отраву. У него больше нет удлинённых клыков, порой приводивших в ужас неподготовленные к чертовщине умы. Мою черноту сводит тугой тоской.       — И как моргается?       — Я прикладываю усилия.       — Я могу отвернуться, если ты…       — Вы смеётесь.       — Немного.       — На мой взгляд, неприлично много, — бухтит Себастьян.       — Здесь хоть глаз выколи, — отхожу от него, насколько позволяет площадь сарая, сажусь среди вил и мотыг. — Никогда бы не подумал, что место моей души займёт картофель.       — Отчаянные времена, — мрачно отзывается Себастьян, но тем не менее, начинает есть.       — Ты иначе чувствуешь вкус, чем раньше?       — Не знаю. Чтобы это понять, мне, вероятно, нужно съесть то же самое, что я готовил в поместье, и сравнить. А вы?       Вспоминаю, что за мой отважный выгул овец мне тоже дали еду, и едва откусываю от запечённой картошки.       — Как будто картон… с землёй, — резюмирую.       — Примерно так я могу сказать. Не понимаю истоков обжорства. Что люди находят в набивании своего организма подобными вещами, — ворчит Себастьян.       — Ты просто не пробовал клубничный торт, — отмахиваюсь.       — Пробовал, конечно. Я же его делал.       — Самая свежая клубника. Крем… Гора крема. И бесконечные сливки, — тяну почти мечтательно.       — Людская блажь, — шипит Себастьян из темноты.       Какое-то время мы молчим. Мне почти не приходится удерживать свою тьму от восприятия всего. Будто она спит. Как кошка. Здоровая такая, стоглазая кошатина.       — Себастьян? Ты сказал, что с твоим… человеческим телом сложно управляться. В чём сложность?       — Я этого не утверждал. Оно просто… другое, — слышу, как он тихо пытается разминать плечи.       — В чём для тебя отличие?       — Побыв в демоническом теле, вы уже должны быть найти массу возможностей для сравнения.       — Не увиливай. В чём? Конкретно.       — Слабее зрение, слух. Менее ловкое, — замечаю, как Себастьян выбирает слова. — Но более устойчивое, если есть необходимость притворяться человеком.       — Возможно, в этом и есть смысл. Я заметил, что… демоническая сила не разрушает меня рядом с тобой, — рассуждаю.       — Она не разрушает вас и без моего участия, — неожиданно холодно отвечает Себастьян.       — Только рядом с тобой мои органы чувств не сходят с ума, — возражаю.       — Я не имею к этому прямого отношения. Могу лишь предположить, что вас … стабилизирует, — он как будто сомневается, знает ответ, но не однозначно хочет, чтобы его знал и я.       — Скажи, если знаешь, — настаиваю.       Себастьян выдерживает паузу. Видимо, его ответ меня не воодушевит. Впрочем, вряд ли что-то из мира демонов способно на подобное.       — Вы слишком держитесь за прошлое. Думаете, что я всё ещё ваш дворецкий.       — Тогда зачем ты всё ещё здесь и делаешь то, что я скажу? — поддеваю его.       — Как бы то ни было, моя душа у вас, — так же мрачно повторяет Себастьян.       — И я её не…       — Впрочем… — Себастьян перебивает меня. — Возможно, дело не только в этом. Я имею в виду стабилизацию демона, — он о чём-то задумывается, будто взвешивает «за» и «против».       — Ты что-то знаешь? — моя ирония исчезает. Его сомнения мне неясны, и это напрягает.       — У меня есть предположение, — уклончиво отвечает он.       — Поделись?       — Возможно, оно ошибочно.       — И тем не менее.       — Ладно. Вы можете взять меня за руку, — он протягивает мне ладонь. В ней заноза. — Так быстрее… найти дорогу.       — Куда? — спрашиваю с остаточным вызовом, но принимаю руку. Кожа у него предательски холодна, от неё пахнет хлебом — я чувствую издалека.       — В тишину. Закройте глаза и попробуйте найти путь к тому, что помогает вам. Как найдёте — вы поймёте. И тогда можете открыть глаза.       Закрываю глаза. Ничего не происходит — всё тот же сарай с мотыгами, травянистый запах соломы и ладонь Себастьяна, в которой неровно пульсирует кровь. Моя тьма дрожит в подобии нетерпения, но я усилием воли одёргиваю её.       А потом передо мной раскрывается давящая на глаза чернота.       — Я что-то нашёл, — шепчу.       Она почти такая же непроглядная, как моя.       — Опишите, — слышу Себастьяна.       Эта тьма не живёт. Внутри неё не горят огни, а её контуры недвижимы, как планета, сошедшая с орбиты и обрушенная поломанной физикой в самое приграничье космоса. Кислород обращён в пепел, который липнет к гортани, стоит сделать опрометчивый вдох. Чернота не препятствует мне блуждать в ней — она больна, истощена и равнодушна ко вмешательству.       — Что вы видите? — спрашивает Себастьян. Его голос будто в моей голове.       — Где ты? — пытаюсь обернуться. — И где я?       — Не отвлекайтесь, — довольно строго одёргивает он. — Что вы видите?       — Черноту. Пустую, — вздрагиваю, как от сквозняка.       — Что ещё?       — Здесь совсем нельзя дышать.       — Почему? — чувствую напряжение в голосе Себастьяна.       — Что-то сгорело, — я нахожу ладонями что-то похожее на сухой уголь, даже не тёплый, не холодный, истлевший без огня. Чернота едва содрогается. — Себастьян, ты здесь?       — Просто… идите, — выдавливает он, однако я ему не верю.       Выбрасываюсь в реальность. Моя рука, чёрная, прозрачная, с алыми всполохами, погружена ему в грудь по запястье, и я чувствую сухой уголь на кончиках пальцев. В ужасе пытаюсь отдёрнуться, но Себастьян исступленно вцепляется в моё предплечье и не отпускает.       — Себастьян! Пусти!       — Вы демон. Вы можете… — сквозь зубы шипит он. Его лоб покрылся испариной, к нему липнут волосы, и это жутко вместе с застывшей на его лице гневной насмешкой. Он так близко, что мы почти соприкасаемся носами. Едва я непроизвольно шевелю рукой, он замирает и дёргается. У меня нет выбора — либо повредить ему руку, чтобы вырваться, либо дальше причинять боль куда более жутким вмешательством.       Заставляю свою руку стремительно распадаться. Чернота противится такому бессмысленному разрушению мнимого тела, пытаясь выпустить когти в груди Себастьяна, но я сопротивляюсь. Пока она принадлежит мне, хочу я этого или нет, она будет слушаться моих приказов.       Кожа, несуществующая кровь и кости превращаются в ничто. Пытаюсь унять дрожь — моё тело тут же начинает восстанавливаться. Чужая материя, из которой я состою, идёт волнами от моего ужаса.       всё мёртвое, всё уголь       Себастьян рвано выдыхает, делает шаг назад и налетает спиной на инструменты. Боюсь, что он рухнет, но ему удаётся удержаться на ногах, оперевшись о лопату.       Я чуть не…       — Ты в порядке? — ответ болезненно очевиден. Себастьян хочет ответить, но только сдавленно дышит. — Я могу что-то сделать?       — Нет, — сипло выдыхает он. — Вы… разрушили…       — Какого чёрта, Себастьян? Я чуть не убил тебя! — кошмарная пепельная чернота всё ещё оседает внутри меня.       — Вы… нет. Вы исследовали. Изнутри. Так… нельзя убить.       — Ляг, пожалуйста. Ты сейчас рухнешь и расшибёшься.       Он подчиняется. Мне мерещится кровь на том месте, где была моя рука.       — Возьми одеяло, — вспоминаю про тайную передачку Дея и протягиваю Себастьяну свёрток. — Я не поранил тебя? — сажусь рядом, осматриваю его грудь, едва касаясь куртки руками, убеждаясь, что повреждений действительно нет.             — Нет. Вы уничтожили свою руку, — Себастьян не двигается и, кажется, задерживает дыхание, наблюдая за мной, как животное с улицы, смутно ожидающее удара. Убитая темнота — бездыханный ужас — оседает у него в глубине глаз вместе с остатками ярости.       Некоторое время мы молчим. Слышу, как выравнивается дыхание Себастьяна. Тоже дышу: ритмичные вдохи и выдохи помогают сфокусироваться и успокоить чувства.       — То же самое демоны… делают с душой человека?       — А что вы сделали, по-вашему?       — Приблизился к тому, что, как я полагал… держит меня.       — В человеческую душу нельзя вот так зайти. Она не пуста.       — Что там… внутри?       — Свет. Ну… Под светом каждый демон понимает что-то своё. Свет — это моя интер… — он запинается, видимо, желая сказать «интерпретация», но теряясь. — Идея. И у души нет центра. Ядра. Она и есть ядро. Цельное.       — Тебе было больно каждый раз, когда я касался… твоей души?       — Это не душа, это… — он вскидывается было, но усталость перевешивает раздражение. — Я не знаю. Я чувствовал не боль. Наверное. Скорее, присутствие. Что-то похожее. Как… берега чувствуют кипящую воду. Но я не уверен, что это из-за вас.       — И… что было бы, если бы я не остановился?       — Я не знаю.       Себастьян проводит рукой по глазам, будто на них налипла паутина. Замираю.       Здесь должно быть холодно ночью — этот сарай стоит на голой земле, и сквозь щели проникает воздух. Куртка из шерсти овец согреет Себастьяна в какой-то мере, однако здесь впору держать кур, а не людей.       — Себастьян, я могу обогреть это помещение?       — Вы спрашиваете моего разрешения или интересуетесь своими возможностями, как демона? — если к нему возвращается способность иронизировать, он приходит в себя. Я надеюсь. — Вы можете делать, что захотите, — в нём нет вызова, только усталое утверждение. С этим же настроением я смотрел сегодня днём вдаль и понимал, что свободен. Наша связь истончилась до шёлковой нити.       — Я спрашиваю, как это сделать, не устроив здесь выездной филиал испанской инквизиции, — раздражаюсь.       — Можете сотворить материальный источник тепла. Или без него. Так же, как вы убирали пятна с рубашки. Представить и воплотить.       Воображаю, что в этом скворечнике чуть теплее, чем необходимо вилам и граблям. Это похоже на то, как если бы я регулировал огонь в камине, но без дров и спичек. Вероятно, демоны связаны с огнём… Хотя, если даже Себастьян не знает хода в преисподнюю, демоны могут оказаться кем угодно. Воздух в сарае становится мягче. Или мне это только кажется.       — Получается? Себастьян?       Кажется, я был погружён в свои мысли чуть дольше необходимого: Себастьян заснул.       Он лежит глупо прямо, вытянув руки вдоль тела. Сон рушит порядок, склоняя его голову чуть набок и расслабляя беспокойные руки. Сердце у него стучит неритмично — раз, два раза, пауза… Я не вполне верю своим глазам, будто он прямо сейчас поднимется, выверенным движением подопрёт локтем голову (никогда не видел этого, но воображение рисует достоверную картину) и посмотрит на меня, как на виконта Друитта с голубым омаром на голове. Мысленно я несколько раз отсчитываю по пять секунд, но ничего не происходит. Оставляю свою еду на видном месте и ухожу из сарая.       Улица пуста. Под соломенными крышами укрываются от неба блёклые звёзды.       Мы никогда отсюда не выберемся, не сможем и не должны гнить здесь и работать на полях или пасти овец за картофелину.       Он всегда был неприкосновенным. Я опирался на него бессознательно, не представляя его настоящей природы, не без оснований полагал, что причина моего спокойствия — только сам Себастьян, какой есть. Контракт с человеком безвозвратно разделил бы нас, однако та страшная махина, в которую я превратился, трещит без пьедестала. Оборачиваюсь на сарай.       Я могу не возвращаться.       Нырнуть в леса, и пускай они поглотят меня за секунды. Я могу жить дальше один. Принять свою новую природу и опоить тьмой любого, так что тот забудет своё имя и будет только шептать моё, как единственное, что осталось в памяти. Мне так будет проще, потому что я не нуждаюсь во сне, в еде и тепле, я быстрее, когда я один, и меня никто не накажет — я сделал всё, что должен.       Эти мысли принадлежат мне, или тьма нашёптывает их. У тьмы нет голоса и разума, есть только голод. Или её голод обращается в мысль. Замираю. Я ничем не связан. Я снова мелко дрожу. И делаю маленький шаг в сторону.       Кто-то покинул дом в эту ночь. Тысяча моих глаз режет лезвиями маленькую бесцветную фигуру.       Фигура приближается. Зелёные глаза из разбитого витражного стекла едва блестят, лицо полно решимости. Это жнец.