Сохнет трава

      если сердце моё тебе впору — возьми себе, но в придаток, хороший, и душу возьми мою.       Я был несвободен с первой встречи с демоном. Несвобода — корень нашей связи. Всемогущий демон создавал для меня иллюзию контроля над ситуацией, хотя по-настоящему я ничем не управлял: он заменил мне единственную вольность, на которую подспудно рассчитывает каждый — смерть. Крушение симбиоза боли и памяти. Это мало чем отличается от заключённого, знающего дату казни и молча отсчитывающего один за одним похожие друг на друга дни. Только я не считал намерение отдать свою душу казнью. Скорее, платой. Не более того.       Все мои глаза сейчас направлены на Дея — глупого, маленького, беззащитного и бессмысленного. Знал бы он, сколько голодных рук и небьющихся сердец прибиваются к моему человеческому лицу. Тебя не должно здесь быть.       — Зачем тебе с нами? — не нахожу вопроса лучше.       — Я не хочу быть здесь. Я… боюсь.       Себастьян недвижим, но будто ускользает от меня. «Она не нужна мне».       — Чего ты боишься?       — Я подслушал, что наши говорили о вас и… о Ниссе. Нисса пришла за мной. Она… злится на меня, — шепчет Дей.       — Нисса? Но она… Её ведь нет?       — Ну… — Дей боится своего порыва. — На самом деле… Она ушла после того, как я… испугал её.       Держу Себастьяна в поле зрения. Его фигура кажется побитым временем идолом, случайно уцелевшим после разгрома языческого капища.       — Каким образом ты её испугал? — опускаюсь перед Деем, чтобы мы были одного роста. Не представляю, как ребёнок вроде него может испугать взрослого человека, чтобы тот совершил самоубийство. Разве что «испугать» здесь — не то, что значит на самом деле.       — Я, как всегда, гулял себе… Осматривался, искал новое. Тут полным-полно всяких маленьких мест. И однажды… я забрёл совсем далеко, за старое кладбище. Мы, по правде, уже бывали там с дедушкой, так что я совсем не боялся идти один…       — Но что-то вмешалось? — мечусь между желаниями унестись от него за несколько миль и вгрызться в него клыками.       — Не совсем… Я увидел Ниссу. Я удивился, потому что она не любила ходить так далеко. И я окликнул её. А она так перепугалась. И… Нив тоже.       — Нив? Кто это?       — Ну… Наш. Он жил рядом с пабом. Он умер скоро после того, как я н-нашёл их. Он тоже испугался.       — Ты кому-то рассказал об этом? О том, что видел их?       — Только дедушке! Он сказал, чтобы я больше никому не говорил. Но… Мы были дома и услышали, как странно скрипнула дверь. Дедушка пошёл посмотреть, а оттуда кто-то убежал!… — Дей бледнеет. — А потом про Ниссу стали говорить… всякое. Плохое. А через месяц мы нашли её в нашем озере. Она… ушла.       Оборачиваюсь к Себастьяну. Он кажется отравленным и онемевшим от яда.       — Подожди, Дей. Я должен… — я поднимаюсь, но Дей хватается за меня.       — Не уходи!       — Только поговорю с Себастьяном. Он же совсем рядом стоит, — позволяю себе дотронуться до плеча Дея.       Пространство вокруг Дея слабо светится — на фоне второй половины пасмурного дня это парадоксально тёмный свет.       Я уже видел этот свет. И могу увидеть в любой момент. Он схоронился под моими веками, когда я впервые открыл глаза два дня назад.       Он почти ослепил меня, он утонул вместе со мной. Глубокая вода — мой исток.       Это он призвал меня, когда я стал демоном — а позже он доверчиво открыл мне дверь в свой дом. Мог ли он предположить, кого ведёт за руку, или был слепо ведомым собственной душой? Я кричал от отчаяния, а он шепчет о нём. Я ожидал увидеть столп света, но всё это время должен был искать омут с кровавым проблеском.       Подхожу к Себастьяну. Я почти боюсь его. Мне кажется, чудовища внутри меня идут за нами, вооружившись вилами.       — Ты сказал, что она тебе не нужна. Что ты имел в виду? Объясни.       Сухие потрескавшиеся губы Себастьяна чуть сжаты. Он едва опускает голову, молча и чуть бережнее, чем правильно, берёт мою правую руку и разворачивает её тыльной стороной ладони вверх.       Печать, будто вырезанная ножом по живому, горит тёмно-синим. Резко, слишком резко вырываю руку и сжимаю лицо Себастьяна в ладонях, почти принуждая его смотреть на меня. Он будто истёк кровью — так холодна его кожа.       — Я знаю, не слепой! Что ты имел в виду? Скажи мне. Пожалуйста, Себастьян.       — Я решил, что это будет моей правдой.       — Нельзя принять такое решение за секунду! — убираю руки с его лица, перемещаю их на плечи. — Ты с самого начала знал, что так будет?       — Нет. Я так же, как и вы, не понимал, как всё сложится. У нас не было информации и сил, чтобы отправиться на поиски.       — Не то, чтобы мы продвинулись в вопросе информации, — едва смотрю на Дея, но не задерживаю взгляд на его тревожной фигурке.       — Вы по привычке удерживаете себя в прежнем виде. Но это прекратится с первым контрактом. Ваши чувства перестанут терзать вас, вы сможете взять себя под контроль. И нужда в справедливости отпадёт.       — Ты хочешь сказать, я войду во вкус и предам тебя? — чужие плечи едва вздрагивают под моими руками.       — Вы не обязывались быть лояльным. Я уже не раз говорил вам, что вы мне ничего не должны.       — Ты не веришь мне? — невольно сжимаю и без того помятые лацканы его пиджака.       — Я не думаю, что вы обманываете меня. Вы просто не знаете, что по ту сторону. Справедливость сильно теряет в цене, когда душа болит чуть меньше. Прошлое утрачивает связь с настоящим.       Всей своей тысячей глаз смотрю на него — разбитого, с погасшими глазами, утратившего плавность линий, которыми его на полотне мира вывел ад — но всё ещё прямого, без дрожи в голосе, высекающего слова, как искры, с выверенными движениями тела — и понимаю, что не могу принять от него смирение. Я хочу видеть его как всегда — непоколебимым, бессердечным и смеющимся смерти в лицо, однако он принимает её и более не отворачивается. Моё крохотное «всегда» по отношению к нему вписывается в шесть лет, и я не знаю и не позволял себе знать, что он испытал за пределами этого срока, на немыслимом исходе которого он вырывает себе сердце и вшивает его мне под рёбра, заставляет биться как прежде, обманывает его и отрекается от него, как от чужого. Отпускаю его. По ладоням веет холодком.       Возвращаюсь к Дею, который всё это время смотрит на нас и переступает с ноги на ногу. Замечаю, что он без обуви.       — Куда ты собрался босиком? — сажусь перед ним. Я не хочу этого. Всё рушится.       — Я почти всегда так хожу, — Дей пожимает плечами.       — И тебе не холодно?       — Да нет… Я привык. Так вы… можно?       — Мы… — я не должен ходить вокруг да около. — Я могу унести тебя. Забрать отсюда в любое место. Но когда я это сделаю, я имею в виду, когда твоё желание исполнится, я заберу твою душу.       — Душу? — глаза Дея широко распахиваются. Он как будто больше удивлён, чем боится. — Ты… дьявол?       — Я демон. Хотя… это, наверное, неважно.       Печать едва жжёт. Прячу от Дея ладонь: ещё не время.       — А что будет с моей душой? Если ты её заберёшь?       — Я не знаю. Но ты умрёшь.       — Правда? А я… смогу гулять, когда умру?       — Тебя… никто не станет ограничивать.       Дей смотрит мне в лицо с неясными чувствами. Ему ещё не так много лет, чтобы перестать верить в фей и чудовищ, но уже достаточно, чтобы остерегаться смерти как внятной опасности. Он действительно как омут — тихая, глубокая вода.       — Можно мне попрощаться с дедушкой? Перед путешествием, — наконец говорит он.       — Да, — киваю. — Вряд ли он отпустит тебя.       — Он… Я приду.       Дей убегает, а мы остаёмся ждать. Он это переживёт. Перерастёт, поймёт и забудет. Если я заберу его сейчас, я только подтвержу его идиотскую надуманную вину, обоснованную суевериями и возрастом и подогретую вмешательством жнеца. Слабость и отчаяние не обязательно определяют исход.       За короткое ожидание печать будущего контракта начинает гореть сильнее, и я чувствую, будто предназначенная мне душа отдаляется от меня. Возможно, я зря позволил ему уйти, не закрепив наши узы. Слежу за Себастьяном — он так и остаётся в нестойком оцепенении. Молчание распирает пространство. Я уже не остановлюсь.       Возвращающийся из деревни Дей снова кажется преступно маленьким. Приближаясь, он всё ещё слишком мал для руки демона — мои тени могут скрыть его с головой, и он заплутает в них. Я был когда-то таким же рядом с Себастьяном.       — Я готов идти, — говорит Дей, и я не понимаю, что чувствую, когда наблюдаю эту бессовестную простоту.       — Я… должен поставить на тебя знак. Только после этого я смогу выполнить… Только после этого мы сможем уйти.       — Какой знак? Татуировку? — ему одновременно страшно и любопытно.       — Можно сказать, — медлю с секунду, но поднимаю руку и показываю свою печать. Дей касается её с интересом художника, трогающего в музее картины, которые трогать нельзя. — У тебя будет такая же. Она свяжет нас. Я всегда буду рядом с тобой. Буду знать, где ты.       — Это больно? — Дей обводит лучи звезды.       — Боль… Да, может быть. Я постараюсь поставить его с меньшей болью.       Я обманываю, я ведь даже не знаю, как это правильно регулировать.       — Это проклятый знак?       — Он демонический. Но без него не получится.       Дей резко бросает взгляд на меня. Однако, нет. Он не враждебен. Он пытается что-то для себя осмыслить или взвешивает возможные за и против.       — Хорошо. В конце концов, я уже согласился, — он протягивает мне руку, как для рукопожатия.       — Скажи мне своё желание.       — Я хочу… — он оглядывается на соломенные крыши. — Уйти отсюда. Далеко-далеко.       Когда моя когтистая ладонь обхватывает его хрупкую руку, я молю сам себя о том, чтобы это не было так же больно, как было когда-то мне. Дей тихонько вскрикивает — как трепещет пруд, в который бросаешь маленький камень. Моя тьма дрожит в ответной судороге. Как рассуждал Себастьян, и рассуждал ли вообще, когда клеймил меня?       — Куда мы уйдём? — спрашивает Дей, глядя на печать. Мерещится — или правда, что я обжёг его. Звезда уродлива и тяжеловесна, как ржавая цепь из тюрьмы, полной крыс.       — Возможно, ты подскажешь нам путь? — загоняю тьму в подполье. — Куда ты хочешь?       Дей задумывается, хмурит брови и вытирает нос рукавом.       — Я вам одно место покажу. Мы с дедушкой весной его нашли. Там укромно.       Деревня скрывается за лесом и горизонтом. В дороге день неизбежно дозревает до горьких пасмурных сумерек. Дей мельтешит, болтает без умолку. А мои руки обвязаны цепями, которые тянутся к нему и пронизывают его сердцевину.       — Жаль, что наша деревня не там, — по пути Дей рассказывает о месте, куда ведёт нас. — Я бы там жил! Натаскал бы камня и сделал бы хижину для нас с дедушкой.       — Ты умеешь строить хижины?       — Я бы научился! Чего там сложного-то? — дуется Дей. — Вообще, там есть небольшой грот, можно прятаться. В прошлый раз мы разожгли там рядышком костёр и всю ночь просидели у воды. Я там видел… Огоньки.       — Блуждающие? — попутно я пересказываю Себастьяну суть нашей беседы. Мне не приходится переводить — я только повторяю сказанное, но все понимают меня.       — Ну… да. Иногда они приходят. Я хотел узнать, где они живут. Если у них, конечно, есть дом.       — Если они, конечно, живут, — отстранённо комментирует Себастьян. Я не передаю это Дею.       — А ещё дедушка поймал рыбу, и мы её зажарили на костре… — мечтательно вспоминает Дей.       — Что ты сказал дедушке? Когда уходил.       — Ничего, — Дей пожимает плечами. — Он ещё там с овцами был. День-то не закончился.       — Но ты же пошёл… попрощаться с ним.       — Ну, я сказал ему «до свидания». В голове.       — Ты будешь скучать по нему? — я не знаю, зачем спрашиваю.       — Думаю, да.       — Ты мог не уходить.       — Не мог, — сразу, будто был готов, возражает Дей. — Я уже… видел плохое.       — Возможно, однажды ты всё забудешь.       — Она была в озере. Я знаю.       В лес мы погружаемся безмолвно. Чёрное и голодное внутри меня тянется к Дею, жжётся и ноет разными голосами. Мне мерещится среди них даже голос Себастьяна — искажённый яростью. Шерстяную куртку деревенские то ли от страха, то ли из иррационального милосердия у него не забрали, так что он, по крайней мере, не мёрзнет. Тихо прислушиваюсь к тому, как стучит его сердце — не гармонично, едва надорванно. Если бы я сказал ему уйти, он бы ушёл?       Лес расступается перед склоном, который упирается в каменистый берег моря. Спускаемся по более пологой его части, на плато, испещрённое змеистыми ручьями. Они текут вниз, к тонкой полоске песка, и там их подхватывает большая вода. Между камнями иногда прорастают побеги деревьев — молчаливая борьба древнего камня и молодой ветви.       Дей уверенно шагает впереди нас с Себастьяном. Мы уже ушли так далеко от деревни и можем двигаться ещё дальше. Останавливаюсь. Голоса тьмы почти смолкают. Голодные чудовища тянут к Дею лапы.       Его желание. Формальность…       соблюдена       Я имею право забрать его душу прямо сейчас?       Хотя я ещё ничего не сделал.       Позволяю Дею забежать совсем вперёд. Будто расстояние в несколько шагов спасёт его от меня.       Мы не две части одного целого, но я теперь ему вместо смерти. Я приду за ним, где бы он ни был.       Неизбежно.       Что-то неживое чуть касается моего плеча, ветка? Резко разворачиваюсь, намеренный выворотить из земли допустившее её дерево.       — Себастьян, — и его мёртвая пустота не волнует тьму. Опускаю онемевшую руку. Я мог рассечь его надвое. — Иди. Чего ты?       — Я подумал… Хорошо.       Смотрю ему вслед, мысленно очерчивая в пространстве линию его плеч.       Дей находит место, где он и О’Брайан устраивались на ночлег — это скорее просторная ниша под склоном, совсем неглубокая и прикрытая утёсом, врастающим в высокий берег. Вода сюда не доходит, при желании можно устроиться так, что её даже не будет видно. Мы набираем веток и мха для костра, который Себастьян разводит огнивом Дея. Улавливаю момент, когда его тусклые глаза отражают пламя. Он будто видит знакомого в толпе. Вдруг Дей чуть дёргает его за фалду пиджака, и Себастьян отвлекается.       — Себастьян? А ты понимаешь меня? — он медленно, почти по слогам, выговаривает слова.       — Что тебе нужно? — без энтузиазма спрашивает Себастьян.       — Расскажи что-нибудь. Историю. Сказку. Что-нибудь про себя.       — Я… Поговорить со мной хочешь? Я тебя с трудом понимаю.       Глаза Дея загораются. Он жестом показывает Себастьяну подождать, оставляя его в неведении, и бежит ко мне.       — Сиэль! — он хватает меня за руку с печатью. — Я хочу поговорить с Себастьяном, но о-о-очень плохо его понимаю. Можешь поговорить с нами тоже?       Оглядываюсь на Себастьяна.       — Если он захочет тебе что-то рассказывать.       Ожидаю, что Себастьян откажется, однако он кивает и едва задумывается.       — Историю. На вечер и ночь. Что ж. Возможно, мне удастся вспомнить что-то, от чего он враз не поседеет.       Мы втроём садимся вокруг огня, будто это обычный пикник… без человеческой еды. Когда я очищал одежду Себастьяна от крови, моей силы хватило, чтобы убрать кровь, но ткань много где надорвалась. Получится ли у меня создать что-то съедобное? Не беру в расчёт ничего сложнее деревенской еды. От моей тьмы волнообразно расходится презрение, когда я создаю молоко, хлеб и картофель. Дей приходит в восторг от самого факта появления еды из ниоткуда.       — Ты как это сделал?!       — В другой раз расскажу.       — Когда?       — Ну… Завтра.       — Ла-адно, — Дей закатывает глаза и снова хватает пиджак Себастьяна, фалда которого легла слишком близко к костру. — Эй, ты одёжку себе поджёг!       Когда Себастьян с тихим шипением прибивает подпалины, Дей вновь обращается к нему с желанием сказок на ночь.       — Я кое-что вспомнил, — Себастьян напускает в голос таинственности, но с досадой подавляет зевок. — Ты искал блуждающие огоньки. Те, голубые. За горизонтом. Так вот. Они существуют.       — И ты знаешь, откуда они? — Дей чуть не подпрыгивает.       — Это души людей. Их не забрали. Они остались здесь после того, как умерли их тела. Давным-давно.       — И они… знают о том, кто они?       — Не думаю — у душ ведь нет памяти. Но им не уйти. Они не могут начать жить заново. Смерть не пришла за ними, когда было их время.       — А если смерть придёт сейчас? Или она уже опоздала? — предлагает Дей таким тоном, будто она всё это время стояла лагерем в ближайших кустах.       — Может быть, заберёт. Но это чуть сложнее, чем кажется. Неясно, кому они принадлежали. А их нельзя забрать просто так, пока они бесхозные. Раньше здесь царил… полный кавардак. Как и много где.       — А сейчас? — жадно спрашивает Дей. На рукав ему прыгает искра, которую я машинально убираю.       — Сейчас не лучше.       От них… от нас веет неверной тишиной. Себастьян, расслабленный усталостью, но за время пути несколько сбросивший оцепенение, безнадёжно непостижимый, ностальгирующий по собственной памяти. Дей, выпытывающий у него подробности офисной жизни жнецов и периодически бросающийся в костёр камешками и ещё какой-то мелочью. И я. Случайно лишивший души одного из них и тянущий руки к другому. Сажусь, обнимая колени, ближе к огню — блики от него теплы, как прикосновения любящего. Словно слыша мои мысли, Себастьян обращает на меня взгляд, и мне кажется, делает какой-то вывод.       — Я осмотрюсь, пока ещё не совсем ночь, — он поднимается и, несмотря на любопытствующее сопротивление Дея, отходит, оставляя нас вдвоём. С собой он захватывает ветку, которую чуть поджигает костром на манер факела.       — Ты на Себастьяна тоже поставил такой знак? — Дей беззастенчиво смотрит ему в спину.       — Нет.       — То есть, ты не заберёшь у него душу?       — Нет. Я… Она уже у меня.       — Но… — в голосе и взгляде Дея появляется недоверие. — Он же живой. Или…       — Я не знаю, как это получилось. Я не хотел этого, — смотрю прямо на Дея. — Он тоже.       Дей ложится на песок и укрывается курткой, своей и Себастьяна, который сбросил её, сидя у огня.       — Так просто верни и всё, раз не хотел.       — Я не знаю, как. Иначе бы я уже это сделал.       — А какая у него душа?       — Я… еле её ворочаю. Здоровенная.       — Это потому, что Себастьян много знает… А как выглядит моя душа? — Дей думает, что дёргает меня за рукав, но по незнанию хватается за тьму и не замечает разницы. Тьма дрожит.       — Как… Свеча, наверное. Тёплая. Маленькая.       — Это потому что я маленький, да? — по-детски сварливо бурчит Дей.       — Нет. Все души маленькие. Все, которые я видел.       — А у Себастьяна, говоришь — огромная.       — Она у меня совсем недавно. Я пока не понял, где она заканчивается.       — Ты поди что плохо смотрел…       Наверное, Дей хотел бы задать ещё тысячу глупых вопросов — но он задумывается и вскоре засыпает. Огонёк. Тянусь к тему темнотой и тут же замираю. Нет. Куда ушёл Себастьян?       Оглядываюсь. Я нахожу его силуэт и импровизированный факел во тьме, слышу его шаги, нестройное дыхание, однако совсем не чувствую его присутствия. Отхожу от Дея — его я могу безошибочно определить, даже лишившись всех органов чувств. На берегу уже темно, и я разжигаю по пути несколько костров — или они загораются сами, соприкасаясь со мной.       — Себастьян! Ты здесь?       — Да, — он совсем рядом и одновременно в другом мире. Приближаюсь к нему, по пути превращаясь в беспорядочные обрывки тьмы. Она вьётся вокруг нас с Себастьяном, мерзкая, чавкающая. Давлю на неё, заставляя её принять единственный известный мне контур существования.       Себастьян безмолвен. У его ног тлеет костерок из нескольких кривых сучьев.       — Дей спит. Ты не хочешь спать?       — Нет.       Когда отросток тьмы касается его локтя, он отгоняет его мягко, как разыгравшуюся собаку. Встаю чуть поодаль.       — Что… случается с душами, которые забирают демоны?       — Они становятся невидимы. Для жнецов, ангелов, других демонов, — отвечает Себастьян.       — Да, но… что происходит с ними… внутри демона?       — Я точно не знаю. Я никогда не наблюдал их буквальных следов внутри себя.       — Люди, у которых ты забрал душу, спрашивали у тебя об этом?       — Да. Я говорил им, что душа исчезнет. В темноте.       Из леса доносится шелест травы, листьев. Лес кажется мне живее, чем мы с Себастьяном, словно внутри деревьев тлеет своя душа.       — Я всё ещё сейчас не знаю, что случилось с вашей душой. Где она, — почти с тоской говорит Себастьян.       — Тебя это волнует? — я будто забыл о её существовании.       — Я перестал быть демоном. Но я бы не отказался от шанса узнать её судьбу.       — Она была какая-то особенная?       — Душу закаляет характер её носителя. Можете себе представить… — слышу в его голосе подобие смешка.       — Ты… больше не чувствуешь души?       Тьма медленно распадается на уровне моих плеч. Лес вновь начинает давить, и я замечаю, что машинально сделал маленький шаг к Себастьяну.       — Нет. Я не чувствую ничего. В каком-то смысле я… совсем свободен.       — Это так. Я имею в виду, что ты в самом деле свободен. Себастьян. Если ты захочешь уйти, ты можешь это сделать. Я не стану тебе препятствовать. Но скажи мне, когда соберёшься. Не исчезай бесследно.       Себастьян продолжает смотреть в темноту.       — Хорошо. Я скажу.       Мои костры на берегу не перестают гореть. Огонь, зажжённый Себастьяном, почти гаснет. Видимо, он хочет подбросить в него веток, однако останавливается, едва обернувшись к лесу.       — Там кто-то есть. На лошади.       — Люди? Я не…       — Кто бы ни был, вряд ли ваше появление пройдёт для него бесследно. Останьтесь в тени.       Себастьян делает несколько шагов вперёд. Ему навстречу выезжает О’Брайан на рыжей лошади. Старик, который наверняка весь вечер и ночь кружил по округе в поисках Дея с масляным фонарём и ружьём наперевес. Взбудоражен и выдохся. Совсем сбился с пути. Лошадь волнуется в присутствии меня и Себастьяна, и когда О’Брайан спешивается, она с тревожным ржанием уносится в лес. Едва замечая Себастьяна, О’Брайан немедленно поднимает ружьё. Близко, не промахнуться и в полумраке.       — Чужак! Где Дей? Он у тебя?       Себастьян не двигается. Я не знаю, страшно ли ему. Ритм его сердца похож на тиканье надломленного часового механизма. Тьма скребёт камни.       — Зачем вы его забрали? Или он пошёл за вами? — почти с надеждой продолжает О’Брайан.       — Дей, — повторяет Себастьян. — У меня нет.       О’Брайан делает шаг в сторону Себастьяна, почти толкая его ружьём в грудь.       — А где…       Мой мрак разрывает хлипкую тень, где прятался, и вырывается за её пределы. Стоглазое чудовище, уродливо слепленное из глины, с воспалённой плотью и клыками — и всё это я.       О’Брайан жутко кричит и стреляет. Случайно. Дёрнулся от испуга. Спина Себастьяна едва дрожит. С такого расстояния невозможно промахнуться.       Себастьян не падает.       Слышу, как неправильно трепыхается его раненное сердце, слышу течение крови, которая пропитывает костюм, слышу, как он стискивает зубы, словно держится на одном этом напряжении, на упрямстве.       А потом он стонет, у него подгибаются ноги, и я не выдерживаю, мгновенно оказываясь перед ним.       Глаза Себастьяна затоплены болью и паникой, когда я ловлю его. Он пытается зажимать рану на груди слева, но только бесплодно цепляется за себя и меня. Судороги разорванного сердца затмевают все прочие звуки — оно как будто не понимает, что должно остановиться, и только бьётся и бьётся. От тепла его крови я коченею, и когда он враз затихает, выпитый агонией, я только смотрю ему в лицо — посеревшее — и ничего не могу сделать.       Всё, что я принимал за человеческую уязвимость…       — Кто вы такие?! — О’Брайан отшатывается от нас. — Где Дей? Что вы сделали?       — Он проснулся. Наверное, шум разбудил его, — склоняюсь к Себастьяну, чтобы послушать его дыхание. Оно не прекращается, но вдохи обрываются и не переходят в выдохи. Организм не понимает, жив или нет. Себастьян шевелится, как раздавленный жук, и смотрит куда-то в мою сторону. Я сомневаюсь, что он может видеть. Лучше бы он умер, чем осознание, что выстрел с близкого расстояния разворотил ему сердце и оставил в живых.       — Где Дей? — О’Брайан чуть не плачет и роняет ружьё, лицо у него дрожит. Мои тени обнюхивают его, но не трогают. Не он нужен им.       — Идёт сюда. Бежит, — мой голос, как шелест трав и ветер, запутавшийся в их корнях. — Ты меня слышишь? — беру лицо Себастьяна в руки, пытаюсь поймать его взгляд. Он не реагирует. Что, если он останется в таком состоянии — беззащитный, оглушённый, оставленный только для того, чтобы испытывать боль?       — Дедушка! Сиэль! Се… — Дей бежит к О’Брайану.       — Дей, почему ты здесь? Они не обидели тебя? Ты не поранился? — старик обнимает Дея, осматривает в испуге.       Себастьян пытается говорить, но только хрипит. Зубы у него в крови. Припадаю к нему, будто могу забрать у него часть боли.       — Я всю округу оббежал, пока тебя разыскивал! Мне сказали, что ты там по деревне носился, когда… — голос О’Брайана звенит от беспомощности. Я пропустил часть их разговора, но могу представить, что они переживают. — Пойдём домой.       — Дедушка, подожди, — Дей берёт его за руки. — Я сам с Сиэлем пошёл. Он не украл меня.       — Что… Боже, что это, Дей? — О’Брайан видит мою печать на ладони Дея. Слышу, как дрожит его голос. Мне почти стыдно за то, что он видит её. Свидетель глупого непродуманного преступления. — Что это такое?       — Это… знак. Я попросил Сиэля увести меня далеко.       — Что, зачем? — О’Брайан обхватывает его плечи.       — Я… буду вспоминать.       Что бы он сделал, если бы я не услышал его? Много ли аргументов за и против он перебрал, прежде чем прийти к неизбежному? И как звучали его «за» и «против»?       — О чём? Зачем тебе уходить? — О’Брайан садится перед ним. — Мы все так тебя любим! Что же мы будем делать без тебя?       — Я уже обещал свою душу Сиэлю, — почти виновато признаётся Дей, будто речь идёт о сбежавшей овце. — Прости.       — Душу… — суеверно неверяще шепчет О’Брайан. — Но он же… Что? Я… Господи Боже, да что вы такое? Пойдём скорее отсюда! — он поднимается, хватает Дея за руку и тащит его прочь.       Осторожно обхватываю лицо Себастьяна. Веки у него хрупко дрожат, когда он пытается держать открытыми глаза.       — Подожди чуть-чуть. Я скоро приду за тобой, — шепчу.       И оборачиваюсь во мрак.       Моё человеческое давно уже развалилось, как гниёт тело, заточённое в гроб — иссыхают роговицы глаз, вываливаются органы. Голодные маски, чернота беззвёздной ночи — бесформенные нагие нервы. Я могу утверждать, что они не принадлежат мне. Но Дей — я мог бы надеяться — определил свою судьбу задолго до меня, выбрал, не обладая завершённым знанием, а я поставлю точку, и у меня нет себе оправдания. Я не дам ему уйти.       — Твоё желание выполнено, — появляюсь перед Деем и О’Брайаном. — Я унёс тебя далеко.       — Далеко?.. Но это совсем рядом с деревней, — в Дее страх от моего вида сочетается с искренним необвинительным непониманием. О’Брайан застывает от ужаса.       — А куда ты хотел? — уточняю. Я мог спросить раньше, но я намеренно этого не сделал.       — Ну… Где ничего не будет напоминать, — осторожно произносит Дей.       — Дей! Напоминать о чём? — О’Брайан дрожит.       — У душ не должно быть воспоминаний, — вспоминаю блуждающие огни. — Ты всё забудешь. Можно сказать, ты уйдёшь очень далеко.       Тьма подбирается к Дею. Его лицо чуть расслабляется, он вытирает рукавом нос.       — Да что ты несёшь? Убирайся! — заслоняя Дея, О’Брайан выхватывает охотничий нож и наставляет его на меня.       Сгибаю лезвие пополам. Его край едва царапает кожу.       Душа Дея — бабочка, которая уже оформилась, но не может выбраться из куколки.       Дей замирает и падает.       Стук посторонних сердец больше не оглушает меня.       Запахи выцветают. Меркнут краски. Цепи, которыми я держал Дея, превращаются в ручьи. Свет внутри омута распадается на крохотные составляющие.       Лежу на земле. Будто и не демон вовсе.       Открываю глаза. Контур моего тела очерчен. В этот контур заключена тьма, и мой голод чуть утолён. Но он не уходит совсем, и хотя распад прекращается, это лишь иллюзия. Никто не принуждал меня, никто не остановил. Лучше бы я тоже умер. Я выбрал жить.       Поодаль сидит О’Брайан с Деем на руках. Одна рука Дея свешивается на камень. Его тело остывает, отдаёт тепло земле. На границе между рукой и камнем они — Дей и мир — неуловимо смешиваются друг с другом и становятся неотделимыми. О’Брайан плачет. Знал ли он, что творилось в душе его внука?       Белое сияние и серую фигуру подле Дея вижу только я. Нисса гребнем отсекает плёнки, которые струятся вверх сквозь зубцы подобно зыбким потокам воды.       — Довольна? — не злорадствую. — Всё, как ты хотела.       — Чем? Я всё равно мертва, — она не смотрит на меня. — Я даже не думала, что ты…       — А чего ты ожидала? Воскреснуть?       — Я думала, что буду чувствовать себя лучше, — она сворачивает плёнки.       — Ты подталкивала его к этому? К концу?       — Нет! Никогда. Это он всегда везде лез. Я была не такая.       — А на могилу к себе зачем ходила?       — Ты… — она едва сопротивляется, но выдыхает. — Пыталась поверить, что всё наяву.       — И как? Уверовала?       Нисса возвращает гребень в волосы. Она будто умерла вчера.       — Это не имеет значения.       Нисса исчезает, а я, невидимый, стою перед О’Брайаном. Мне нечего ему сказать. Мне жаль, но я бы не поступил иначе. Возможно, во мне нет и сожаления.       Я даже не знаю, куда исчезла его душа.       Отдаляюсь от О’Брайана, и его сгорбленная фигура растворяется в предутренней мгле.       Переношу Себастьяна в грот. Он моргает, тихо и прерывисто дышит, но будто не замечает моего присутствия. Тихо касаюсь его безвольной руки, вожу по внутренней стороне ладони. На внешней раньше было клеймо. Суставы и сухожилия ощущаются невесомыми, когда я осторожно сгибаю ему пальцы. Себастьян дотрагивается до моей печати, вздрагивает и сжимает мою руку. Слабо. Приближаюсь к нему.       — Ты меня слышишь?       Он едва кивает.       — Можно мне обработать рану?       Получая безмолвное согласие, создаю бинт, спирт и одеяла, на которых удобнее устраиваю Себастьяна, и кладу подушку ему под голову. Затылок у него тёплый.       Раздеваю его — рву по хлипким швам пиджак, высвобождаю руки из рукавов. Пропитанная кровью одежда липнет к холодной коже. У Себастьяна не видно вен и нет родинок. Он невнимательно наблюдает за мной, пока я осторожно отнимаю его у необратимости. Осматриваю рану. У неё края как у надорванной звезды, и все в копоти. К ним прижарилась ткань от рубашки. К запаху ожога примешивается металл. В его груди всё ещё находится пуля.       — У тебя пуля в ране. Я её вытащу? — беру его за руку, чтобы привлечь внимание, и скольжу взглядом по его лицу, он кивает. — Я постараюсь аккуратно.       Это кажется таким простым, как взять в руки ложку. Немыслимо. Я могу дотронуться до его сердца. Оно существует четвёртый день. Унимаю собственный трепет и создаю плотный кусок ткани, который человек не прокусит.       — Зажми зубами, — Себастьян открывает рот и перехватывает ткань. Глажу его по лицу, чтобы он не боялся, или чтобы не боялся я, глядя ему в глаза.       Он заходится криком, когда я выдёргиваю пулю, мечется на месте и бьётся, сминает мою рубашку. От звучания его голоса испытываю смешанную с облегчением боль и держу его, пока он не опадает на одеяло, отпуская меня. Даю ему время выдохнуть. Он остаётся в сознании. Продолжаю придерживать его ладонь, пока тканью с тёплой водой промакиваю кровь, которая вылилась вслед за пулей, и убираю из раны грязь.       Помогаю ему устроиться полусидя и набрасываю на его плечи одеяло. Его знобит, он чуть дёргает лопатками. Обхватываю его, пока перевязываю ему грудь, придерживаю его под спину и шею. Позвонки в его шее под моей ладонью нежные, ломкие. Согреваются от контакта. Себастьян едва склоняется вперёд и затем смотрит на меня. Продолжая держать незакреплённый бинт, даю ему ответный взгляд.       Мы — последние доказательства существования друг друга. Он застал меня человеком и видел, как я перестал им быть. Я встретил его демоном и наблюдал, как он лишился сути. Пока есть я, он будет жить. Пока есть он, я не растеряю остаток чуткости. Я раздроблю для него всё на земле, он до основания разрушит себя. Больше ничего не осталось.       Отвожу взгляд первым.       — Тебе не давит? — касаюсь бинтов. Себастьян слегка мотает головой. Губы у него поджаты. Надеюсь, мне не мерещится.       — Пить, — шепчет он.       Создаю чашку с тёплой водой и хочу дать её Себастьяну, но пальцы его не слушаются, и я прикладываю чашку к его губам. Вода розовеет. Сделав несколько глотков, Себастьян резко вздыхает и кашляет с кровью. На его щеках и подбородке остаются мокрые разводы. Стираю их тканью, касаюсь теплеющего лица. Себастьян не сразу отстраняется от моей руки.       — Это мой выбор, — говорит он. Внутренне дрожу от слабости его голоса, сочетающейся с твёрдостью намерения.       — Я тоже сделал свой, — моя печать светлая. Выцвела. Это не может быть навсегда.       Помогаю ему лечь и укрываю вторым одеялом, позволяя себе смотреть на него чуть дольше, чем того требует действие. Себастьян замечает меня, но усталость берёт над ним верх, и он закрывает глаза, быстро забываясь сном.       Опускаюсь рядом поверх одеяла. Нас разделяет расстояние не больше ладони. Мы туго вплавлены друг в друга. Демоническим существом улавливаю непрерывное неровное биение его сердца, хрупкость времени, неравновесие, исподнюю нежность связей, непрочность крепких уз и передавленную асимметрию мира, в котором мы, вопреки нашему кошмару и падению, живём и дышим.