Сохнет трава

      я наполнил бы сердце, как флягу, и как кремень, я хранил бы его без страха разбить в бою.       В черноте улицы лицо жнеца белеет неправильно: ни звёзды вдалеке, ни огни из паба не в состоянии осветить острое лицо женщины так, как его вижу я. Менее всего ожидал встретить её сейчас, и тем больше настораживает её появление. Маскирую неприятное и тягостное удивление за удивлением нейтральным, хотя что-то понимающего в мироустройстве жнеца не должно обмануть ровное миролюбие.       — По работе? Или ностальгия одолевает? — перехватываю инициативу первого вопроса.       Будто угадываю причину её пребывания здесь — её лицо чуть дрожит. Впрочем, это может быть только игра теней или обман моего ожидания.       — Я мертва для моей деревни, — с сожалением вздыхает она. — А ты тих и спокоен. Я… немного понаблюдала за тобой.       — Твой рабочий график позволяет вести вольготную жизнь.       — По счастью, здесь не так часто кто-то умирает.       — Пропорционально размеру деревни. Ты ко мне? — гребень, её коса смерти, остаётся у неё в волосах. Значит, убивать меня пока не собираются. Что ж. Мне несказанно везёт.       — К тебе. Отойдём? Не хочу испугать их своим появлением.       Материя, составляющая моё голодное море, идёт волнами от напряжения, и звери в загонах волнуются рядом с нами. Шум воды вдалеке, там, где я вчера пытался утопиться, вплетается в едва ощутимый вой внутри меня. Усилием воли отделяю себя от чуждого мне пространства.       — У тебя есть имя? — спрашиваю. Очерченные контуром определённости, слова не дают мне пропасть в самом себе.       — Нисса.       — Тебя так при жизни звали?       — Звали. У тебя есть имя?       — Сиэль.       — Это имя дал тебе человек, чью душу ты забрал?       — Нет. Так чего же ты хочешь? — останавливаюсь. Мы отошли достаточно далеко, чтобы случайный человек на улице не увидел нас. Рядом я не чувствую никого. — Я не собираюсь всю ночь бродить по лесу и таращиться на мухоморы.       — Я… — она останавливается тоже, словно собирает всю свою решительность. — Я не могу допустить демона на моей земле.       Она замолкает, глядя на меня с неясным вызовом. Кажется, очков ей не хватает — она постоянно щурится и хмурит брови.       — Что же изменилось с нашей последней встречи? — тяну слова. От раздражения будто шевелятся волосы на затылке.       — Я решила, что это неправильно. Это… угроза всем им.       — Мне нет дела до того, кому тут угроза. Люди могут умереть от любой занозы. И как ты заметила, я веду тихую жизнь. За овечками присматриваю, — от этого воспоминания легко дёргается глаз.       — Но я поняла, как… Решить проблему, — вижу стальной отблеск у неё в глазах. Предвестник железного лязга. — Я разрешу тебе забрать одну душу.       — Именно этого мне и недоставало. Разрешения у жнеца. Может, ещё бланк с подписью дашь?       — При этом не любую, а конкретную, — продолжает она, будто не слышит меня. — Ты можешь забрать душу Дея. Это мальчик, ты его уже знаешь.       Чувствую, как невротически дёргается плечо.       — Ничего себе. Вот это великодушие. Зачем?       — Демоны заключают договоры… — она очевидно волнуется, но продолжает гнуть свою линию. — Жнецам нельзя убивать людей. За демона жнец тоже получит наказание, однако оно в разы менее фатально, чем убийство человека.       — Зачем это тебе?       — Потому что он… — она спотыкается и злится. — Неважно! Если ты этого не сделаешь, я… убью тебя. И Себастьяна, — внутренне меня трясёт от омерзения и злости, когда она произносит его имя. С трудом удерживаю свой сумрак от какой-то бессмысленно торжественной свистопляски: ему буквально не светит, пусть не надеется.       — Будешь ещё мне условия ставить?       — Коса смерти может убить демона, — будто самой себе напоминает Нисса. Всё ещё встревоженная своей выходкой, абсолютно непоколебимая идиотка, которой хочется как следует врезать канделябром и понизить до поломойки в коллекторе. Видимо, она замечает, как от меня расходятся во все стороны чёрные тени, отшатывается и пропадает в ночи.       Непрерывно смотрю в то место, где она стояла секунду назад, будто могу вытянуть её из прошлого и заставить взять назад свои нелепые угрозы. Мной овладевают злость, отвращение, негодование и стыд. Руки не находят себе места и то ли тянутся к воображаемому оружию, то ли сразу к глотке. Собственной. В наказание за беспомощность и понижение до уровня плинтуса в иерархии хтонических тварей.       Замечаю на земле камень и хочу швырнуть его в пустоту, но отшатываюсь в страхе — моя человеческая форма превратилась в скопление разнородных обрывков. У меня нет ни одной человеческой руки.       Эта тьма больше моего тела. Главное — чтобы для неё хватило сердца.              В попытках собрать себя провожу ночь в лесу. Он, лес, дышит всеми своими лёгкими — однородно и монументально. Душа Себастьяна — опустошённая земля, где ничего нельзя вырастить. Я верну ему всю его тьму, и пусть он делает с ней, на что решится. Она не нужна мне. Я просто хотел справедливо умереть.       Ради разнообразия пытаюсь заснуть, но демоническое тело не принимает этот вариант досуга. От скуки воображаю Себастьяна в поместье, который наверняка бесился от того, что ночью жизнь замирает. Лежал в своей комнате, руки по швам… Отсутствие сна вызывает сомнение. Тело демона не знает усталости, но разум не менее нуждается в передышке. Не провоцировать же кого-нибудь всесильного поколотить меня, чтобы вздремнуть в счастливой потере сознания?       Возвращаюсь к сараю чуть раньше, чем наступит утро в деревне. По пути мне попадается забор, который чинил Себастьян, и когда я смотрю на него, мне чудится, что наше краткое расставание произошло тысячу лет назад. Время текло не в одной реке, а в нескольких, и я был бессилен остановить его.       Обнаруживаю, что Себастьян уже проснулся и, к моему облегчению, съел оставленную мной еду, избавив меня от необходимости в красках расписывать полезные свойства картошки. Я застаю его сидящим на полу, и он порывается встать, но я жестом показываю ему не делать этого, закрываю дверь, надеясь на минимальную приватность, и тоже сажусь. Цепко осматриваю Себастьяна на предмет следов вчерашнего вечера, но ничто в его облике не выдаёт кошмара. Восковая бледность прошлого вечера сменилась в нём на привычную, синеватую, голодающую по солнечному свету. Вероятно, он смог бы загореть, располагайся деревня ближе к югу.       «Мне не нужна твоя сила, но я не знаю, как отдать её тебе, а здесь мы не найдём информации, поэтому я должен окрепнуть как демон, чтобы мы могли вырваться и найти то, что поможет нам». Это звучит пугающе логично, однако вслух я не решаюсь произнести ничего подобного — слова застревают в горле. Вдруг он решит, что я использую его знания, чтобы потом уйти, став независимым? Раньше договор пресёк бы любое неповиновение или самый зачаток предательства на корню, однако теперь мы предоставлены сами себе.       — Себастьян, мы можем заключить сделку? С тобой.       — Какого рода? — в тусклых глазах мелькает удивление.       — Мы договоримся, что я верну тебе твою силу, если ты… поможешь мне быть демоном. Я не понимаю, как мне управлять этой силой, и не могу адекватно существовать. Мы соберём информацию, проанализируем её и найдём разгадку. Я решил, что так будет справедливо, Себастьян. Наш контракт не предполагал всего этого.       — Мне остаётся лишь восхищаться вашей благородной тягой к справедливости… — Себастьян насмешливо тянет слова и даже едва склоняет голову в выверенном ехидстве, но глаза выдают беспокойство. — Однако вы выполнили свою часть сделки. По контракту вы мне ничего не должны. Кроме того, в мире демонов сделки совершаются с участием души, которой у меня нет. Следовательно, никакая другая сделка между нами невозможна. По крайней мере, мне таковые неизвестны.       Пилю взглядом мотыги и вилы.       — Ладно. Кое-что произошло.       Коротко пересказываю ему содержание стычки с Ниссой.       — Сантименты никого не приводили к победе, — качает головой Себастьян. — А самонадеянность, помноженная на невежество, тем более.       — Если она явится со своими угрозами, я оторву ей руки и загоню гребень в горло по самые кишки! — шиплю.       — То, что вы в состоянии разворошить трухлявое дерево, похвально, но не означает, что вам подвластны противники с сознанием и способностью мыслить, — терпение Себастьяна безгранично, как и его ехидство.       — Она должна быть ещё совсем неопытной, — понимаю правоту Себастьяна, но всё ещё злюсь.       — Вы от неё немногим отличаетесь, — ухмыляется Себастьян. Почти как раньше, только морщинки в уголках глаз не лукавые, а усталые. — Хотя, при определённых обстоятельствах это может сыграть на руку.       — Я действительно… неопытен и нестабилен. И это препятствие. В том числе поэтому я решил… что без контракта не получится.       — Что ж. Это здраво, — ухмылка Себастьяна трескается, как лёд по весне. — Так будет действительно проще, если всё сложится удачно.       — Я не вижу иного выхода. Но чтобы нам убраться отсюда, мне нужно понимать, как быть демоном.       — К чему спешные передвижения? Вы можете просто три дня игнорировать ультиматум грозного жнеца. И не сопротивляться, если она решится прогнать вас в преисподнюю.       — Я не думаю, что у неё хватит смелости. В любом случае это будет… неправильным завершением нашего договора.       Хочу верить своим словам. Мой голод пульсирует почти больно, и так же болезненно принюхивается к полусонной деревне. О’Брайан, Дей в своём доме, вокруг них — их соседи, беззащитные и слабые. И хорошо.       — В любом случае… — продолжает Себастьян. — Никто просто так не согласится отдать вам душу. Вы же не думаете, что демоны носятся по миру с буклетами, мол, выполню все желания за вашу душу? — он возвращает себе свою фирменную насмешку всезнающего чудовища. Внутренне я хочу радоваться ей, но не могу отделаться от ощущения надлома.       — Уже хотел уточнить, не знаешь ли ты типографию поблизости, — язвлю в ответ. — Как заключаются контракты?       — Не просто контракты. Первый контракт. Он не обязан быть правильным. Я имею в виду, что такого закона не существует, Скотленд-Ярда у демонов нет. Но — первый контракт сродни инициации. Это означает, что демон … становится демоном. Лучше контролирует голод и форму.       — Всё, как у людей… Обряды инициации распространены у многих народов.       — Последствия неправильного первого контракта весьма… плачевны.       — Что значит правильный контракт и неправильный? — готовлюсь к долгой проповеди. Себастьян может сколько угодно делать вид, что просветительская деятельность ему не к душе, однако мог бы — нацепил бы очки и поехал по миру с курсом лекций о том, как стать образцовым демоном.       — Правильный контракт — три компонента. Сильное желание человека что-то получить, честное выполнение контракта демоном и… расплата человека, — взгляд его в этот момент нечитаем, но я решаю обратиться к третьему пункту после первых двух.       — А если человек пьян или одурманен наркотиком, это считается?       — Я сказал, что желание должно быть сильным. А не трезвым или уж тем более разумным. Мы говорим о людях, всё-таки… Желание должно быть непреодолимым, затмевать всё в момент заключения контракта. Всё равно, что будет дальше, — Себастьян машинально потирает поясницу, которая, вероятно, ноет после вчерашних работ.       — То есть, это обязательно острый момент?       Себастьян замолкает, словно перебирает в памяти чётки собственного опыта.       — В большинстве случаев — да. Иначе контракт не будет заключён, даже печать не поставить. Выбор для человека должен выглядеть как смерть или контракт. Часто я заставал людей на пороге их смерти…       Они все будто встают у него перед глазами — так бездумно смотрит он в полумрак. Позволяю себе немного удержать момент.       — Просили об отсрочке в несколько минут, — резко буднично заканчивает он.       — Но… ты буквально убивал их секунду спустя после спасения.       — Я исполнял желание. Контракт не должен длиться несколько лет. Это скорее… исключение из тенденции.       — И как же я пойму, когда человек висит над пропастью? Если это не буквально, разумеется.       — Вы услышите зов. Чувство, крайне сильное, — Себастьян обращает внимание на клок моей тени, занявший угол сарая, и касается его рукой, как кошку. Съёживаюсь и прикрываю глаза, пытаясь загнать тени назад в человеческую форму.       Слышу, как за три дома от нас женщина что-то зашивает и накалывает палец иглой. Её это раздражает, и она шепчет ругательства себе под нос, опасаясь разбудить домашних.       — Возможно, зов уже прозвучал.       — О нет, вы бы не спутали его ни с чем, — снисходительность Себастьяна можно закатывать в банки и раздавать прохожим бесплатно в центре какого-нибудь мегаполиса. — Это как… — Себастьян подбирает слова. — Как свежая кровь, ещё горячая. Вы поймёте. В этот момент у вас, вероятно, появится печать. И потом уже не сойдёт.       — Улика, — едва усмехаюсь.       — Ясная принадлежность.       — Одно и то же.       — Следовать своей природе — не преступление. Равно как и не следовать чужой.       — Я… Я верно понимаю, что выполнение желания человека равно соблюдению формальности? Формулировки.       — Зависит от желания. Но как правило, демоны не утруждают себя, если могут облегчить задачу. Кто-то принципиально обманывает, но это не всегда интересно. Но… да. Формальность важнее того, чего на самом деле ждёт человек. Если он достаточно умён — он сможет облачить желаемое в слова так, чтобы демон не сразу отвертелся. Но это редкость, — с некоторой досадой шипит он.       — Тебе мало сложностей? — ехидствую.       — Более чем достаточно.       Он прикладывает руку к груди. Почти всё так же изящно и выверенно, будто события прошедших дней мне приснились, и мы разбираемся в очередной причине расстройства нервной системы Её Величества. Формальности… могут обернуться против человека, если он недостаточно умён, чтобы схитрить первым. Однако меня мучает вопрос третьего компонента, и я решаюсь задать его.       — А если человек не отдаст душу? Что тогда?       — Тогда… — в глазах Себастьяна застывает тьма. — Всё бессмысленно. Контракт заключают, чтобы получить душу и утолить жажду. Голод. Всё едино.       — Ты в первый раз не забрал душу после выполнения договора? Мою.       — Нет. Бывало, что смерть и жнецы вмешивались в ситуацию раньше, чем приходил я.       Замолкаю. Жнецы за мной не приходили, и умереть я так и не успел.       — Может ли быть, что наш… обмен стал возможен, потому что ты не забрал мою душу?       — Я этого не знаю, — ровно отрицает Себастьян. — Я полагал, что такое невозможно в принципе. Я забрал много душ, и, к сожалению, далеко не все — правильно.       — Без контракта? — уточняю.       — Да, — Себастьян шевелит ногами, которые, видимо, затекли от долгого сидения.       Слышу, как на другом конце деревни священник открывает двери церкви. Скоро начнётся новый день — работы, мечты о большем и молитвы о том, чтобы пережить будущую зиму. Пережить.       — Ты помнишь свою первую душу?       — Разумеется, нет, — Себастьян досадно и безумно естественно кривит лицо, но тут же спохватывается. — Когда я появился, я обожрался падали на каком-то поле брани и потом долго приходил в себя.       — И в следующий раз сделал всё правильно?       — Разумеется, нет… — с ещё большей досадой признаётся Себастьян. — Нет. Едва я очнулся, я снова повторил ту же ошибку. И это было ещё хуже. Подобных демонов долго не терпят. После третьего раза я скрылся и стал аккуратнее.       — А первый правильный контракт?       — Он был простым, — Себастьян вспоминает. — Но после него и жизнь стала проще. Я спас человека от казни. Я услышал его страх и пришёл посмотреть. У него не было имени — он был рабом. Но он хотел спастись. Почему-то его я услышал, а остальных — нет. Мы заключили контракт, и я унёс его поодаль от города. До рассвета он смотрел в небо, а я смотрел на него. Я видел, как в нём постепенно умирал страх. Потом я забрал его душу.       Чёрная тень монстра, маленький человек и огромное солнце, не подозревающее о существовании обоих.       — Зачем ты ждал до рассвета? Почему не убил сразу?       — Я… это было лишено логики. Но я подумал — какое бессмысленное желание. Мне показалось, что я добавлю в него больше смысла, если раб увидит рассвет, будучи свободным. Более я так не поступал.       Себастьян вдруг отдёргивается от стены с инструментами, как от лёгкого удара. Моя тьма скопилась за его спиной в туго свёрнутую волну. Медленно втягиваю её в себя, не в силах отвязаться от того, каким растерянным Себастьян выглядел секунду назад. Хочу что-то сказать в объяснение, но останавливаюсь.       — Ты помнишь… каким был мой зов? — заставляю свой голос звучать.       — Да. Ярость. Отчаяние. Довольно классический, хотя и безусловно сильный, — он смотрит чуть наверх, делая вид, что ничего не произошло. Будь демоном, смотрел бы прямо, и ни трещинки на маске бы не проявилось.       — И ты пришёл из-за голода?       Моя тень на мгновение застывает.       — Да. Только из-за него, — он говорит так однозначно, что у меня не выходит ему не верить. Он всё ещё не лжёт.       Местные жители постепенно поднимаются из постелей, ворчат на моросящий дождь и холод. Нам вскоре придётся присоединиться к ним. Присматриваться. Ждать.       — Мы не можем весь день пахать тут. У нас нет времени.       — Тогда мы будем лишены возможности контактировать с жителями деревни. А вы должны найти того, кто станет вашим хозяином. На какое-то время, — он вновь насмехается. — Если, конечно, леди с гребнем не вселяет в вас опасение.       — Назло ей заберу другого.       — Она ходит к своей могиле. Вчера мы видели следы на кладбище. Деревенские либо босиком, либо в грубой обуви, а там следы аккуратной колодки. И каблук. На том свете знают толк.       — Возможно, она считает Дея виновным в своём самоубийстве и хочет отомстить. Или он не нравится ей по другой причине. Мне всё равно.       На лице Себастьяна отсутствует выражение.       — Люди не вызывают демонов просто так. Человек должен уже быть в аду, а не просто… расстроиться из-за неурожая картошки.       — Схватить, запытать и заставить молить о том, чтобы всё закончилось, — выплёвываю.       — Да. Это несложно.       — Я так не поступлю. Я уже говорил, что не собираюсь казнить непричастных.       — В таком случае вы, вероятно, помните, что говорил я, — Себастьян спокойно непреклонен. — Это не обязательно отчаяние или казнь. Но это самое быстрое. А времени, как вы уже заметили, не так много.       Шум на улице привлекает внимание. Тихонько плачет ребёнок, в противовес ему причитают и крестятся женщины, тихо сквозь зубы ругаются мужчины. Что-то должно было случиться. Прикрываю глаза. Тёплые запахи хлеба и молока тревожат. Нёбо щекочет едва ощутимый запах крови — солёное море без волн.       Выбираюсь из сарая и один, но чувствую, как Себастьян безмолвно следует за мной. За время нашего разговора успел начаться слабый дождь, повисающий в воздухе подобно влажной паутине, отчего запахи сырости, болота и торфа кажутся ещё тяжелее. Однако даже им не удаётся заглушить свежую кровь и разложение, которое едва подступает к трупу животного. Безвольная часть меня тянется схватиться за Себастьяна, но я одёргиваю себя: я не должен опираться о чужую рану.       Приближаемся к кучке людей возле дома Дея. На нас глазеют, но сдержанно — есть нечто более захватывающее, чем двое побитых чужаков. Стена из камня чуть покрыта розоватыми подсохшими комками и прилипшими к ним иглами. У подножия стены сидит заплаканный Дей, а перед ним валяется забитый Ёж. Тот, кто это сделал, должен был несколько раз сильно ударить Ежом о стену, будучи наверняка поглощённым яростью или отчаянием.       — Дедушка, я хотел Ежа в лес отнести, ведь он уже хорошо бегал сам... А сейчас вот!       О’Брайан чуть придерживает Дея за плечо и прикрикивает на взволнованную, но не теряющую любопытства публику:       — Заняться нечем больше?       Не сговариваясь, проходим мимо. Запах тлена сплетается с ароматом и хрустом хлеба, кислой или подкисшей капусты, пахты и совсем свежего молока. Волнение людей будто тоже имеет свой запах — нерезкий, но остающийся в глубине горла подобно взвеси на дне озера. На нас косо оглядываются, и я против воли слышу шепотки: «А я видел мелкого ночью, наверняка он… Забил и не пошевелится». Ещё не хватало.       — Кто бы это ни был… Дикое должно либо существовать в природе, либо не существовать вообще, — бросает Себастьян неожиданно презрительно, но я улавливаю ноту болезненного понимания в его голосе.       — Я даже не слышал ничего… Это я притащил его сюда. Вчера утром. Случайно.       — В таком случае, согласно вашей логике, милорд, вы и должны были его выхаживать, — Себастьян раздражённо дёргает головой и будто хочет почесаться. Видимо, и одного дня достаточно, чтобы нахватать вшей. Обращаюсь внутрь себя — в тесноте моей тьмы сосуществуют насекомые с жёсткими непрозрачными крыльями и волки с красными дёснами, и все они разрушительно голодны. По спине идёт холод.       — Милорд, — Себастьян придерживает меня за локоть и стоит ко мне непозволительно близко, чуть накрыв меня своей курткой. От него исходит тепло, которому я почти верю.       Собираюсь ругаться на него, однако вижу причину вседозволенности — Себастьян тактично прячет облако чёрной тьмы, прорезанное подслеповатыми выпученными глазами — моя грудная клетка распалась. Пытаюсь вернуть ей материальность и очертить лицо Себастьяна мысленным контуром, почти с болью отсекаю его от своей воспалённой черноты. Что-то в его речи кажется мне странным.       — Обращайте внимание на своё состояние. Люди плохо переносят глаза в непредназначенном для них месте.       — Стой, — ловлю мысль и одновременно заставляю лишние глаза исчезнуть. — Ты не можешь называть меня при них милордом, это странно. И вообще.       — И как мне называть вас? — в его лице мелькает тревога.       — У меня имя есть. Впредь используй его. И… — хватаюсь за мысль и не даю ей уйти, чтобы не испугаться. — Ты не обязан называть себя Себастьяном. Ты можешь быть кем ты захочешь.       Чуть медля, Себастьян убирает от меня куртку и спокойно отстраняется.       — Моё нынешнее имя устраивает меня. Просто ещё одно слово из человеческого языка.       Чем больше камень, брошенный в воду, тем дольше расходятся круги. Волнение, связанное с Ежом, не забывается, но вытесняется рутинной работой — жители Игнес Фатви возвращаются к животным, продолжают строить и чинить, готовить еду и следить за детьми. Шум воды в море вторит звуку ткацкого станка в соседнем доме, а гвалт близлежащего портового города так громок, будто дверь туда находится в шаге от меня.       — Здесь есть порт, — говорю в пустоту.       Себастьян смотрит на меня.       — Полагаю, вы правы.       Оглядываюсь вокруг. Жизнь людей здесь кажется более всего далёкой от того, что может вызвать необходимость в демоне. Почти машинально слушаю улицу — если здесь и прозвучит зов, то о спасении от нестерпимой усталости и тоски по новизне. Напрягаюсь, удерживая своё чёрное небо в трепещущих тисках воли.       — Вы теряете форму, — говорит Себастьян.       — Я… справляюсь.       Работы в деревне вновь разделяют нас — Себастьян остаётся с Кином что-то чинить в конюшне. Отстранённо наблюдаю, как они пытаются договориться с помощью жестов и отдельных слов, и их общее раздражение ощущается почти физическим, как град мелких речных камней. Не удивлюсь, если к концу дня этот человек окажется первым кандидатом на демоническое съедение… Кин оказывается старостой Игнес Фатви — видимо, поэтому он берёт чужаков под свой надзор. Меня снова забирают следить за стадом, с Деем и О’Брайаном. Поймать ребёнка и показать ему все виды боли, которые я знаю сам? Вцепиться в глотку старику, который наверняка что-то пережил. Схватить одного из них и угрожать ему смертью, чтобы другой вступился. От этих предположений нутро стягивает тоска.       Борьба с тьмой и голодом выматывает. Я не могу верить тому, что чувствую: я касаюсь холодной травы, и мне кажется, что она растёт за сотни миль от пастбища.       Себастьян заключил бы быстрый контракт за секунду — опытный Себастьян, а не только воплотившийся на свет.       Несколько раз я позволил себе обмануться по отношению к нему. Ошибки не зашли дальше допущения мысли, что проявляемая им забота не продиктована обязательством. Каждый раз я жалел и обещал себе не проявлять слабость, стыдно боялся и оберегал это пугающе светлое ощущение — он бы всё уничтожил. Даже сейчас он осознаёт цену своей душе и соглашается на неё. Хватит ли у меня спрятанного света, чтобы принять её тоже?       — Ты недавно принёс Ёжика, — появление Дея вырывает меня из собственной пучины. — Он… умер. Его убили.       — Я видел, что произошло. Наверное, какое-то… хищное животное.       — Хищники не бьют об стену, — просто возражает Дей. — Они едят.       — Ты знаешь, кто это был?       — Нет, — он печально качает головой. — Возможно, у кого-то не выдалось утро.       — И ты не хотел бы узнать, кто это был?       Голод чуть мечется, накатываясь на берег.       — Нет. Скоро осень, а лето холодное было. И сыро. Торфа не так много, урожай не огромный. Я… могу представить, — только сейчас замечаю ружьё на его плече.       — Постоянно… происшествия, — выдавливаю.       — Да уж конечно… Несколько дней назад волки чуть овечку не задрали. Пришлось палить в них из ружья и собак спускать, — почти с гордостью сообщает Дей, будто самостоятельно разогнал хищников.       — Ты это сделал?       — Ага. Дедушка далеко был, не успел бы.       — Испугался?       — Да, очень! Чуть не убил меня, как добрался. Мол, это опасно, а если бы они тебя сожрали! — передразнивает Дей. — Рожки да ножки…       — Да не дедушка. Ты. Ты испугался?       — Не знаю, — Дей пожимает плечами. — Я не успел, наверное. Всё так быстро произошло. А потом уже вроде и бояться было нечего. Разве что дедушку…       О’Брайан присоединяется к нам. Он выглядит одновременно расслабленным и настороженным, будто знает, когда и откуда придёт опасность, но время ей ещё не пришло. Я мог бы закрыть глаза на правильность инициации и выдрать душу из твоей груди, но мне нужны сила и стабильность, которыми воровство меня не одарит.       — Дей говорит, волков сам прогнал.       — Было дело… — осторожно соглашается О’Брайан. Мне кажется, он бы отправил меня куда подальше, если бы мог.       — Наверное, так страшно. Не успеть, — замечаю я.       — Дей задал им жару! — О’Брайан вдруг хохочет. — Долго будут раны зализывать.       Остро хочу, чтобы волки появились сейчас. Отхожу от Дея и О’Брайана. Тень вокруг меня стелется чёрными ручейками.       Эхо чужих шагов доходит до горизонта и разбивается о край земли. Возможно, оно долетело сюда из соседнего города или с другого континента.       Трое местных приближаются к нам. Я не знаю их имён, но видел их в деревне — стая светляков в глазах демона. Тройка перепуганных разозлённых идиотов. Едва завидев меня, они пугаются, но не отводят взгляд.       — О’Брайан! — они смотрят на меня. — Нам нужен чужак.       — Пусть расскажет, чего брат его на могиле утопленницы делал, а? — с вызовом говорит другой местный. — Чего вынюхивал?       — Ты сказки тут не рассказывай, — осаживает третий.       Утопленницы? Себастьян ходил на могилу жнеца? Вряд ли для того, чтобы возложить туда цветочки.       — Пришлого видали на кладбище и в лесу. Говорят, он того… с призраком общался, — тихонько сообщает первый местный О’Брайану, после чего обращается ко мне. — Пошли. Мы братца твоего ни слова не понимаем.       — Что-то произошло? — стараюсь держать лицо. Ноги врастают в землю, когда я пытаюсь идти.       Ирландцы смотрят на меня с затаенным страхом и раздражением.       — Ты нам и расскажешь.       Несколько человек столпились перед пабом, у них в руках — лопаты, вилы, пара допотопных ружей. Вижу среди них Себастьяна. В уголке его рта запеклась кровь. Пытаюсь почувствовать, есть ли у него другие повреждения, но восприятие способно только понять, что души у него нет. Лицо Кина тоже пылает ссадиной — что за мордобой тут случился, пока я пас овечек с картины пасторального художника?       — Братец твой шатался, где не нужно, — начинает Кин.       — С п-призраками по лесу разгуливал! — выкрикивает другой местный. Перепуган вусмерть и дышит алкоголем. — П-попёрся к мог… а потом с п-привидением в лесу разболтался! Мы всё в-видели!       — А вдруг она придёт за нами? — шепчутся местные. — Или детей за собой утащит?       — И что же они друг другу говорили? — уточняю, всем видом пытаясь дать им понять, что они идиоты. Притворство не даётся: лицо и речь плохо слушаются.       — Я откуда знаю! — продолжает ирландец. — Не понял я! Но как есть! Утопл…       На него шикают.       — Да дайте нам поговорить! — не выдерживаю. Я могу вгрызться в их тела прежде, чем они успеют понять, что случилось.       — Да хоть уговоритесь. Но уходите сейчас же. Вы тут только муть наводите. Мало того, что лошадей полдня утихомиривал, так ещё и мороки, чушь какая! — Кин толкает Себастьяна в мою сторону, он спотыкается и чуть не падает на меня, разворачивается в ярости и замирает на полувздохе, когда один из местных упирает ему вилы в живот, едва не раня его. Хватаю Себастьяна за предплечье и с усилием оттаскиваю его назад, он вздрагивает и вырывается. Я чуть руку ему не сломал.       — Но… Мы далеко от дома… — стремлюсь разыграть невинность.       — В лесу полно зверья. Недалеко есть другие деревни. Справитесь, — Кин складывает руки на груди, пытаясь казаться грозным и замаскировать страх. Себастьян наверняка видит в нём шваль — и чуть дрожит от навязанной ему беспомощной злости.       — Уже почти вечер! Мы можем задержаться хотя бы на… ночёвку? — для меня переночевать в лесу не будет проблемой, однако Себастьян точно отморозит нос.       — Да стреляй уже! — шипит кто-то в толпе. Слышу, как взводится курок. Или мне кажется.       Ирландец с вилами делает маленький шаг вперёд — чувствую резкий кислый запах пота. Я могу остаться и силой забрать любого, но я не знаю, кто заслуживает казни. Они все взбудоражены и разозлены… Разворачиваюсь и тащу за собой Себастьяна, спиной чувствуя их взгляды, направленные нам вслед.       — Ты видел жнеца, Себастьян? Она не ранила тебя?       — Нет, нет. Послушайте…       — Что произошло?       — Лошади Кина испугались моего присутствия, — Себастьян будто не говорит, а стреляет очередью. — Возможно, они чувствуют, что у меня нет души. Кин не был в восторге и прогнал меня. Я ушёл, увидел жнеца у её могилы и последовал за ней.       — Зачем?       — Из любопытства. Она захотела посмотреть мои плёнки, но вмешались местные… — он обрывает себя. — Постойте. Нам в самом деле некуда уйти.       Мы ещё недалеко от деревни. Себастьян останавливается у скрученного судорогой ильма, встаёт передо мной, как на казни.       — Вы распадаетесь. Вам нужен контракт.       — Не ты решаешь, что мне нужно, — защищаюсь, пытаясь выиграть время. Времени нет.       — Вы скоро и без контракта сорвётесь и не оставите камня на камне от этой деревни, — бросает Себастьян со злой насмешкой. — Что значит один по сравнению со всеми?       — Что ты предлагаешь? Прихватить с собой человека?       — Это был бы выход, — давит он. — Нам нужен только один.       Отворачиваюсь, смотрю на деревню. Любой их них будет на коленях умолять пощадить его, когда столкнётся с тем, что из себя представляет демон. Я не раз доводил людей до исступления, но и они всегда приходили сами — убить меня в моей же постели. Тьму охватывает лёгкий спазм. Тьму, которую я хочу вернуть.       — Стоит ли она того? — случайно выдыхаю вслух и тут же осекаюсь, вспоминая мёртвую темноту, что осталась Себастьяну вместо души.       Готов ли я заплатить такую цену за него, если он готов заплатить её за себя?       Всё это время я даже от себя берёг свет, на который у меня не было ни прав, ни сил. Не погаснет ли он, когда я стану рвать вены и выворачивать суставы?       Что, если я напрасно хранил его.       — Ми… — Себастьян запинается. — Вы не можете перехватить контроль. Вас мучает голод. Вы… — в потускневших глазах вижу зачаток одичавшей надежды. — Хотя… Я же могу сам всё сделать. С любым человеком. Я знаю, что. Что угодно. Вы только…       — Приду и спасу, — заканчиваю за него. Мне вдруг хочется ударить его до боли. Чернота внутри меня шевелится по направлению к деревне, будто ей уже дали разрешение на террор.       — Я знаю, что вы всё ещё воспринимаете себя как кровь от крови людей, — он берёт себя в руки. — Но вы перестали быть человеком сразу, как только проснулись демоном. Вы должны принять правила, иначе погибнете.       Смотрю на него будто очень издалека.       — И ты не вернёшь свою душу.       Себастьян замирает, будто выстрелил внутрь себя. Во мне трещат кости.       — Я… — он медленно вдыхает и выдыхает. — Она не нужна мне, если она будет у вас.       Ружья на изготовку. Замираю.       Себастьян не двигается. Тленная больная тьма затапливает ему глаза, он смотрит в сторону. Не могу шевельнуться — даже самое лёгкое движение рассеет нас в пыль.       Слышу шаги, которые не принадлежат нам. Я не заметил. Дей.       — Подождите! — Дей сильно запыхался, пока бежал. Раскраснелся. — Не уходите! Я слышал… Вас… Вы ушли из деревни.       Я врастаю сам в себя.       Не нужна.       — Заберите меня с собой, — просит Дей.