Do Not Go Gentle

Дерека вырывает из сна шум часов, выбивающих полночь, и он болезненно стонет. Свет все еще включен и отбрасывает резкие тени от предметов. Стайлз в сознание, сердце трепетает в его груди, дыхание сбитое, скулящее. Его глаза открыты, но не видят, а запах свежей крови заполняет застоялый воздух в камере: саб снова вцепился в свою руку, раздирая уже сделанные порезы, жестко проникая в нежную покрывающую вены кожу ниже запястья пальцами. Оборотень в один прыжок пересекает комнату, в голове не успела появиться ни одна рациональная мысль, а он уже стоит рядом с мальчиком, убирая его пальцы подальше от кровоточащего предплечья. — Стой! Что ты делаешь? Прекрати! Стайлз жалобно стонет, но пытается выбраться из хватки. Кожа покрыта холодным потом и пупырышками, тело сильно трясется. Саб смотрит сквозь Дерека. Он такой жалостный, все инстинкты Хейла, и как Доминанта, и как Альфы побуждают его защитить и позаботиться. Хейл садится рядом, перетаскивая Стайлза через свое бедро, чтобы обнять ногами. После критического осматривания лениво кровоточащей руки, Дерек инстинктивно сковывает мальчика, крепко держа запястья саба, сжимает ноги вокруг стройного тела, свободной рукой обнимая за плечи, и умещает его голову на своей шее. Стайлз не оборотень, но это поза не только для меченья запахом — исключительно для комфорта саба, предложение безопасного места для восстановления. Мальчик перестает бороться как только его голова касается плеча оборотня. Он липкий и продолжает трястись, прежде чем постепенно расслабиться. Дерек закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в запах саба, он размышляет, какие дни здесь ему пришлось пережить: вынужденный выполнять унизительные задания, злоупотребляемый прихотями своих фактический Доминантов, не получивший в результате награды или заботы. То, что им доминировали против его воли, не имеет отношения к его потребностям как саба. Важно, что он весь день тратил либо на борьбу, либо на исполнение поручений своих Домов: у него определенно должны были начаться проблемы с гормонами, и сабдроп практически неизбежен. У Дерека никогда не было серьезных обязательств с сабами: он бывал в клубах, в колледже была пара периодов, но ничего что длилось бы дольше пары месяцев. Все сабы, с которыми он был, являлись абсолютно здоровыми и не требовали от него больше, чем тот мог предложить, и обычно у них был уже постоянный Дом или Доминантка. Саб так молод, что его постоянным Домом должен быть родитель или другой родственник. Дерек знает, мальчик пытался сопротивляться: тряс головой, уклоняясь от команды. Он очень силен, правда. Не так часто сабу требуется удвоенная команда для подчинения и согласия. И это достаточно сильно усложнит его восстановление, конечно же после того, как он выйдет из несогласованного сабспейса*. Охотники покалечили Дерека, да. Но это простая пытка: болезненная и пугающая, но, в тоже время, ее легко пережить. Другими словами, здесь нет ментального аспекта. Таким образом, несмотря на возможность формирования связи, Дереку не остается ничего, кроме (жить наедине с самим собой каждый день… если, конечно, он выживет и сможет обременять себя теоретическим сожалениями в будущем) как дать Стайлзу заботу, в которой он очевидно нуждается. Ясно, что у мальчика предрасположенность к связи с ним: в первую их совместную ночь, когда у ребенка была паническая атака, Хейл смог успокоить и заговорить его. Их связь неловкая, но совместимость не отрицаема. И Дерек готов признать, но лишь самому себе, что хочет подчинить мальчика еще раз. Ему придется быть аккуратным и сдерживать себя, чтобы не принудить ребенка к связи. Он держит Стайлза крепко, обездвиживая, окутывая несчастного саба своим теплом и запахом, и беспомощно поддается инстинктивной нужде дать заботу, в которой так нуждается Стайлз. — Ты так хорошо справился сегодня, Стайлз, — бормочет оборотень в мягкие щетинистые волосы, подгибающиеся под его подбородком, — Я знаю, как тяжело тебе было, как сильно ты бился. Я наблюдал за тобой весь день и я так горд тобой, малыш. Ты сделал все верно, прямо так, как я хотел. Дерек прервался, чтобы сглотнуть желчь, потому что он ненавидел то, что эти ублюдки принуждали Стайлза, он хотел разорвать их глотки своими зубами, хотел поставить их на колени. Он горел желанием заставить их ползти по стеклу, чтобы те содрали кожу и плоть со своих ног, оставляя кровавые полосы, связать их, чтобы они весели и истекали кровью. Он сжимает ладони в кулаки, затем сознательно расслабляет их, палец за пальцем. Когда снова заговаривает, он не позволяет свой внутренней жестокости проскочить в голосе. — Я знаю, ты тяжело сражался, милый мальчик, — Хейл опускает руку на горящую оттекшую рану на щеке, медленно забирает боль, черной полосой струящуюся по его венам. Для Дерек это просто легкий дискомфорт, но Стайлз мягко вздыхает и резко расслабляется. Оборотень перемещает руку на оголенную спину, аккуратно и невесомо проводит пальцами от удивительно широких плеч до обтянутых кожей ребер. Боль здесь более интенсивная из-за постоянных ударов, тычков и пинков, которые были получены за весь этот день ползания по охотничьему приказанию. Дерек сжимает зубы. Он не может заставить свои глаза перестать гореть, клыки постепенно заменяют человеческие зубы. Уходит определенное количество времени, чтобы подавить волка. — Посмотри, как храбро ты себя вел, — напевает он нежно вместо того, чтобы бессильно бушевать и крушить стены, — Ты даже слезу не обронил, мой хороший мальчик, — он знает, что это так. Глаза мальчика измучены от стресса и истощения, но ни капельки не влажные; также Хейл не может учуять соленого запаха. Но руки его пахнут кровью, впрочем, все его тело излучает едкий запах страха, отвращения к себе и безумной разобщенности. Дерек водит носом вдоль виска Стайлза, который опускает голову на плечо Хейла, не прячась более уткнувшимся в изгиб его шеи. — Хороший мальчик. Ты так хорошо слушаешься. Я знаю, ты напуган и устал, — он выпрямляет расслабленное тело ребенка, пока тот не укладывается ему на грудь, аккуратно удерживая его ногами, — Я знаю, как тяжело тебе было, — Дерек инстинктивно обнюхивает нежную кожу шеи, — и я просто хочу, чтобы ты знал, как сильно я впечатлен твоей выдержкой. Тем, насколько ты силен. Ребенок содрогается немного на дерековой груди, когда оборотень выдыхает это легкое одобрение: он чувствует широко разведенными пальцами как появились и исчезли пупырышки. Хейл резко выдыхает, а теплый влажный воздух над ухом вызывает еще одну дрожь у Стайлза и крошечное, приглушенное хныканье. Глаза саба крепко закрыты и он вжимается в тело Дерека сильнее. — Я помогу тебе с твоей рукой, — произнес Хейл после пары минут тишины, данной, чтобы успокоиться и притереться. Стайлз слегка вздрагивает, когда Дерек поднимает мягко согнутую руку к своим губам, — Это то, что моя мама сделала бы мне, — объясняет оборотень, — Это поможет тебе быстрее излечиться, — саб не особо реагирует, едва ли заботясь о том, что делает его сокамерник, пока тот не открывает свой рот над порезами. Мальчик вздрагивает, но Дерек быстро успокаивает его урчащим рыком, используя свою вторую руку, чтобы вытянуть остатки боли. Стайлз тает, успокаиваясь, эндорфины, вызванные мелкими ранениями, в его теле вызывают успокаивающую эйфорию. Дерек продолжает, упиваясь железной вязкостью крови саба, чувствительный язык прослеживает приподнятые края порванной кожи, омывая их лечебной оборотнической слюной. Стайлз такой приятно податливый в руках, Дерек может посадить его любым образом, чтобы добраться до ранений. Неповторимый аромат мальчика, пронизанный болью и страхом, смешивается с запахом его собственной крови, пока Хейл запоминает его, будто у него формируются рецепторы на распознавания конкретно Стайлза. Теперь тело Дерека, и еще какие-то дикие, глубокие чувства, которые он еще не смог назвать, распознают звук бешено бьющегося сердца, светящиеся коричневые глаза и пятнистую кожу. Стайлз согревается из-за Дерека, тело становится тяжелее и более вялым. Он начинает приятно пахнуть довольством и, пока Хейл посасывает и облизывает, мучительно готовым. Дерек опускает его руку, глубоко дышит приоткрытым ртом, чтобы усилить для себя аромат ухоженного саба. Дерек метит его без особого сознательного решения, отираясь челюстью и носом о лицо и шею Стайлза, пока кожа мальчика не станет розоватой от жесткой щетины. Тело саба абсолютно податливо под руководством Хейла, и прежде чем часы пробили два ночи, Стайлз спокойно спал. Дерек держит мальчика до тех пор, пока он не почувствует, что принадлежит, что является чем-то важным, охраняемым сокровищем, и Хейл старается не думать какой дополнительный урон наносит этому бедному невинному ребенку. Боже, Стайлз даже не знает об оборотнях, а теперь он крепко связан с одним из них.

______________ ______________

Стайлз просыпается утром, только вот, почему-то, слегка тесно и блаженно тепло. Он чувствует себя умиротворено и томно, странно удовлетворено, а первая нечеткая мысль, появившейся в его голове, гласила: «Что бы я вчера не делал, мастурбируя, это было фантастически, и я должен повторить», — но реальность быстро догнала его, и он даже глаза не успел открыть, как вспомнил, где он. Он кренится вперед, отталкивая тяжелые руки, сковывающие его, и щурится яркому свету, серым кирпичным стенам и грязной раковине напротив себя. Руки сжимаются сильнее, возвращая его обратно, поразительное ощущение жесткой щетины на загривке, и человек позади него, видимо, тоже проснулся. — Стой. Малыш саб. Стайлз. Шшш, что ты делаешь? — голос был хриплый от сна и немного сконфуженный. Саб послушно сидит, даже если мужчина не использовал доминантную интонацию. Воспоминания о прошедшей ночи резко вспыхивают: мужчина мурлыкал похвалу и каким-то образом забрал боль. Стайлз смотрит на свое предплечье, розовое от частично заживших параллельных царапин. Этот мужик вылизывал их? Стайлз скорчился…фу… и затем задумался, он сам поставил их себе? Он проводит пальцами по паре борозд и хмурится на идеальное сочетание. Это должна была быть паническая атака, но также он не помнит, что ранил себя во время одной из них раньше. Что же. Не то чтобы он находился не в беспрецедентный и уникально стрессовой ситуации. Его взгляд метнулся на дверь, он гадал, когда же вернуться эти люди. Их расписание, в лучшем случае, можно назвать беспорядочным. Стайлз не испугался их, когда они остановили его по пути со школы. Два торчка, подумал он, или, возможно, пьяных. Мальчик выпрыгнул (или, знаете, выпал) из своей машины полный праведным возмущением, потому что их прекрасные навыки вождения оставили царапины по всему боку его драгоценного Роско. Но потом они вышли из своего внедорожника, держа пистолеты. Один из них был в замшевой черной ковбойской шляпе, вертел на пальце револьвер Smith & Wesson. Другой мужчина, который больше выглядел как городской-белый-мальчик, чем мидверстен* средних лет, держал глок 19 у своего бедра. (Да, Стайлз разбирался в оружие. Ему, возможно, не было разрешено стрелять, но разбираться в теме, чтобы убедить своего отца, что он готов для такой ответственности, никто не запрещал.) Стилински залился бы смехом, если бы не остолбенел. Пока малец пребывал в шокированном непонимание, его быстро схватили, по похитителю на руку, сорвали мягкий кожанный ошейник с его шеи, бросив аксессуар на дорогу, потащили к машине, и ковбой затолкал его на задние сиденье, после сев рядом с ним. Стайлз даже не успел пискнуть. Он собачился с новоявленными преступниками добрую часть дороги, несмотря на то, что ужас холодил кишки, а холодный липкий пот скапливался в подмышках и на ладонях. По их мнению, кем они были? Что они делали? Не могли найти лучшего спорта, чем похищение сабов? Городской-мальчик, остановив машину у светофора, повернулся и ударил Стайлза по затылку глоком, и мальчик не смог сказать ничего более, пытаясь абстрагироваться от головокружение и угроз ковбоя. В конце концов Стилински свернулся у окна, смотря через грязное стекло на редеющие дома, пока они выезжали из Бэйкон Хиллс. Дорога обещала быть долгой. Добравшись до места назначения, Стайлза выкинуло из полутранса, в котором он пребывал все это время. Они были у изолированного старого дома, двое мужчин выдернули его из машины и потащили к хилому зданию. Он был сбит с ног на конце лестницы и принуждено помещен в угловую комнату без какого-либо комментария. Похитители заперли дверь и оставили его здесь томиться со своими неопределенностью и раздраженностью. И страхом. Потому что давайте будем честными. Стайлз был очень напуган. Гораздо позже, его покой был прерван гигантским северным медведем, который, все же, оказался человеком в действительности. Он взял Стайлза за руку и потащил его наверх по ступенькам в кухню, лицо при этом не выражало каких-либо эмоций. Там их ждала женщина. Высотой со Стилински, но обескураживающе красива экзотическим, опасным образом, играющаяся с жестким кожаным ошейником в своих руках. Она окинула ребенка бесстрастным взглядом, после посмотрев на марионетку Один и Два. — Это шерифский саб? — спросила она, на что ковбой пожал плечами. — Это его ребенок в любом случае, и он определенно саб, — он плюнул мальцу на ногу, и тот скривился от желтого комка слюны на носках своих ботинок. — Черт, чувак, — бурчит Стайлз, — Тебя волки вырастили? — он в ужасе, но решает быть храбрым и не уступать никому из них. Потому что сарказм - лучшая защита Стайлза. Ему нужно заставить своего отца гордиться им, когда его спасут. Если, конечно, он не сбежит раньше. Стайлз нравится идея самоспасения. Он ненавидит стереотип о беспомощности сабов. Конечно же он сбежит. (И это поставит на место каждого, кто отталкивал его и оскорблял его ориентацию.) Ему только нужно быть внимательным, чтобы не упустить возможность. Его комментарий не был радушно встречен: ковбой подошел к нему, рыча что-то о животной грязи. Что? Женщина вытянула руку с ошейником к мужской груди, и ковбой тут же заткнулся, будто омертвел. — Заткнись, Ганнер, — сказала она холодно, — Надень на него ошейник и держи его, — она обернулась на Стайлза, — Ты знаешь почему ты здесь, саб? , — Стилински заставил себя выдавить глумливую усмешку. — Потому что вы устали от мелких правонарушений и считаете, что настало ваше время? Проступки недостаточны для вас в наши дни? Метите выше? Мой отец- шериф, знаете. Вы не сможете отвязаться от этого, — дыхание было слабым и дрожащим, но этого хватало, чтобы говорить, слава богу, — Труляля и Траляля не особо справились со своей ролью: я уверен, они оставили кучу улик, по типу, ну даже не знаю, вся моя машина. Женщина смотрела на него, пока две марионетки, не особо довольные ролями, выделенные им, ворчали. Ковбой… Ганнер, как сказала, судя по всему, их босс… выхватил ошейник из ее рук, подошел к Стайлзу и нацепил это на его шею, пока гигант держал парнишку. Стилински крутился и изворачивался, но не смог, в конечном итоге, предотвратить это. Ганнер в отместку затянул ошейник достаточно узко, чтобы Стайлз начал задыхаться. — Нам не важно, знает твой отец, кто мы или нет, — отвечает женщина, игнорируя происходящее напротив себя, — Мы бы показались ему в любом случае. Мы взяли тебя, чтобы гарантировать его хорошее поведение, — она скользнула руками в задние карманы своих джинс и ухмыльнулась пленнику. Стайлз обнажил зубы на нее, дергаясь рядом с огромным мужчиной и игнорируя двух других. Она засмеялась на это. — Ты лишь жалкий человек, при этом и саб, всего-то, — она скривила свое лицо в презрительной гримасе (Человек???), — Ты не страшнее маленького котенка. И знай, здоровье твоего отца и его благополучие может зависеть от твоего правильного поведения. Так что, если тебе не все равно на то, сколько его конечностей продолжат исправно функционировать, после того, как мы закончим с нашим делом здесь, ты захочешь быть хорошим маленьким сабом. Она развернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. _________ Стайлз не знает, сколько времени прошло с того момента. Неделя, возможно. Или две. Он узнал, что женщину зовут Лаксми, и она определена главная в этой шайке, а ее правая рука — Барон, тот гигантский мужик. Великолепными близняшками были Ганнер и Руди — мелочные, садистские ублюдки, зацикленные лишь на том, чтобы сделать его абсолютно несчастным. Его оставили на несколько дней в компании смятых кусков нарезного хлеба в маленькой комнате. Он думает, что должен радоваться тому, что здесь есть свет и туалет с раковиной, и ему не приходится гадить по углам и пить собственную мочу. Весь день он растягивал свой новый, брутально жесткий ошейник, затянутый так сильно, что удушения можно было избежать лишь дыша медленно и не глубоко. Он болезненно врезался в кожу, и Стайлз не мог даже палец просунуть между ним и своей шеей: лишь расцарапал ногтем свою же кожу, пытаясь. Он потратил часы, возясь с маленьким замком над пряжкой, но лишь заработал себе синяки и ссадины, и решил, что лучше оставить это. На третий день он был готов лезть вон из собственной кожи: действие от таблеток от СДВГ полностью прекратилось. Это был ад. Он не мог сидеть на одном месте дольше десяти-пятнадцати минут, после чего вставал и обходил комнату по периметру из раза в раз, считая шаги, количество кирпичей, потраченных на постройку стены (тысяча восемьдесят восемь). Он пытался отцепить трубы за раковиной и туалетом, но был слишком слаб для этого. Шкрябал бетонный пол пальцем, пока не стер его в кровь, что также было бессмысленно. Стайлз просто не мог остановить себя, не мог сидеть и смотреть в стенку напротив себя на протяжении дней, не занимаясь ничем. Он перечислил элементы периодической таблицы, проспрягал все глаголы на испанском, которые помнил, продумывал свой собственный язык и ебался с грамматическими правилами, если вдруг найдутся люди, которые захотят выучить его (потому что, за что, за что неправильные глаголы). Он вспоминал президентов и распределял их в алфавитном порядке. Разыгрывал из себя железного человека, пока тело не начало болеть от ударов о стенку, а голос не охрип от постоянных монологов. Не только СДВГ было причиной его бесплодной деятельности (и весьма разрушительной, понял он, пытаясь вдохнуть и сопротивлясь боли от синяков на шее), но и его страх, заставляющий создать обстановку, которую Стайлз сможет контролировать во всей это неопределенной ситуации. Он почти что желал, чтобы хоть кто-нибудь пришел и дал ему что-нибудь еще, над чем можно подумать, кроме того, что эти люди сделают с ним и его отцом. Он пожалел об этом спустя пару секунд, как открылась дверь. Ганнер и Руди зашли, и Стайлз уже по их ухмыляющимся лицам понял, что дальнейшие действия ему определенно не понравятся. — Почему ты не на своих коленях, раб? — глумится Ганнер. — Как насчет иди нахуй, ни в жизни, ты не мой Дом, мудила? — Стайлз делает преувеличенно удивленное лицо. — На колени сей час же ты, сабовый кусок дерьма!, — закричал ковбой, очень удивив этим Стилински. Силе, содержащейся в команде, было поразительно трудно сопротивляться. Но Стайлз продолжил стоять. Он решил, что Ганнер и Руди не были Домами, но так же определенно не являлись сабами. Это было нормой. Более половины популяции были нейтральными, никогда не презентовавшимися как тот или этот. Мужчины сабы с другой стороны не были чем-то очень типичным, на них часто смотрели с высока, поэтому Стайлз привык к травле за то, кто он есть, со стороны Домов, когда стал подростком. Он научился противостоять собственной природе, протестую инстинктивному желанию подчиниться, когда мудаки, такие как Джексон и его друзья, хотели самоутвердиться за его счет на публику. Они все еще пытались, но со временем он выучился, после нескольких лет лизания чужих ботинок и катания чужих девушек на своей спине, противостоять им, и больше ни у кого не получалось поставить его на колени. Стайлз скривил губы, несмотря на желание подчиниться приказу, он отвечает: — Иди. На. Хуй. Ганнер попытался подчинить его еще пару раз, но после его неудач, счастье попытал Руди. Стайлз медленно усадил себя на туалет, закинув ногу на ногу так, что лодыжка одной была на колене другой, и отвернул голову от мужчин. Он скрестил руки, пряча дрожащие ладони за бицепсами, потому что его похитители не были подростками — это были взрослые и могущественные, гораздо более сильные, чем он предполагал: сопротивляться им было почти что невозможно и становилось все труднее. Он думает, кто они такие и что же они хотят от него. Руди надоело, он подходит к Стайлзу, хватает его за голову и бьет о край раковины. — Подчиняйся ты, грязная дырка. — Нет. Боже, ты такой безмозглый ублюдок, — Стайлз моргнул, он игнорировал мелькающие кружки на периферии своего зрения и боль во лбу, — Читай. По. Губам. Ты ебаная ублюдина. У тебя нет никакой власти надо мной, — он молится, чтобы дрожь в его голове была спрятана его гордостью и самонадеянностью. — Сделаем это вместе, — додумался Ганнер, — Преклонись! Преклонись! Преклонись!— Руди присоединился, и желание встать на колени, чтобы угодить своим Домам, стало слишком сильным, чтобы противостоять. Стайлз медленно сполз со своего места на колени, руки подрагивают, выдавая его борьбу с самим собой. Он хочет сказать что-то еще, у него есть пара оскорбительных реплик, но единственное, что вырывается из его рта — слабый скулеж, задушенный слабый рык. В то время, как слово Преклонись окутывает и охватывает, как цунами, пока он покорно не наклоняет голову, глаза затуманены и смотрят. Конечно же первой вещью, которую они заставили сделать, было вылизать их обувь. Конечно же. Они не изобретательнее Джексона. Одна часть Стайлза, кричащая в отрицание, ярости и ужасе, отделяется от той ползающей, пресмыкающейся вещи, которой он стал, от своей собственной слабости. День прошел как в тумане. Уборка. Подчинение. «Тупые Забавы с Сабом», как Руди назвал их: смеясь, игрался со Стайлзом, как с собакой, заставляя приносить кинутые вещи или пить из миски. Очнувшись гораздо позже, ночью, запертый в комнате, Стилински был награжден своей первой панической атакой, тяжело и глубоко дышал и дрожал, пока окончательно не вырубился. Дальнейшие дни были ничем не лучше, становясь более жестокими и мучительными. Несмотря на то, как сильно он сопротивлялся, стоило этим двоим совместить команды, Стайлз прогибался под напором, поэтому он отдалялся от действительности все больше и больше, просто чтобы прожить эти часы. Прошло несколько суток прежде, чем он понял, что не говорил на протяжении всего этого времени, и еще несколько, чтобы осознать, что он не может, даже когда пытается. Ему приходилось смачивать хлеб, чтобы проглотить хоть немного. Он не знает, не способен он говорить потому, что этот ошейник повредил его гортань или потому, что это был его единственный способ бороться. Но это становилось все менее и менее важным. Пока они не закинули в камеру незнакомца. И не пытали его на следующий день. Стайлзу пришлось вытирать кровь под ногами этого мужчины кухонными бумажными полотенцами, на которых, как иронично, были нарисованы котята, также на автомате он вытирал окровавленные ножи, которыми Лаксми и Барон мучили пленного. Стайлз не знает, кто этот мужчина или почему он здесь и за что эти люди так издеваются над ним, но он понимает, что они братья в этой войне. Даже если этот мужчина… другой. Стилински вспоминает, что произошло вне камеры, когда его снова подчинили. В эти моменты все видится отдаленно и нечетко, как моменты из сна, но он помнит горящие красным глаза, нечеловеческий рык, зубы, слишком длинные и острые и холодящее эхо затянувшегося рева.