Queen of Asgard

      — Я так боюсь, Фрейя.       — Не мудрено…       В девичьей комнате было темно — лишь одиноко горящий, стоя на туалетном столике, подсвечник, к которому, как мотыльки, летящие на свет, приникли две леди, освещал покои. Одна из них — мученически бледная, с контрастно горящим на фоне кожи румяном ожидания и страха на щеках, — сидела на пуфе перед трельяжем и всполошено перебирала пальчиками прядки золотисто-каштановых волос, в огне светильника мерцающих янтарем. Большими-большими глазами она глядела на собственное отражение в зеркале, изредка вздрагивая при звуках, долетающих из коридоров дворца и оборачиваясь на дверь, словно поджидая, что вот-вот уединение нарушат и комнату штурмом возьмут посторонние. Вне покоев царила суета, частично трогающая своими оттенками погруженную во мрак девичью спальню: слышались отдаленные влажные звуки скрипок, которые напевали что-то, там, внизу, в парадном зале, где вовсю шел пир; через чуть приоткрытое окно, тонкой струйкой пропускающее в апартаменты свежий воздух, до девушки долетал дробный стук копыт по брусчатке, возгласы слуг, которые бросались к той или иной прибывшей карете, чтобы распахнуть дверь — гости непрерывным потоком поступали на праздник Дня Рождения царя.       —…Кому ж охота стать женой йотуна? — запоздало продолжила свою мысль Фрейя. При этом девушка с такой ретивой кропотливостью и педантичностью вела красным тюбиком помады по своим губам, окрашивая их в броский амарантовый цвет, что заочно ставила под сомнения собственные слова — слишком противоречило им ее поведение. Однако, хоть Сигюн покосилась на свою подругу, стоящую рядом с ней и склоняющуюся поближе к зеркалу, с некоторым недоумением, старательность Фрейи она списала скорее на страх, чего доброго, оскорбить царя своим недостаточно праздничным видом, — кто знает, к чему Лафейсон, будучи в плохом расположении духа, может придраться? — чем на осознанное желание приглянуться имениннику. Поэтому она лишь вздохнула, опустив ресницы и принявшись на сей раз, оставив в покое волосы, теребить в руках кружевной платочек.       Она знала Фрейю еще не так хорошо, чтобы углядеть в ее ремарках фальшь, а природная доверчивость и слепая вера в людскую непорочность напрочь уничтожали ее шансы разгадать истинные мотивы подруги и раскрыть загадку их таинственной, совершенно внезапной дружбы.       Вопреки заверениям, дочери Ньёрда очень даже импонировала мысль стать Асгардской царицей. А неискушенная подобными идеями, тихая, смирная, скромная девочка Сигюн показалась ей Фортуной в человеческом обличье — в обличье непревзойденной подставной куклы. Расчет Фрейи был прост: игра на контрастах.       — Я боюсь не его, — как-то виновато пояснила Сигюн спустя минуту молчания, когда старательная красавица-подруга принялась с фанатической дотошностью и остервенением пудрить плечи и декольте. — Я вообще не думаю, что могу понравится ему.       — А что же тогда? — незаинтересованно от слова совсем поинтересовалась Фрейя, полностью сосредоточенная на своем макияже. Она лишь коротко стрельнула глазами в сторону задумчивой девушки и тут же вновь обратила их на свое лицо. Сощурилась, выискивая изъяны в совершенной внешности. Внешности признанной самой красивой во всех Девяти Мирах Богини.       — Я в целом боюсь праздника. Подходить, произносить поздравление… — продолжала Сигюн кротким, едва уловимо подрагивающим голоском.       Тем временем дочь Ньёрда уже закончила кропотливый процесс приведения себя в прелестный вид и, довольная, повернулась светящимся энтузиазмом и расчетливым чаянием лицом к Сигюн. Окинув ее метким критическим взором, она двояка вздохнула, не то раздраженно, не то умиленно, и наклонилась к девушке, приподнимая ее голову за подбородок и поднося к нетронутым губам подруги помаду.       — Не бойся, я же обещала: я буду рядом. — произнесла она, возобновляя беседу. Сигюн хотела было благодарно улыбнуться в ответ, но ей тут же отторгающе серьезно погрозили пальцем: губы нужны были недвижимыми. — Подойдем к нему одновременно… вместе… — неторопливо рассказывала Фрейя, внимательно следя за работой рук, полностью сосредоточенная на своем деле. — Скажем слова поздравления… и пойдем. Ничего сложного. — Девушка недовольно сморщила носик, когда мазнула чуть мимо, и торопливо убрала изъян, пальцем бдительно стерев случайную алую полосочку на бледной коже Сигюн. — Все, что от тебя требуется… — продолжала она, ведя помадой по девичьим губам, — это поклониться и сказать: «Долгих лет жизни, мой царь, и пусть Праотцы благословят ваше царствование»… Ну все, готово.       Фрейя выпрямилась, Сигюн поджала губы, ощущая ярмо амарантового цвета на них, настороженно глянула на себя в зеркало и повернулась обратно к труженице. Улыбнулась ей, но тут же озадаченно нахмурилась, спрятав взгляд, и неуверенно пробормотала:       — Не уверена, что у меня получится даже это…       — Пустяки. Все получится, — беспечно отмахнулась Фрейя.       А внутренне от души понадеялась, что Сигюн окажется права.

***

      В преддверии тысяча пятьсот сорокового дня рождения государя было объявлено: на праздник, помимо гостей из Альвхейма, Ванахейма, Льесальвхейма и Муспелльхейма, обязаны явиться все незамужние юные богини Асгарда. Народ, давно подозревавший, а вернее даже, нарекавший скорое желание царя обручиться, следуя долгу, однако все же был потрясен неизбежностью этого завуалированного под мирным приглашением приговора. Ясно было одно: лишь та, что удостоится на торжестве благосклонности Локи, сына Лафея, станет будущей царицей. И, как бы не заламывали в отчаянии руки асгардские семьи, как бы не роптали на фатум, как бы не крестили свое чадо, отправляя дочерей на бал, как бы трепетно не шептали молитвы, обращаясь к небесам, — всеобщая скорбь была ничем иным как притворством и, на что втайне уповал каждый благородный отец семейства, прелюдией к триумфу. Конечно, в том случае, если бы царь положил глаз на дочку того или иного Бога, вне зависимости от того, какое статусное положение тот занимал бы.       За вычурным горем и утрированной паникой был припрятан тихий восторг. За страхом расстаться с дочерями — надежда, что разлука все же предстоит.       И все из-за одного простого, честолюбивого и до ужаса несбыточного желания получить, породнившись с асгардским властителем, жалкую крупицу власти и покой на срок правления нынешнего царя.       И если делиться с кем ни попадя властью в намерения проницательного трикстера уж точно не входило, то благосостоянием, правом на спокойное и даже, — Хель с ними, этими алчными асами, — безбедное существование Локи, скрипя сердцем, готов был обеспечить своих новоявленных перспективных родственничков. Только бы они не докучали, и жена была под стать.       Сперва украдкой промелькнувшая идея созвать дев со всего Асгарда и устроить таким образом завуалированный празднеством смотр невест на день собственного рождения показалась Богу Коварства святотатством. Еще чего! Портить такой день, добровольно подпуская к себе одиозных, лживых до одури, пустых и до омерзения прозрачных со всеми их пороками и помыслами асов? Выслушивать их иудиные речи и пожелания?       Но, обдумав все сызнова, Лафейсон пришел к выводу, что замысел не так и плох. Трикстер взглянул на него с нового, иного ракурса: сотни девушек, трясясь от суеверного ужаса, обязаны будут подойти к нему, пожелать долгих лет жизни, улыбнуться и вынести его взор. А он упьется выражением страха и ненависти на их прекрасных личиках.       Ну разве так… не проще?       К тому же, как не прискорбно, вопрос женитьбы, поначалу маячивший на периферии сознания в виде назойливой, но запросто откладываемой проблемы, постепенно перерос в дело первичной важности. Нужна была царица. Нужна была жена. Нужна была мать для будущего наследника. Поскольку в своем распоряжении Локи не имел девушки, достойной занять этот пост, указ созвать всех женщин Мира Богов был путем наименьшего сопротивления: увидеть, выбрать и жениться. Простой расчет, обреченный, как бы не извелся вечером царь со скуки и злобы от однотипности приторно любезных лиц придворных, на успех.

***

      Уже в самый разгар праздника Сигюн и Фрейя покинули свои комнаты. Они были одними из тех счастливых барышень, выросших под одной крышей с детьми Одина и заставших, соответственно, изгнание одного, царствование другого и его мнимую гибель, житие первого и внезапную повторную — настоящую, как все на сей раз полагали — кончину второго. Они пережили пришествие ко власти Локи, мятежи и бунты, и никто и пальцем их не тронул в период полной разрухи и перестройки. Слишком незначимы были их персоны. Слишком несуществены — мотивы, которые, в теории, могли бы толкнуть их к тому, чтобы присягнуть бунтам. Поэтому так они и жили во дворце среди прочих выживших и сохранившихся со времен царствования Одина Берсона придворных богинь. Поэтому их призвали явиться на пиршество. Представляя, как много народу будет в парадном зале в этот вечер, девушки тактически не больно-то спешили спускаться вниз, полагая, что, так или иначе, их намеренное опоздание не окажется замеченным. И в этом они, безусловно, оказались правы. Второе же предположение касательно масштабности праздника тоже было верно. Вот только мысленная концепция о количестве людей, как выяснилось, рисовалось в уме жалкой искаженной миниатюрой на реальность — гостей было несметно много.       Послы, полководцы, визитеры других миров, боги и богини — глаза попросту разбегались, не зная, за что ухватиться в такой толпе. Однако ориентир, вокруг которого, казалось, сосредоточилась сегодня сама Вселенная, обнаружился вскоре, и им был царь.       Стоя на золотых ступенях Хлидскьяльва, возвышаясь над всеми, Локи приветствовал гостей. Длинная очередь, заканчивающаяся аж у самых парадных дверей, дугой вьющаяся вокруг колонн, тянулась через весь зал к царскому трону. И каждый, что лелеял место в ней, ждал одного — своего череда почтить царя.       Юные припоздавшие Богини медленно пробирались к концу этой бесконечной, казалось, линии, двигаясь против течения. Изредка среди голов ждущих показывалась мужская — то был либо замешкавшийся гость из другого мира, либо здешний ас знатных кровей, либо кто еще другой. Преимущественно же мерцали, отливая рубинами, янтарем, опалом, агатом, аквамарином, изумрудом, цитрином, карнеолом, нефритом, черным турмалином или сапфиром, диадемы на темноволосых, светлых и рыжих головках женщин. У Сигюн разбегались глаза. Так много…       За всю свою жизнь, частично проведенную в стенах дворца, а частично — в стенах родного дома, она никогда не видела такого скопища людей и уж тем более — так много прекрасных леди. Остановившись в хвосте очереди, Сигюн одичало осматривала своих компаньонок поневоле и бросала робкие, ждущие ответа, но не находящие его взгляды на Фрейю. Та, хоть и оробела первоначально от людности, которая встретила их в зале, вполне оправилась от дебютного изумления и теперь держалась ровно и достойно. Величаво запрокидывая подбородок, она силилась углядеть поверх голов царя и, не преуспевая, рассматривала с видом превосходства «невест» йотуна, которые ею, несомненно, воспринимались соперницами, но ни их количество, ни внешние показатели нисколько не пугали ее и нисколько не унимали ее непоколебимую уверенность в собственном обезоруживающем очаровании.       Очередь, опровергая первую, должно быть, ассоциацию, связанную с ней и имеющую имя «долго», напротив, продвигалась живо и незаметно для стоящих в ней лиц быстро. По мере перемещения вперед, к трону, все доступнее для созерцания вырисовывался казавшийся ранее недостижимым и таким далеким царский силуэт. Вскоре, когда пройдена была уже половина пути к нему, можно было точно разглядеть его. Сигюн, по большей части с видом загнанной испуганной овечки озирающаяся по сторонам, лишь по характерному движению Фрейи, когда та изысканно отбросила с плеч белокурые волосы, приосанилась и распрямилась, поняла, что близится их черед, и обратила глаза на властителя. В торжественном облачении незыблемого изумрудного цвета и возложенном на голову, как корона, типичном рогатом шлеме, он стоял, приняв небрежную изящную позу, фатовато согнув одну ногу в колене, совсем незначительно тем самым преуменьшив величину собственного роста, и заложив руки за спину. Голова была приподнята в доступном лишь ему горделивом и заносчивом жесте, пронзительный взор смарагдовых — в цвет камзола — глаз с пренебрежительной ленцой следил за действиями очередной девы. Как она подходит, как красивыми переливами скользят по полу ткани ее дорогой юбки — верно, лучшей, какую могли позволить себе родители — когда девушка опускается в реверансе; как ее губы шевелятся, как из уст надрывно и неровно льются слова пожеланий, как низко и почтительно она опускает затем голову в заключительном вежливом полупоклоне, подбирает подол платья и удаляется, обнадеженно выдыхая, то и дело смахивая неприметно влагу с глаз или же радостно улыбаясь. И вправду, наблюдая четко отлаженный, словно зачарованный, неотступно повторяющийся, тождественный обряд, можно было поверить, что ничего сложного в том, чтобы в точности скопировать и повторить его, нет. Но сакрального успокоения Сигюн этот сомнительный довод не приносил. У нее прихватывало дыхание, стоило ей мельком взглянуть на трикстера. Мерещилось, кто-то душит ее, лишая воздуха, прямо здесь и сейчас. Как бы она себя не успокаивала, ее стеснение и робость не желали покидать подрагивающее тело девушки. И неважно было, что Сигюн знала царя еще ребенком. Неважно, что всегда была рядом, шествуя где-то поблизости незримым фантомом или то и дело ускользающей тенью. Неважно, что была влюблена в него в течении вот уже почти девятиста лет. Страшно. Душно. Плохо.       Чем дольше Сигюн отслеживала действия Локи, тем хуже ей становилось.       Почти каждую вторую леди он наделял одним единственным скупым кивком головы, не произнося при том ни слова. Тех же дам, от коих удача отворачивалась, он не считал нужным одарить хотя бы взглядом, и, с усталым и скучающим видом прикрывая веки, Локи выслушивал поздравление, так и не размыкая глаз. Всего однажды он заговорил. Всего дважды — сдержанно улыбнулся, и единожды — показал белоснежный ряд безукоризненных зубов.       Он создавал предвосхищение.       Между тем поглощенная слежкой Сигюн не сразу заметила, как стремительно сократилась очередь и как близок был для нее и Фрейи финал. Она запоздало осознала вдруг, что от владыки ее отделяют ныне всего три девушки. Всего три!       Дыхание сперло, сердце затрепыхалось в груди со страшной силой, во рту пересохло, а перед глазами промелькнули, будто мазки на картине художника, темные пятна, заволакивающие обзор. Девушка судорожно ухватилась за руку невозмутимой подруги.       — Мне плохо, — быстро и отрывисто оповестила она слабеющим надтреснутым сопрано.       Фрейя подавила торжествующую улыбку и, выждав мгновение, чтобы справится с зловредной эмоцией, повернулась к подруге с видом утешительным и обнадеживающим.       — Все получится! Не бойся. Совсем немного осталось.       И решительно подхватила ее под локоть.       Они были уже настолько близко, что можно было услышать, что именно говорит сейчас их предшественница. Так близко, что можно было до мельчайших подробностей, изученных Сигюн с незапамятных времен, вновь всмотреться в лукавые черты Бога Коварства.       Он стоял, опустив веки. На губах — едва намеченная, легкая улыбка, выраженная слабо вздернутыми вверх уголками губ. О чем он думает?..       Сигюн залюбовалась. Из оцепенения ее вывел настойчивый тычок в спину. Она и сама не поняла, как оказалась на ступенях Хлидскьяльвы и, главное, как это так вышло, что оказалась там в полном одиночестве.       В испуге девушка инстинктивно обернулась. Подруга стояла аккурат в шаге от нее, пристроившись с боку, и энергично кивала, подстрекая произнести заученную фразу.       Юная Богиня непутево перевела дыхание, повернула голову к царю, готовясь говорить, готовясь присесть в книксене, готовясь улыбнуться и сделать все, от нее требующееся…       Ослепляющий изумрудным свечением царский взгляд пронзил ее с головы до пят, пригвоздив к месту. Тело перестало слушаться, голос не повиновался. У Локи была настолько давящая своей мощью аура, что повеяло ни дать ни взять магией. Потому что девушку охватил паралич.       К ее счастью, колени так дрожали, что она естественным образом, перестав чувствовать ноги, склонилась, а можно сказать, упала перед царем, ощущая на макушке его тяжелый разящий взор. Норны, видно, сжалились над несчастной Богиней, и, когда она стала выпрямляться, ее тело сызнова отдалось власти хозяйки. Но временно.       Все ее силы сломил все тот же прежний взгляд. Теперь он излучал, помимо глумливой насмешки, что-то, отдаленно напомнившее интерес. Маг ждал, что она скажет…       Сигюн взглотнула, выдохнула, подняла на Локи большие-большие, испуганные-испуганные глаза, приоткрыла рот и ровным счетом ничего не сумела изречь.       Лафейсон наблюдал за ее мучениями с уже ничем не прикрытой усмешкой. Сзади, прямо за ее спиной, постепенно нарастал озадаченный гул. Сигюн понимала, что не только царь, но как минимум еще человек пятнадцать ждали ее выступления и что медлить долее попросту грешно, затягивать бесценное время, отведенное на поздравление, — тем паче.       — Долгихлетжизнимойцарь… — богиня прервалась и шумно втянула воздух, — ипустьпраотцыблагословятвашецарствование.       Темные брови трикстера удивленно сошлись на переносице.       — Ни слова не разобрал, — пораженно признался ас, расплываясь в широкой лучистой улыбке, полной ироничного удовольствия.       Фрейя, с выдержкой убийцы все время, что страдала подруга, выжыдавшая своего часа, выступила вперед. «Вот вам, контраст» — говорило ее лицо, поза, движения, голос, манеры, внешность.       — Ваше Величество, — с отменным подобострастием прошептала она на долгой страстной ноте и медленно и грациозно опустилась, присев в низком почтительном реверансе, вынырнув из которого, пламенно заглянула в сардонический прищур зеленых глаз, скользнув взором по изогнутым в насмешке тонким губам. — Она хотела сказать, что мы, Ваш народ, бесконечно Вас любим и признательны Вам за все то, что Вы нам даруете. Пусть же Ваше царствование будет длится вечно, а Асгард — процветать под Вашей властной рукой. Долгих лет жизни, и пусть Праотцы благословят Ваше правление. Мой царь… — закончила она, поднимая на властителя томные серые глаза. Те узрели такое истое презрительное ехидство в чужих, смарагдовых, что даже неунимаемый пыл девушки несколько спал и поостыл, и ее обворожительная улыбка казалась уже не такой естественной, как секундой ранее.       С минуту владыка молчал, смакуя метаморфозу лица Фрейи, чья внешняя уверенность и самообладание увядали на глазах.       Тем временем в очереди, терпеливо ждущей своего жребия, поднялся сдержанный шум — недоумение просочилось в ряды гостей. Но вскоре оно сменилось догадкой. Заминке, возникшей в доселе идеально движущемся потоке людей, нашли объяснение: кажется, царь определился с выбором.       — Твое красноречие и дикция — ошеломляют, леди Фрейя, — холодно проговорил Локи, наконец, и чуть наклонился корпусом вперед, неотрывно глядя стушевавшейся Богине прямо в глаза. Сигюн, лишь мимолетно отлучившись от своего онемевшего шокового состояния, умудрилась повернуть голову, чтобы окинуть подругу быстрым, вопрошающим и неконтролируемо ревнивым взором.       Он помнил ее имя… Девушка готова была поспорить, что о том, кто в свою очередь она, иллюзионист не имел ни малейшей догадки.       —…Но позволь твоей подруге высказаться. Очень уж охота послушать ее.       Он перевел на Сигюн ждущий взгляд, и она дрогнула всем телом, попав под его губительное влияние вновь.       Выбора не было — не оставалось ничего другого, кроме как повторить поздравление.       На этот раз Сигюн говорила медленно, отчетливо, делая паузы, чтобы незаметно выдыхать и с каждым вдохом зацикливать внимание на произносимом. Смотреть на Локи она не могла — ее желто-зеленые глаза ухватились на дутую золотую пуговицу царского камзола и ни на секунду не теряли ее из виду.       Смысл слов, произнесенных смущенным полушепотом, все-таки дошел до Бога Обмана. Когда девушка закончила и вскинула на него до невероятия робкий и тем более умильный взор, он сухо прокомментировал:       — Очаровательно.       И, контрастно с предыдущей короткой фразой, спросил очень вежливо, проникновенно, вкрадчиво — почти что ласково! — обращаясь к Богине:       — Могу ли я узнать ваше имя, юная леди?       И, почему-то, бархат его обволакивающих речей казался жестокой издевкой.       — Сигюн, — пролепетали в ответ.       В зеленых глазах вспыхнуло нечто неуловимое, нечитаемое и совершенно не поддающееся трактовке — как будто идея, идея до того заманчивая, до того озорная и влекущая, что Бог Коварства не смог ее отринуть.       Он протянул деве руку уверенным, но неторопливым движением, говоря:       — Леди Сигюн, не подарите ли вы танец своему царю?