могильное золото

Их было трое. Первая была самой старшей и высокой, увенчанной короной и с кожей темнее древесной коры. Вторая была смуглой и молодой, с хищными глазами из янтаря. Третья была самой юной, белой и свежей как только что выпавший снег, и с золотыми локонами. Они стояли, обступив меня, и их лица было первым, что увидела я, когда стих пар котла, в котором они меня возродили. Я была им сестрой — они так называли меня, возведя ко мне свои руки. Я была им сестрой, вобрав в себя черты от каждой: юность последней, каштан волос второй и темноту глаз старшей. Ветер шелком скользнул вдоль спины, но я ежилась не от него — от голодного взгляда трёх ведьм. — Что вам надо? — тихо спросила я. — Эфес меча одного рыцаря украшен жемчугами, которые он изъял без спроса со дна моих вод. Принеси мне его руки, — сказала младшая, Королева Озера. — Он храбрее Ланселота и сильнее Мерлина в колдовстве. Принеси мне его сердце, я скормлю его своему сыну Мордреду, чтобы он одолел врагов, — блеснула ястребиными глазами средняя и самая коварная, своей красотой разжигавшая войны меж братьев. — Он узнал тайны магии и делится ими с простыми людьми. Принеси мне его язык, не знающий молчания, — сказала старшая, Хранительница волшебного мира. — Кто он? — вновь спросила я, чувствуя, как бурно рокочет в моих венах кровь от их жажды мести. — Рыцарь, которого я держала подле себя, обучив всему тому, что знаю сама, — ответила старшая, в гневе своём огненная как серафим. — Рыцарь, который близок к королю и к тёмного магу, — ответила средняя. — Персиваль, — пропела младшая, вскинув золотые кудри. — И ты станешь его могилой. Я взглянула на себя, нагую, скверно наполненную их замыслом и для них созданная. Потому ногти и зубы мои были остры как иглы дикобраза. И третья, самая прекрасная из ведьм, позвала меня мягко по имени, разгадав все мои мысли: — Порпентина. Я шла той дорогой, которой вел меня зачарованный ими лес. Сумерки сгущались близко к горизонту, ветви переплетались над моей головой и вдалеке ноюще выли волки. И тяжелый, полный лесных запахов и шумов вечер внезапно распоролся звонким топотом копыт. Волосы мои были слишком коротки и не скрывали наготы, когда я вышла навстречу всаднику. Был он в охотничьем камзоле и в чёрном плаще, бархатнее самой ночи. Он обнажил меч, завидев мою тень, и вложил его обратно в ножны, увидев меня всю. Охотник молчаливо накрыл меня своим плащом, спрятав от стыда и холода. Вручил мне поводья своего вороного коня, и я вывела его из леса, в котором он заплутал. Я была порождением трёх ведьм, и их знание леса было заложено во мне вместе с обрывками магии. Уже в замке, что стоял на краю утеса, жена короля отдала мне синее платье и заплела косы. — Пусть Илверморни станет тебе домом, — сказала она, подведя меня к спасённому мною охотнику. Был он не высок и не низок, не молод и не стар. В его висках таилось серебро, а глаза были усталыми, но вспыхнули слабым блеском от улыбки, которой он встретил меня. — Раздели со мною в благодарность хлеб и вино, — сказал он, отпив из кубка с рубиновым ободком. — За чьё спасение я пью? — спросила я, вглядываясь в вино, багровое как кровь. — Персиваля, рыцаря, борющегося со мраком, — громко объявил рыжеволосый король, совсем юный и чистый, и люди одобрительно захлопали ладонями по столу. Рыцари порою не носят лат и вкладывают в чужие руки жизнь заместо поводьев. Персиваль отнял ладонь от рукояти меча, и я ослепла от света жемчужин на ней. Он вновь улыбнулся мне, и под его внимательным взглядом я отпила из его чаши вина, сладкого как месть трёх ведьм. Луна на небе медленно росла, и силы мои наполнялись. В первую ночь в замке я крепко спала в отведённых мне покоях, чтобы не знать сна в будущем. Во вторую ночь я сорвала крапиву, растолкла ее в ступке и смешала с вином и кровью ядовитой жабы. Но наутро Персиваль отдал свою чашу черноволосому мальчишке, глядевшему на него влюблёнными глазами. В третью ночь я заговорила стрелы оруженосца рыцаря. С едва слышной трелью рассекли они воздух, устремившись к Персивалю, когда тот возвращался с охоты. Но вместо чёрного его плаща вонзились они в ночное небо, навечно потерявшись среди звёзд. В четвертую ночь решила я обнести порог его спальни лунными камнями, притягивавшими нечисть. Но замысел мой встретил Персиваль, распахнув передо мной дверь своих покоев, когда я расставляла на полу камни. — Знаешь, из чего ведьмы создают орудия? — спросил он, взглянув на меня свысока и с усмешкой. Я бы промолчала, но слова полились из меня, сорвавшись с разума и языка. — Из своей крови, огня и магии. — И из крови своих врагов, Порпентина, — он склонил голову на плечо, вперившись в меня изучающе и любопытно, а после закатал рукава белой рубахи, обнажив глубокие рубцы, нанесённые ведьмами. — Разве ты настолько слепа? — спросил он, помогая мне подняться. — Разве ты не видишь? — спросил он, заведя меня под теплый свет свечей в своей комнате. Он подпустил шаг слишком близкий и опасный, так, что я видела себя в чёрном зеркале его зрачков. И я увидела то, что он пытался мне показать. Мои глаза были тон в тон его глазам, как и тёмный каштан моих волос был тон в тон его волосам. И даже свет одинаково ровными бликами ложился на нашу кожу. Я была кровь от крови его больше, чем от трёх ведьм, и это его магия бурлила во мне. А она попросту не могла идти против себя самой. Только быть рядом или слиться безудержно в едином вихре — так я и проиграла. Безоговорочно и безгранично. Доверив уже себя другому. На его губах ещё играло вино, которое мы разделили в первую ночь. И его руки, обнявшие меня, были сильны и нежны. Персиваль расплел мои косы, разметав их лучами по белизне простыней. А я уткнулась ладонями ему в ребра — там мне и было место, ведь за ними яростно и быстро билось его сердце. И четвёртая ночь, самая тихая на неделе, обагрилась кровью: Персиваль пролил мою, а его — запеклась под моими ногтями, которые я вонзила в его спину от сладкой боли. Пятая и шестая ночи были обоюдно нашими, и от ласк и горячего дыхания, рвано гревшего мою кожу, ненадолго стихал шёпот ведьм, стучавшийся в окно. И все-таки я была их сестрой, вобрав в себя черты каждой из них: ум старшей, ловкость средней и любовь младшей. Потому в седьмую ночь, под сиянием полной луны и под внимательным взглядом любимого рыцаря, к Круглому столу поднесла я руки, язык и сердце своих сестёр.