могильное золото

Грейвса разбудили задолго до рассвета, грубо дёрнув за плечо. Он отмахнулся от чужой руки, как от надоедливой мухи, раздраженно взглянул из-под поля шляпы на соседа, и Яксли более к нему не лез. — Подъезжаем, — хрипло выдал он, и Грейвс поморщился от его клокочущего британского акцента. Грейвс выглянул в окно: тёмные пейзажи и одинокая ферма на отшибе. Совсем как та, про которую дети с ужасом рассказывают друг другу, накрывшись одеялом. Яксли грузно вышел из машины, угодив ногами в лужу и обрызгав брюки. Выругался сквозь зубы, занятые сигаретой. Грейвс оказался перед воротами быстрее него, кивнул толстяку Билли, поджидавшему у входа. — Он так ничего и не сказал? — Исправимо, — произнес Яксли, направляясь тяжелой походкой к дверям. У них Грейвс задержался, не торопясь войти. Обернулся толстяку Билли с усмешкой, нервно сжав и разжав кулак в кармане пальто. — Ты мне, кстати, должен двадцатку, Билли: Ред Сокс продули. Толстяк едва заметно улыбнулся ему и махнул рукой. Когда он зажег сигарету, вспышка зажигалки осветила его сбитые в кровь кулаки. Грейвс помялся на пороге: под ногами было густо, тягуче — грязь после дождя, не иначе. И поспешил за Яксли. ~ За городом было сыро и свежо после дождя, но спокойно Грейвс выдохнул, когда вернулся обратно в Нью-Йорк. Октябрьская духота города засела в прокуренных лёгких, сигналы проносящихся мимо друг друга машин заглушили тревожный рой мыслей в голове. — Я домой, — кратко бросил Грейвс, выйдя из машины и постучав на прощание ладонью по её крыше. Яксли пожал равнодушно массивными плечами. Грейвс подождал за табачным магазином, пока машина скроется из виду, и направился вверх по улице, в старый кинотеатр. Там крутили прошлогодние фильмы, были продавленные узкие кресла и яркий запах плесени — посетителей на удивление там было всегда немного. Пленка, видимо, была испорченной: черно-белую картинку фильма то и дело молниями вспарывали всполохи. — Давно ждёшь? — бросил Грейвс вместо приветствия, с трудом вместившись в крохотное кресло. Пиквери даже не обернулся, сосредоточенно наблюдая за вальяжным Хамфри Богартом на экране. — Ну, как сказать, они ещё не спели «Марсельезу». — Значит, я ничего не пропустил. Они единодушно промолчали: в кадре эффектно-драматично появилась Ингрид Бергман. Она улыбнулась, и Грейвс едва ли не забыл, для чего он тут. Грейвс похлопал себя по внутреннему карману пиджака, прежде чем извлечь тоненькую записную книжку в чёрной обложке. — Переписал то, что успел, пока Абернати не было в кабинете. Незадолго до Хэллоуина у них запланирована встреча с сенатором Шоу, так что твои подозрения насчёт него оправдались. Пиквери удовлетворенно кивнул. — Ты узнал, где он скрывается? Грейвс покачал головой. — Гриндевальд очень предусмотрителен. Общается со мной через Яксли, поручает мелочные задания, — он похрустел сбитыми костяшками пальцев. — В следующие дни я вряд ли смогу увязаться хвостом за Абернати. Геллерт приставил меня следить за какой-то девушкой. Имя ее, громоздкое и глухое, вертелось на языке и выбилось из памяти под знакомый аккомпанемент «Касабланки». Пиквери запахнул пальто, поднявшись с кресла, и одобрительно хлопнул Грейвса по плечу. — Потерпи ещё немного, — бесчувственно произнёс он. — Мы обязаны его взять. Грейвс посмотрел на капитана, слегка откинув голову. Для Пиквери, в чьём лице проглядывали черты бабушки-квартеронки, дело бывшего нациста было, считай, личным. Грейвс размял свои руки, взглянув на них с отвращением: под ногтями запеклась кровь, ссадины на кулаках от частых драк. На войне было хуже, холоднее и голоднее, но таких чувств это в нем не пробуждало. Может, все дело было в том, что тогда он не был одинок. Грейвс слабо кивнул головой в ответ, но Пиквери уже не было в зале. Грейвс подождал ещё пятнадцать минут — немного из мер безопасности, немного из любви к фильму. Из кинотеатра Грейвс ушёл, сопровождаемый серьезным взглядом и приятным баритоном Хамфри Богарта: — Я помню каждую деталь. Немцы были в сером, а ты — в голубом. ~ У Розье было как всегда шумно и излишне претенциозно — французское происхождение хозяйки к тому располагало. Стоило Грейвсу переступить порог, как ему нелепо показалось, что он на сцене под светом прожекторов — до того был пронзителен контраст со сгустившимися снаружи сумерками. В кабинете было душно из-за приторного запаха духов, и Грейвс залпом осушил предложенный стакан с разведённым виски, лишь бы недолго не чуять едкий аромат. — Я даже не знаю, что сообщить, — Винда задумчиво покрутилась на кожаном кресле. — Хочу понять, зачем мне следить за девчонкой, если я способен на большее, — Грейвс старательно улыбнулся, и Винда, кажется, немного оттаяла. Винда сообщила все кратко и по существу, и Грейвс начал понимать, почему Гриндевальд доверял ей. Полгода назад Порпентина явилась в клуб с тоненьким конвертом с пятьюстами долларами — за сестру. В этом было больше безрассудства, чем храбрости, да и Куинни к тому времени, не без злорадства заметила Винда, Гриндевальду надоела. — Годик-другой, и он сам бы ее отпустил, — она растянула ярко-красные губы в усмешке. — Она стала ужасно капризной, совсем как дитя. Вдруг захотела нормальной, скучной жизни, от которой к нам и сбежала изначально. Порпентина осталась взамен сестры, которая получила свободу с пятьюстами долларами — обмен вполне справедливый, заметила Винда. — И она поверила на слово? — не сдержался Грейвс, прикрывшись косой ухмылкой. — Он мог спокойно удержать обеих при себе. Винда посмотрела на него чуть ли не оскорбленно. — Он всегда держит свои обещания, иначе многие из нас не были бы так ему глубоко преданы. Полгода Порпетина тихо и без своеволия жила под наблюдением Розье, пару раз в неделю послушно отлучаясь, когда Гриндевальд присылал за ней машину. И в последние две недели она внезапно проявляла недюжинную самонадеянность, исчезая на добрую половину дня. — Она одно время работала секретарём в прокуратуре. Я более чем уверена, что в этом истинная причина её отлучек. — Посмотрим. Значит, живет она у вас. С этого и буду отталкиваться, — Грейвс поднялся с тахты. Розье кивнула в сторону двери, из-за которой доносилась музыка, перебиваемая наигранным женским смехом. — Я вам все покажу. ~ Это было что-то вроде вежливого предупреждения: какие женщины дозволены гостям, а какие — нет. Все дамы были в красном, не считая Розье в насыщенно-изумрудном, и самой Порпентины — в иссиня-чёрном, почти траурном. Грейвс провалился в мягкое бархатное кресло напротив кофейного столика, покрутил в руке стакан с джином, сквозь мутное стекло которого рассматривал все, что происходило в зале. Положение Грейвс занял вполне удобное: боковым зрением он уловил грузную фигуру Яксли, который с визгливым смехом устроился на диване с двумя девушками. В самом дальнем углу, скрытом полумраком, доносящимся из окна, Грейвс разглядел силуэт Абернати, худощавого и как обычно одинокого. Если вылазки за город и встречи в кинотеатре Грейвс с усилием воли заставлял себя забывать, огораживаясь от их ужасающих подробностей каменной стеной, то после восприятие обострялось до предела, и все происходящее накрепко впечатывалось в его сознание. Потому образ Порпентины отложился в подсознании ярким пятном — как настойчивый свет, пробирающийся сквозь сомкнутые веки. Имя ей не шло — громоздкое, глухое, грубое для ее нежного лица, которое пусть и не было красивым и томным, как у Розье. Но было в нем что-то детское и грустное — то, чему не было места среди красных губ и похотливого гогота. Ему поручили за ней следить — и Грейвс послушно это исполнял, привычный к приказам за время воинской службы. В отличие от других женщин, Порпентина была предоставлена сама себе — её старательно обходили все мужчины в зале, обходясь мимолетными и ничего не значащими взглядами. Она сидела за барной стойкой спиной к Грейвсу, прокручивая, как молитвенные четки, длинную нитку жемчуга на шее. Розье сказала, что это, как и некоторые платья, ей достались после сестры. Порпентина пила нечасто, болтала от скуки ногой, высвободив пятку из кожаного ободка туфли, и не перебросилась ни с кем и парой слов, не считая короткого кивка музыкантам и бармену. Грейвс так часто переводил в её сторону взгляд, что запомнил шелковые складки платья на спине и завиток коротких волос на затылке. Параллельно он отслеживал передвижение Абернати по залу, и потеряв его из-за Порпентины, Грейвс запаниковал. Ему давно хотелось как можно скорее разобраться со всем этим огромным одолжением для Пиквери и вернуться в свою прежнюю, настоящую жизнь. Взглядом Грейвс отыскал Абернати у подножия винтовой лестницы под руку с одной из девочек Розье, тоже француженкой. Абернати обернулся, почуяв излишнее внимание в свою сторону, и Грейвс тут же набросил на себя одобрительную улыбку и вскинул большой палец вверх, намекая на его спутницу. — Думаю, здесь не занято, — раздался тихий голос, и Грейвс неловко дернулся от неожиданности. Уголки тонких губ Порпентины было дрогнули в подступавшей улыбке, но лицо все же осталось серьёзным и грустным. Она звонко поставила свой бокал с мартини на столик и уселась напротив, не дождавшись ответа. — Я не помню вас, — она наморщила лоб, будто бы перебирая в уме всех завсегдатаев. — Абернати, кажется, что-то про вас говорил. Это вы с ним были на войне? Грейвс молча кивнул и отпил джина, чтобы унять раздражавшую горло сухость, вечную спутницу его паники. — Кто там только и не был, — с деланным равнодушием заметил он. — Справедливо. Но среди, — Порпентина замолкла, подбирая подходящее слово, — среди мужчин в этом зале по пальцам можно пересчитать бывших военных. — Сказать честно, денег после войны не было, работы тоже. Я позвонил Абернати, — джин развязал Грейвсу язык, и он с трудом удержался, чтобы не приплести к истории Пиквери. — Я обязан Абернати, он меня здорово выручил. Порпентина горько усмехнулась в ответ, и Грейвс понял, что она это везением не считает. Впрочем, как и он сам на самом деле. — Не думаю, что вам это подходит, — вдруг произнесла она после долгого молчания и с внезапной доверчивостью. — Вы отличаетесь, — Порпентина кивнула на его руки с раскрасневшимися подушечками пальцев. Грейвс не смог уснуть, пока не вычистил щеткой запекшуюся кровь из-под ногтей, и не остановился, пока из-под разодранной кожи не просочились полоски собственной крови. — Тут никто не обеспокоен чистотой своих рук, — серьезно произнесла Порпентина, и Грейвс поежился внутри. — На вашем бы месте, я бы ушла. Уехала. Прихватила все заработанные деньги и уехала, куда глаза глядят. В этом городе не будет покоя никому. Девчонка моложе его едва ли не вдвое и разгадала с полувзгляда. Порпентина махнула рукой Розье, смотревшую на них двоих с любопытством и подозрением, и произнесла ей одними губами: «Я сейчас». Порпентина стряхнула несуществующие крошки с платья и поднялась с места. Она неловко качнулась на каблуках с бокалом мартини в руках, и Грейвс понял причину ее безответственной откровенности. — Уезжайте, — бросила она на прощание, посмотрев на Грейвса сверху вниз. Потопталась на месте недолго, а после неожиданно потянулась рукой к вороту его белой сорочки. Она растерла меж пальцев старое, засохшее пятно. — Горчица, — Порпентина пьяно улыбнулась, впервые за этот вечер. Она поднялась к себе, и Грейвс поспешил к Розье уточнить детали и снять с ее лица напрягавшее его подозрение: в какое время уходит с утра Порпентина и во что обычно одета. Розье ответила охотно, и недоверие ее ослабло. — Спасибо за гостеприимство, но я, пожалуй, пойду. Мне завтра рано вставать, — мрачно произнёс он с намёком на Порпентину, исчезавшую из дома под утро. Грейвс недолго постоял на улице под светом уличных фонарей, вбирая холод октябрьской ночи. Он закурил, удержался от желания оглянуться в сторону дома Розье, чтобы найти свет в одном из окон наверху, за которым можно было бы разглядеть тонкий силуэт Порпентины. Пальцы его сами потянулись к вороту рубашки, что она задержала меж пальцев. Грейвс вспомнил, каким другим он был до войны. У прежнего Грейвса были дорогие костюмы, всегда начищенные до блеска ботинки и блестящие запонки на рукавах белоснежных сорочек. Пиквери как-то неудачно, полушутя-полусерьёзно заявил, что этот Грейвс потерялся где-то на берегах Иводзимы. Грейвс выпустил сигаретный дым в беззвёздную ночь, и неожиданная мысль кольнула его остро в своей правдивости. Он вдруг подумал, что не чужая кровь на руках и не воспоминания о войне способны подтолкнуть его к гибели. Но один тихий женский голос и редкая улыбка на губах — вполне. Как и взраставшая в нем мечта уехать из беспокойного города к маячащему впереди горизонту. Грейвс зло вдавил сигарету в асфальт и направился домой, напомнив себе о том, что ждёт его утром.