могильное золото

Раз, два, три. Раз, два, три. Глубокий вдох на «раз, два» и быстрый выдох на «три». И острый стук каблуков едва ли не в такт. Сырой, колючий от раскалившейся магии воздух подземных камер осел в горле, но Серафина подавила кашель. Лишь прищурилась от слабого синего света купола, под которым держали волшебника, чьё присутствие, пусть и под другим обликом, она не разгадала. Подставила тысячи тех, кто ей доверился, и одного, кому доверяла как себе самой. Серафина сжала прутья клетки, и заговоренный металл холодным поцелуем впился ей в кожу — подставила тысячи и одного, чтобы потом не доверять себе и своей магии. Гриндевальд сидел к ней спиной, со спутанными волосами, с заломанными назад руками — и совсем не побеждённый, когда его имя давно и упорно рассыпалось шёпотом среди тюремщиков и одобрительными криками — среди заключённых. Серафина ослабила хватку своих рук, выдохнула облачко пара (на счёт «три»), но облегчения ей это не принесло. — Иногда мне видится, — голос Гриндевальда из-за завесы звучал глухо, ненамного дурманяще и намного — глубоко. Вслушаешься, поверишь и утонешь. — Мне видится, что мы с вами друг другу не враги. И даже не соперники. Как если бы мы стояли друг против друга, извечно равные, думая едино, но действуя по-разному. Серафина усмехнулась, прислонилась спиной к прохладной каменной стене, спрятав руки в карманы атласной мантии. Пальцы уткнулись в рукоять палочки, и успокаивающее тепло, разлившись по телу, придало её голосу твердость. — Так вот что вы внушаете моим людям? Гриндевальд обернулся ей вполоборота, и его молочно-белый глаз — в темноте не разглядеть бледной радужки — сверляще впился в неё. — Я говорю им правду, как и вам, Серафина. — И в чем же ваша правда? — безынтересно отозвалась она, сделала шаг в сторону, избавляя себя от пристального взгляда напротив. Гриндевальд ответил не сразу, и тишину раздражающе нарушило лишь жужжание мухи, которую Серафина нетерпеливо отогнала от себя, поведя плечом. — Вы так рьяно следуете закону Раппопорт, соблюдая негласность волшебного мира. Старый, нелепый закон, подавляющий магов. Но вам, наверное, в свое время нравилось обрекать не-магов на Забвение. Все помнят, — мягко произнёс он, — как вы, совсем юная, околдовали десяток очевидцев так, что те и своего имени вспомнить не могли. — Я действовала в рамках закона. — И никто вас не осудил, списав все на вашу одаренность. Что же, они по-своему были правы. — Вы по ту сторону клетки, — Серафина обвела скучающим взглядом тесное помещение, — способны только на вспоминание давних историй. — Это полезно — истории запутаны, но цикличны и однообразны. Все те же ошибки, все тот же исход — Гордиев узел, который необходимо рассечь. — Но не той ценой, которую вы предлагаете, — в висках стало тесно от настойчиво стучавшей мысли уйти и не возвращаться. Это было разумно и трусливо одновременно, и Серафина отвергла последнее, оставшись. — А что предлагаете вы, мадам Президент? Жить в тени, порою упиваясь крохами власти и гордыни, когда подставляете немощных не-магов под Забвение? Они ведь наверняка видели и видят в вас одно: женщина, что ниже их по статусу и происхождению, безвольная и бесправная, — Гриндевальд склонил голову на плечо. — Кажется, все-таки гордыни в вас тогда было больше. Навязчивое жужжание мухи внезапно прекратилось, когда она встретила возведённый вокруг Гриндевальда барьер — и упала на пол, прежде вспыхнув бледно-золотой вспышкой, будто бы искра из давнего и ни разу не забытого. Эти искры в ночном, беззвездном небе, и первый снег в декабре, хрустевший под сбитыми от бега ногами, и Серафина помотала головой, безуспешно отгоняя их прочь. — Это была вовсе не гордыня! — неожиданно для себя вспылила она, и завеса дрогнула. Воспоминания Серафины вырвались наружу, рассыпавшись, как жемчужины лопнувшего ожерелья, которые Гриндевальд бережно и без жалости подобрал поочерёдно, собрав в единый узор. Как она, босоногим, одиноким ребёнком, нежилась у реки вдалеке от церкви, и рогатый змей, выйдя из берегов, ластился к ней. Как пастор, излишне милосердный, в один вечер нашёл её и дал ей имя — все ангелы ведь белокуры, как она сама. Как она, годами спустя, бежала домой, к церкви, вздымавшейся в небо снопом золотых искр, и как тонули предсмертные крики отца под улюлюканье высоких людей в белом и остроконечных шапках с масками. Ведь у белого пастора не может быть темнокожей дочери. Как она бежала от них, целого клана, что был против десятилетнего ребёнка, и первый снег скрипел под её сбитыми ногами, и морозный воздух противно сжимал легкие в тесное кольцо. Как она перевела дыхание (на «раз, два, три») и бежала дальше, заметив белые треугольники шапок за плечом. Как отказалась носить остроконечные шляпы в школе и как судорожно задергивала полог кровати, скрываясь от снежных шпилей гор, маячивших в окне ее спальни. Это все сказка — что все четыре факультета Илверморни благосклонны только избранным и одаренным. Вампус выбрал Серафину из-за силы: жажда мести питала её, как материнское молоко — дитя. Пакваджи и Птица-гром обернулись к ней из-за её надежд — их всегда много в одиноком, оставленном ребёнке. А Рогатый змей был верен Серафине всегда, и она выбрала его в ответ — отец бы гордился, что она не предпочла силу разуму. Серафина поспешно возвела барьер Гриндевальда вновь, укрепив его дюжиной заклинаний поверх. — Не гордыня, — медленно согласился он, взглянув на неё прямо, без вызова и ложной печали. — Бедное то дитя, у которого так жестоко не-маги забрали отца. Серафина повернулась к нему спиной — жалость по-другому она встречать не привыкла и не могла. Едкая мысль вонзилась в разум: лишить Гриндевальда языка, под корень и самолично. Свидетель её слабости в прошлом и неуверенности в настоящем. Она прошла чуть дальше, выстукивая острыми каблуками такт своего дыхания. Глубокий вдох на «раз, два» и быстрый выдох на «три». Раз, два, три, раз, два... — Разве это избавит вас от моего голоса в вашей голове, Серафина?