Осколки. Книга 2

Она снова спит в моей кровати. Тэсс. Снова со мной. Я смотрю на нее, укрывшуюся моим лоскутным одеялом, смотрю на ее рассыпавшиеся по подушке огненные волосы, смотрю и не верю, что она снова здесь. Еще позавчера я была здесь совсем одна, в этой холодной комнате, и чувствовала себя мертвее некуда. Я не думала, что потеряв ее, буду так страдать. А оказалось, что я уже теряла ее однажды. И эта потеря привела меня сюда, на этот остров. В последнее время я часто размышляю о том, как я покончила с собой. О чем я думала в тот момент? Надеялась ли я после смерти увидеть Тэсс? Или мне было все равно, я просто не могла больше страдать? Наверное, и то, и другое. Сегодня был такой хороший, такой спокойный день, что я почти забыла обо всем этом. О том, что Тэсс умерла, и о том, что я умерла. Забыла о том, как Тэсс умерла. Сегодня наши воспоминания больше не тревожили нас. Они затихли на какое-то время. Быть может, это и к лучшему. Мы обе чувствовали усталость после вчерашнего вороха памяти, обрушившегося на нас обеих. Моя татуировка больше не болела и не зудела. Обе мои татуировки пока молчат. Когда мы проснулись утром, Тэсс долго рассматривала мое запястье, словно могла своим взглядом материализовать пуанты, которые должны там появиться. Но там по-прежнему было всего несколько не связанных друг с другом линий на чуть покрасневшей коже. После завтрака мы сходили погулять. Тумана не было, но было очень холодно и ветрено, поэтому мы прошлись немного вдоль берега туда и обратно и вернулись на маяк. - Интересно, какой сейчас месяц? – спросила у меня Тэсс, когда мы возвращались. – Ну, здесь ведь тоже должны быть месяца, правда? Ты говорила, что сейчас зима, но какой месяц? Какое число? Я сказала, что понятия не имею, потому что никогда раньше не интересовалась этим. На этом проклятом холодном острове всегда либо зима, либо осень. - Может быть, Джозеф знает? Мы могли бы спросить у него. - Тебе это так важно? Так важно знать, какое сегодня число и какой месяц? - Да. Мне просто не хотелось бы пропустить Рождество. Мы могли бы отметить его вместе. Разве это не было бы здорово? - Ну… наверное, - согласилась я. И мы договорились сходить завтра к Джозефу, чтобы узнать точную дату. А потом мы вернулись домой, испекли пирог с ежевикой и ели его весь день, запивая горячим чаем и читая в перерывах книжки. Мы… как будто немного стеснялись друг друга. После того, что случилось вчера. Я заметила, что Тэсс прикасается ко мне с осторожностью. Она боится, что я снова вспомню что-нибудь, и мне станет больно. А меня весь день обуревало дурацкое желание сгрести ее в охапку, обнять крепко-крепко, чтобы она согрелась, чтобы затихла, и рассказывать ей какую-нибудь глупую историю на ухо. Но я ничего такого не сделала. Просто не посмела и все. Только перед сном Тэсс легонько поцеловала меня. В губы. Они горят до сих пор. Правильно ли я поступаю? Этот вопрос будет мучить меня до тех пор, пока я не узнаю точно, в каких отношениях мы были при жизни. Но сейчас… Я просто не могу отталкивать ее больше. Поступать так – значит, предавать нас обеих. Если бы мы обе были живы, я могла бы сказать ей: «Никаких отношений, пока ты не вырастешь». И должно быть, я так и говорила… Наверное. Мне хочется надеяться, что говорила. Но сейчас мне уже нечего сказать. Если я скажу, что мы должны подождать, это будет значить, что мы никогда не будем вместе. Тэсс уже не вырастет. Во всяком случае, физически. Сколько бы лет ни прошло, она так и останется заперта в теле четырнадцатилетней девочки. А я так и буду забывать, сколько ей лет. И каждый раз при воспоминании об этом меня будет прошивать током. Сегодня вечером Тэсс делала разминку. Она жаловалась, что ее тело становится деревянным и плохо слушается ее, потому что она перестала заниматься. Она сказала, что ее давно бы выгнали из балетной школы, если бы она себя так запустила. Мы постелили на пол коврик, Тэсс переоделась и немного позанималась. Я все это время сидела на кровати с книгой и украдкой наблюдала за ней. Ее движения продолжают гипнотизировать меня, даже если она делает простую разминку. Я так соскучилась по ней за эти две недели, что не могла насмотреться, мне казалось, что я могу сожрать ее глазами, и от этого мне стало не по себе. Я знаю, что она это заметила. Она всегда все замечает. Мне было радостно от того, что Тэсс продолжает заниматься, не хочет терять форму, несмотря ни на что. И мне было горько от того, что она уже все равно не станет примой, как всегда мечтала. И я никогда не увижу, как она растет, как меняется. Почему кому-то было позволено отобрать все это у нас? Неужели Бога действительно нет? И после смерти все мы попадаем на разные острова, мы – усталые души, разбросанные в случайном порядке. Иногда мы пересекаемся друг с другом. Но где в это время Бог? Чем Он там так занят, что позволил какому-то психу напасть на мою Тэсс и убить ее? И снова… чем я сама была так занята в тот момент? Я пообещала Тэсс, что постараюсь не винить себя. Но пока мне это с трудом удается. Я виню себя, виню Бога, виню обстоятельства и весь мир в том, что Тэсс теперь здесь. Она не должна быть здесь. Она слишком прекрасна для этого холодного серого места. Она прекрасна. И она спит на моей кровати, а меня снова душит желание подойти и обнять ее крепко, чтобы воздуха не хватало. Но я не хочу ее будить. Сейчас я потушу настольную лампу и тихонько заберусь в постель, и буду лежать рядом с Тэсс и слушать ее спокойное дыхание, и буду молиться Богу, в которого не верю и которого ненавижу, молиться о том, чтобы ей не снились кошмары.