Vermis Ludmurus, virgin de Chelyabinsk nigrum

      Черная липкая трясина окутала мои слабеющие ноги, лучина стремительно таяла во мгле, оставляя меня наедине с нечеловеческим ужасом, порождением воспаленного сознания, воспрянувшим из самой мерзопакостной зловонной бездны, какую лишь могло вообразить себе человечество. О гибельности моей ситуации свидетельствовало еще и то, что раны мои вот уже четвертый день гноились без устали, отдаваясь сладкой пульсацией в моей обескровленной и выжатой, словно коктейльный лайм, голове. Из последних сил сохраняя человеческий облик и сражаясь с желанием уйти, я оставляю эти заметки в своем дневнике, чтобы дать то немногое, что еще способен дать — маленькие проблески надежды, дать тем немногим, кто еще остается в здравом уме и способен покончить с неименуемым ужасом из стародавней бурлящей разверстой бездны иного мира.       Я слышу, как капает вода на дне моря, вижу, как грозная трясина утягивает меня обратно в сон, я чувствую, как они извиваются в моей голове — эти проклятые белые черви, — рисуя мне дивные образы выгоревших дотла миров. Я забываю, каково это — быть человеком. Своей высохшей рукой я обязан довести дело до конца, при том, не без ранее свойственной мне предусмотрительности, потому лишь, что без детального воссоздания картины событий минувших нескольких ужасающих дней, мой труд не будет представлять такого интереса и значимости в среде уважаемых светил науки, а значит, и всякой ценности в борьбе с этим трансцендентным кошмаром. О, будь прокляты эти карьеры, будь прокляты Древние Боги, имена которых навечно отпечатались в моем трухлявом мозгу, будь прокляты эти тщеславные жадные ублюдки, что посмели потревожить их сон! Воистину, нет места чернее, чем Выжженные Пустоши человеческой души. Пустоши Гробза…