Vermis Ludmurus, virgin de Chelyabinsk nigrum

      Мы с Катериночкой бежали навстречу судьбе, с каждым шагом, с каждым пройденным метром умножая нашу решимость. Нужно было добраться до карьеров «Изумруда» раньше, чем это смог бы сделать Гобзавр. Лопнувший окурок солнца мерно тлел у линии горизонта, последние листья срывались с изуродованных деревьев, будто бы изо всех сил стараясь удержаться, но все же падали нам под ноги, проигрывая неумолимому механизму времени. На Челябинск опускалась ночь, и сама природа, казалось, была готова пробудиться от власти бесконечного глубокого кошмара, скинуть с себя оковы Древних Богов, толкая нас вперед мощными порывами ветра. Мерзкий клоповник Яшиных, уродливый и проклятый до самого своего основания, оставался далеко позади… Впереди же нас ожидало вязкое лоно безумия, источник внеземной неописуемой мерзости, средоточие всех Челябинских мук. «Уничтожить метеорит — это наш долг, Эрих. Без него у Андрея не останется никакой власти. Мы должны поднять его из глубин и пронзить жезлом любой ценой», — взмолилась девушка-краб. «Ты можешь спасаться, я готов выступить против Гобзавра в одиночку», — настаивал на своем я, пытаясь отвести опасность от моей недавней спасительницы. «Если мы будем сражаться вместе, то у нас будет больше шансов. В этот раз я не убегу от схватки, я больше не позволю ему издеваться надо мной, не позволю самой себе превратиться в еще одну Люду. Как-то раз он заставил меня выпить сосочку пива и танцевать на костях. Выпить задницей… Лучше умереть, чем жить так!», — возразила мне Катериночка. Я задумался о том, сколь многие темные силы терзают Землю, о том, как содрогаются тонкие нити жизни всяких созданий перед судьбой: той кошмарной и неизбежной участью, известной одним лишь только иномирным чудовищам, что рыскают по Вселенной в поиске чего-то давно забытого. Задумался о пляске Древних Богов и кошмарном Азатоте, Ползучем Хаосе, видящем жуткие сны. Я ощущал, что прямо сейчас он видит нас, видит, как мы несемся навстречу судьбе мимо плотоядной уродливой зелени, спускаемся по обрывистому склону прямиком к мутной ядовитой воде. Видит и смеется, запертый внутри своего хтонического первородного разума, зная, что нас преследует одно из великого множества его жестоких детей, захватившее власть над Андреем Яшиным — обыкновенной городской свиньей, слабохарактерным и ленивым бездельником, каких только в этом городе, пожалуй, многие тысячи…       Мы едва достигли воды и лишь отчасти успели перевести дух, как вдруг услышали оглущающий утробный рев Андрея — он бежал к нам, разгребая мощными рукам воду, в зеленом уродливом парике, размахивая половым хоботом с криком: «Теперь я здесь Батюшка-Спецназовец, мандавошки. Пошли на хуй с моего стрима, пидорасы ебучие!». «Андрей, здоровый бык, заебал, иди работай!», — парировал я. Его лицо мгновенно исказилось гримасой ненависти, Гобзавр стал истерически смеяться, извергая проклятья на одном из древних языков давно погибшего Р’льеха, проклиная само мироздание. В приступе бешенства он начал колотить самого себя по голове, плевать в меня кислотной слюной, растворяющей береговые камни. Девушка-краб, по всей видимости, хорошо плавала, а потому незамедлительно прыгнула в воду, пообещав мне отыскать метеорит. Я же, в свою очередь, крепко сжал монтировку, закрыл глаза и сосредоточился, готовясь отражать чудовищный натиск психопата-инцестника. Первый же сокрушительный удар он нанес в прыжке своим хоботом, резко увеличившимся в размерах, но мне удалось парировать его монтировкой, после чего Гобзавр бросился на меня врукопашную: удары его мягких кулачков, даже если я и пропускал таковые, не наносили мне особенного вреда, но и он, так или иначе, будто бы поглощал жировой прослойкой хлесткие удары волшебного лома. Через плотные грозовые тучи едва пробивался свет проклятой красной луны, осветил мое прекрасное лицо и его омерзительное рыло.       В какой-то момент Гобзавр выпустил из спины несколько уродливых паразитических щупалец, усыпанных острыми шипами, и завизжал: «Я ДОКТОР ОКТАВИУС!». Некоторые из хлестких бреющих ударов этих отвратительных отростков достигли своей цели, прилично меня измотав. Я истекал кровью, но твердо решил, что продолжу сражаться и не отступлю до самого конца. «Эрих, беги сюда! — крикнула Катериночка. — Я нашла его, слышишь? Нашла». Из воды постепенно начал подниматься огромный пористый камень, кишащий знакомыми мне паразитами — вот он, Челябинский метеорит, корень всего этого зла и источник силы Чикатило-Яшина. Выродок понял, что в честном бою у него не осталось и шанса на победу, поэтому он извлек из своей задницы перцовый баллончик и пшикнул мне в глаза. Я потерял зрение и концентрацию, чем он и решил воспользоваться, стараясь пробить мою могучую грудь своими мерзкими щупальцами. Когда я смог открыть глаза, то увидел Катериночку, поднятую на копьях его проклятой злобы. У нее, кажется, вывалилось легкое… Она пожертвовала собой, чтобы спасти мне жизнь — и эта жертва не была напрасной: сжимая остатки сил в кулаке, я бросился к гибельному камню и пронзил его жезлом. Через мгновение все было кончено. «Стакан водки выпил ради тебя, мразь! Ты мне смертный приговор подписала, ТЫ МНЕ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР ПОДПИСАЛА. Ты, блядь, ГНИДА ПОСЛЕДНЯЯ. ГАДИНА, СУКА, НИ КОПЕЙКИ НЕ ПОЛУЧИШЬ ОТ МЕНЯ, СВОЛОЧЬ!», — кричал Гобзавр на храбую девушку-краба, теряя все атрибуты своего былого величия. Парик слетел с него, мускулы обернулись жиром, а грозные шипастые щупальца теперь напоминали разве только тоненькие стебельки, падающие в воду под натиском проливного дождя. Катериночка плюхнулась в глубокую могилу Шершневского водохранилища, забрав с собой горести изумрудного кошмара… Грозный Чикатило Яшин превратился в хлипкого и квелого Гобби-Бобби, скукожился, подбежал ко мне на четвереньках и начал вымаливать пощады, рассказывая о самых неприглядных эпизодах его бурной юности. Я припомнил ему яблоко, со всей силы внедрив древний жезл аккурат в его прямую кишку. Болезненные воспоминания нахлынули на Гобби-Бобби, он убежал прочь в слезах, сверкая анальным ломом и своим микроскопическим вялым причиндалом, приняв меня за реинкарнацию своего деда. Я же, сжав клешню Катериночки, свалился в тростник.       Черная липкая трясина окутала мои слабеющие ноги, лучина стремительно таяла во мгле, оставляя меня наедине с нечеловеческим ужасом, порождением воспаленного сознания, воспрянувшим из самой мерзопакостной зловонной бездны, какую лишь могло вообразить себе человечество. О гибельности моей ситуации свидетельствовало еще и то, что раны мои вот уже четвертый день гноились без устали, отдаваясь сладкой пульсацией в моей обескровленной и выжатой, словно коктейльный лайм, голове. Да, дорогой читатель, мы вернулись к тому, с чего начали — я очнулся спустя несколько дней на берегу, в жухлом тростнике близ исполинского «Изумруда», искалечившего мои тело и душу, но не сумевшего отнять мою жизнь. Я поднялся по крутому уступу, позвал на помощь… Последним, что я запомнил из того туманного дня, была чья-то теплая рука и чьи-то печальные, но очень добрые, глаза. Я запомнил тихое, но уверенное: «Друг, ты как? Выпил, что ли? Я Жека. Жека Фанфурик. Пойдем». Наконец, Уральские хребты безумия остались за сотни километров позади, я сижу в маленьком тесном купе поезда, следующего в Москву, неспешно собирая свои мысли в единую картину и перенося их на бумагу путем стройного, но не излишне подробного, повествования. Оправившись от ран, я везде замечаю благодарное буйство природы, купающейся в последних лучах теплого осеннего солнца, сбросившей, наконец, проклятых челябинских паразитов со своей могучей спины. Едва ли я когда-нибудь вернусь после пережитого в Аркхем, стану прежним или продолжу заниматься своими обычными палеонтологическими изысканиями. Пожалуй, я никогда более не желаю встретиться с влиянием Древних Богов. Однако, все то, что мне удалось увидеть и совершить не без помощи героически погибшей Крабовой Палочки, прочно укрепится в моей картине мировосприятия, возглавив пантеон моих самых ярких, самых безумных, воспоминаний. Мне повезло выжить в тот долгий день. Выжить и преуспеть. Сообразил чай. Включил радио. Кажется, играет «Остров Инцест». Люду в гроб, Гобби — хлоп, С ней, Остров Инцест.. Яйца в лоб, Ломом шлеп, В ней — Остров Инцест.