Vermis Ludmurus, virgin de Chelyabinsk nigrum

      Приходить в сознание я стал постепенно, превозмогая пульсации в висках и тягучую тупую боль в области затылка, перед моими глазами вспыхивали и гасли размытые пятна, некоторые из которых оставляли дивные послеобразы. Первым, с чем мое восприятие столкнулось, был все тот же мерзкий голос, леденящий душу голос, с которым мне не повезло встретиться ранее. Эта сумасшедшая похитила меня, похитила, чтобы… В голове мелькали тревожные, разящие тоской, картины древних ритуалов. Сцена исключительной первобытной жестокости, гадкого насилия и подлой расправы, невольным свидетелем которой я стал, крепко пошатнула мой, и без того изможденный после дальней дороги и бессонных ночей, рассудок. Изуродованное тело «Жучка», хлюпающее и поеденное злобной беззубой старухой, потусторонние создания и омерзительнейшая вонь в номере словно затянули меня во временную воронку неугасающих страстей, лишая столь естественной и обыкновенной для меня способности мыслить трезво. Мне, дорогой читатель, не передать словами, в каком отчаянном положении я находился. Ситуация казалась мне совершенно безвыходной, но и смириться со своей участью я не мог, а потому из последних своих сил пытался как можно скорее опомниться и оглядеться. «Андрей! Ая-Ая, что ты делаешь, Андрей?! С матерью… Ты БОЛЬНОЙ, АНДРЕЙ?!», — визжала старуха, растворяясь в грохоте и гулких шлепках. «Заткнись, БЕЗЗУБАЯ ПИЗДА! Здесь я режиссер! Я сказал тебе притащить Фанфурика, ведь именно он был нужен мне для ритуала, а ты кого мне приволокла, сволочь?! Бью я тебя, да? Сейчас я тебе устрою, я тебе покажу, как со мной связываться! Где моя бутылка из-под шампанского?! УБЬЮКЕН!!!», — кричал ее неуравновешенный сын, нанося хлесткие удары и, кажется, харкая в нее, снова и снова отправляя в собственную мать снаряды ядовитой слюны. Мне стало очевидным, что я попал в отвратительнейшее логово больных душою и телом безумцев, самых крайних безумцев и настоящих отморозков, прогнивших до основания и связавшихся с древней, темной силой… Пожалуй, я принял это достаточно легко, крепко повредившись умом еще до этого, став свидетелем «пляски Дьявола» в маленьком гостинночном номере. Я задумался о ритуале. Ранее, в Аркхеме, я слышал от одного из профессоров о Бостонском культе и художнике, вытаскивающем из земляных дыр всякую неописуемую нечисть, скармливавшем этой нечисти людей. Неужели и здесь?.. Я прикусил себе язык, чтобы, наконец, взять себя в руки и подготовиться ко всем необходимым действиям, которые я только смогу совершить, чтобы выбраться из западни или, по крайней мере, умереть человеком.       Обоняние восстановилось. Эта вонь отличалась от той, которую мне довелось стойко переносить в отеле — запах мочи, сладковатый запах гниющей еды, майонеза и экскрементов, железистый запах крови, крабовых палочек, а еще тот, другой запах, который я не мог разобрать… И эта вонь была намного ужаснее. Следом за обонянием восстановилось зрение. Я обнаружил, что нахожусь в маленькой, замусоренной до предела, комнатенке, в которую практически не попадал солнечный свет. Паутина стала единственным украшением неуютного потолка, кругом были разбросаны пивные бутылки, стеклянные же бутылки были завернуты в невзрачные черные грязные пакеты, покрытые толстым слоем пыли, повсюду я находил следы мусора и запустения, плесень, грязную посуду и остатки пищи. Мой взгляд остановился на старой женской дубленке, лежавшей около небольшого исцарапанного шифоньера, дубленка эта имела характерные следы борьбы и пятна крови. Несколько глубоких дыр, оставленных в ней, по всей видимости, были нанесены небольшим перочинным ножиком. Старые журналы, газеты, вонючие синтетические парики, вырванные когтистой лапой Зверя из тлетворных недр доисторических мусорных куч, неприглядного вида тетради, прочий мусор, который было практически невозможно определить и внятно охарактеризовать, наполняли комнату под завязку, маринуя ее в отчаянии и бесконечной тревоге. Как же мне хотелось сбежать, вырваться из этого проклятого места, вновь ощутить теплоту и спокойствие, какие дарят первые солнечные лучи после темной, глубокой ночи… «Эй, ты жив? Эрих, да?», — обратилась ко мне молодая девушка, показавшись из-под небольшой кровати с неприглядным матрасом, полным желтых пятен, застав меня врасплох. «Отсюда нужно выбираться. И быстро. Этот тридцатилетний психопат-девственник не остановится ни перед чем… Он, так или иначе, завершит ритуал, погубит нас обоих, — выпалила девушка. — Я Катериночка. Катерина Золина. Девушка-краб. Они давно держат меня здесь, я понимаю, о чем говорю». «Мы должны остановить это безумие, должны прервать ритуал, должны… — тараторил я, пытаясь собраться с мыслями, одернув себя и представившись, как следует. — Виноградный Эрих, палеонтолог, ведущий научный эксперт Аркхемско.». «Нет времени для обмена любезностями, вот-вот они планируют выйти в эфир. Помоги мне освободиться, разбей мой ошейник. Андрей управляет потусторонними силами через древнюю реликвию, жезл «Йвыцепро Льтыапрс». Артефакт напоминает монтировку, он держит его в черном пакете. Черви в животе Людмилы слушаются приказов обладателя жезла, именно эти проклятые черви дают своему повелителю особенные, невообразимые силы, правда требуя взамен служения Ньярлатотепу и исполнения нечеловеческих ритуалов, известных как «челленджи«», — девушка прервала меня, постараясь как можно скорее сообщить главное, едва сдерживая слезы. «Ты можешь помочь мне избавиться от веревок?», — взмолился я, перекатившись ближе к Катерине и повернувшись спиной. «Да, сейчас, я могу перекусить их своей клешней», — робко ответила девушка.       Освободить меня она так и не успела, ведь в комнату ворвалась безумная парочка, вопя ругательства и обмениваясь ударами, словно не обращая на нас с девушкой никакого внимания. Андрей предстал передо мной в одной только тельняшке и причудливой ковбойской шляпе, Людмила же была полностью обнаженной. В глаза бросилась и простенькая татуировка на ягодице Андрея: «Чикатило Яшин». Психопат впился в шею старушки, повалил ее на кровать, начал душить и плевать ей в лицо, злосчастная Людмила же схватила его за малых размеров срамной причиндал и сжала руку. Причиндал пришел в полную боевую готовность, что молниеносно спровоцировало маньяка на проникновение. Передо мной возникла исключительно мерзостная картина: здоровый лоб избивает и насилует собственную мать, стараясь поднять рукой ее жировую складку, попутно припоминая ей старые обиды… «АНДРЕЙ! Это ни в какие ворота, да… Бог не Тимошка — видит немножко! Тварь ты поганая, ГАДЮКА! И щипки твои ЯДОВИТЫЕ!», — звонко, как церковный колокол, вскрикивала зловонная беззубая старуха, пытаясь вырваться из полового захвата. Андрей же принялся щипать ее за дряблые соски, глупо улыбаясь. Он намеревался засадить свой мягкий кулачок ей в грязную задницу, преодолев преграду густых волос, покрытых толстым слоем экскрементов, но та сжалась с такой силою, что насильник едва успел вытащить руку, поморщившись от боли. «Ай, теперь вот перелом… Скажу этой ебаной общественности, что сломал руку о стоически твердый лоб Фанфуриона, а тебе, Люда, не жить! Ты, что же это, сидишь и собственного сына проклинаешь? ОСТАНОВИСЬ, ЛЮДА! С дедом ты себе такого не позволяла», — взбесился и заревел Яшин, ударив мать по лицу бутылкой. «Гобзавр, Андрей, хватит! Как же ЧЕСТЬ и ДОСТОИНСТВО? Это ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО, с матерью… Если вы со своей матерью, то это… Ой! Андрей. Это же ИНЦЕСТ, да… Действительно! Я ржу, блин! А мне НРАВИТСЯ, ийееееэх!», — пыхтела полоумная, уже вовсю самостоятельно двигаясь тазом в такт фрикциям своего сына. Андрей поднял с кровати мобильный телефон, направил камеру на Людмилу и, по всей видимости, начал запись, не теряя времени. «Стопарик-друг, кореш драгоценный! Ну, как ты сам? Деньги пришли. Я, как ты и просил, вот, вхожу в Люду. Смотри, вот, мой хобот входит в мою маму. Приходи обязательно к нам сегодня на стрим, задонать, пожалуйста, на СОСОЧКУ ПИВА, в подарок пойдут еще четыре клипа. Или можешь на Шымпанское нам задонатить», — лебезил перед влиятельным спонсором психопат, но на лице его не было даже тени улыбки. Видимо, выродку показалось мало тех издевательств, которые он уже совершил над Людмилой, общественной моралью и всеми Святыми, тихонько льющими слезы с расписных икон. Кто знает, что покоится в его вывернутой голове… Может быть, это только следствие встречи со злом, результат пережитых им когда-то тяжелых травм и гонений — в настоящее время уже нельзя сказать наверняка, что легло в основу этого ужаса, будь то изнасилование властным дедом, случайное свидетельство половой жизни болезной матушки в далеком детстве, или, может, недобрая встреча с огромным «хоботом» одного из ее приятелей-собутыльников. Сейчас для меня было очевидным только одно: психопат принудил Людмилу засунуть мерзкий обрубок, временно исполняющий обязанности того, что когда-то было ее пальцем, себе в задницу, а после наклонился и слизал с него коричневый конфитюр, полный вкраплений белесых пивных червей вида Vermis Ludmurus, чтобы мгновением позже плюнуть этим нечеловеческим секретом в несчастную Катериночку. Она, кажется, была привычна к такому обращению, но по ее щеке катилась крупная слеза.       Мое сердце сжалось и съежилось, то переставая биться, то, напротив, детонируя и замирая, имитируя работу новомодного двигателя внутреннего сгорания. Оно разгоняло кровь волнами ярости по моему изможденному телу и всем его полостям, не способное терпеть такое мудачество… Тогда, наконец, я преодолел страх и выкрикнул: «Ты бессердечный выродок, Гробзо, самый мерзкий, самый отвратительный тридцатилетний психопат-инцестник, какого мне доводилось знать». Следует заметить, дорогой читатель, что он же — единственный психопат-инцестник, которого мне доводилось знать. Андрей рассмеялся и с хохотом бросил в меня, связанного и беспомощного, гнилым яблоком, продолжив творить свое черное, никому не понятное здесь, дело. Девушка-краб, тем временем, не теряла самообладания и даже отличилась завидной смекалкой, демонстрируя исключительную выдержку и силу духа. Ее тихая решимость сулила для нас обоих, пусть и призрачную, но все же надежду на выход из этого паскудного положения. Пока Гобзавр и Людмила были увлечены мерзостным коитусом по-семейному, додумавшись использовать майонез в качестве интимного геля, Катериночка смогла изрядно истончить и ослабить мои путы, позволив вырваться, вскочить на ноги и пулей вылететь в коридор. «Андрей, БЛЯДЬ, ЗАБАНЬ ЕГО! ВИНОГРАДНЫЙ ЭРИХ, а, следи за дорогой, ПАДЛА, МРАЗЬ! Он вырвался, Андрей… Иди и посмотри, что там… Я сейчас сама, вот, это самое… Я тебе сейчас установку сделаю, АНДРЕЙ!», — завопила Людка. «Люда, не негативь. Хватит, Люда. Я разберусь», — сухо отрезал сын, с характерным щелчком вытащил из нее свой вонючий распухший отросток, поправил шляпу и отправился доводить дело до конца.       Тем временем, я закрылся в зале, опрокинув большой LED телевизор, нанеся ему тяжелое увечье. Трансляция запустилась сама собой, стены поплыли и съежились, рождая всюду лик Древнего Бога… Кровь, пот и моча со всей комнаты сами собой летели, будто притягиваемые невидимым магнитом, к столу, формируя в воздухе причудливые надписи на языке столь древним, что не осталось ни в одной из историй, рассказываемых моими современниками, никаких упоминаний его. Это был древний язык «Инцеста». Гобзавр наступал, делая тщетные попытки пробить дверь своими мягкими кулачками, не обращая внимания на злобное шипение его матери. Он вгрызался в дверь сантиметр за сантиметром, приближая мою неизбежную гибель… Судорожно изучая комнату, я заметил, наконец, черный невзрачный пакет у синего, видавшего виды, дивана. «Неужели это то самое?», — спросил я себя и тут же бросился к пакету. В нем действительно оказался испещренный рунами жезл, как две капли воды похожий на обыкновенный, разве только слегка измотанный временем, двузубый лом. Я крепко сжал в руках спасительный артефакт, приготовившись к бою и замахнувшись, и, как только Андрей ворвался в комнату, я крепко приложил чудесную монтировку к ореху его раздутой, стриженной «под ведро», головы. Он только и успел вскрикнуть: «Думаешь, я слабак? Я построил Империю!».       Дыра в черепе мгновенно затянулась, но сам Андрей остался лежать без сознания, что позволило бы мне совершить побег, будь я человеком без достоинства и чести, но я должен был прийти на помощь Катериночке. Нельзя было оставлять ее на растерзание этим выродкам, а обращаться в полицию в этом проклятом городе не было никакого смысла, да и успела бы эта полиция предпринять что-нибудь до того, как девушку в очередной раз изнасиловали бы, а после принесли в жертву Древним Богам? Нет, я должен был спасти ее! Я бросился напрямик, ворвавшись в комнату, где меня встретила Люда в красном пуховике, замахнулся для удара и направил монтировку в область ключицы, но красный пуховик будто бы поглотил удар и вернул его мне, многократно умножив. От нестерпимой боли я едва не рухнул на пол, но смог устоять. Кажется, моя ключица оказалась сломана, разбита вдребезги… «Да, да, да. В корзину, в корзину, в корзину… Тварь ты поганая. Тебя это ебет, падлюка? Ля-ля-ля. Пошел на хуй! Я тебе все сказала… Я завтра к участковому пойду, блядь, и покажу эту морду, блядь! Мразь, я молотком тебя отхуярю — и мне ниче не будет… И че? По ногам тебя, блядь, по ногам!», — смеялась проклятая старуха, бросая в меня своих лобковых вшей и горсти испортившегося салата неизвестного происхождения с дивным названием «Коррида». Силы практически оставили меня, но Катерина вмешалась и больно ущипнула ее клешней за больную ногу. Людмила потеряла ориентацию и шлепнулась на пол, что позволило мне перехватить инициативу. Я вспомнил Некрономикон и древние заклинания, позволяющие изгонять иномирное зло, пользуясь могущественными артефактами древности… «СТОПДОНАТ! СТОПДОНАТ! О, великий ИСТОЧНИК всего добра, ph’nglui mglv’nafh IGOR’ R’ljeh vgah’nagl fhtagn, — кричал я без остановки, высоко подняв жезл. — «Vermis Ludmurus, damnari, volare, gyro, rumpere». Пуховик разлетелся на лоскуты, а Людмила поднялась в центр комнаты и зависла под потолком, изрыгая из себя потоки «Корриды», пива, червей и, кажется, какого-то отвратительного грибного рагу. Она напоминала огромный колокол, который вот-вот разорвется на части с ужасным звоном… Так или иначе, мое заклинание сработало, монтировка же сияла перламутром, излучая теплоту достаточную, чтобы обжечь мне руку. Сам Ньярлатотеп материализовался, желающий созерцать последние мгновения худшей из своих мерзких детей, аплодируя и смеясь. «Пошел ты на хуй, ВЕЖЛИВЫЙ ЛОСЬ! АЯ! Мне нужны деньги на лечение… Уколы, знаешь, какие дорогие, падла? АЯ! Донатят, блядь, по копейке… Только школьники будут донатить, блядь, по копейке… АЯ-АЯ-АЯ-АЯ-АНДРЕЙ!!!», — комната утонула в иномирных воплях дикой свиньи. Сама же Людмила завибрировала и взорвалась, запачкав все окружающее пространство теми самых отвратительными белесыми червями, которых ранее мне удавалось отыскать в образцах Челябинского метеорита. Они, кажется, сделали ее практически бессмертной, заменив в ее организме все структуры и органы, но теперь, когда она утратила форму и перестала существовать, черви дергались в конвульсиях и гибли, не оставляя от себя и следа.       Я освободил Катериночку, сняв с нее ошейник из неизвестного мне металла, схватил ее за клешню и спешно ретировался в подъезд. Поблагодарив меня за спасение, девушка начала говорить — говорила она воодушевленно, но не без тревоги: рассказывала о своей нелегкой судьбе, о том, как угодила в руки Челябинского маньяка, и даже о том, какие ужасы ей пришлось пережить, свидетельницей каких жутких ритуалов не повезло стать. Убегая, она успела захватить с собой что-то около пятнадцати тысяч рублей, чего нам вполне хватило бы, чтобы сбежать из этого проклятого города. Я предложил ей незамедлительно добраться до вокзала и сесть на первый же попавшийся рейс, но она с горечью открыла мне ужасную правду: «Эрих, еще ничего не закончилось — Чикатило Яшин поймает нас и убьет, а если даже мы и сумеем скрыться, то очень скоро он обретет власть над целым городом, превратив его в «Остров Инцеста». Сейчас он приходит в себя и пьет водку, настоянную на Людиной челюсти, чтобы обрести еще большую силу. Мы должны дать ему бой там, где все началось — нам нужно достичь карьеров». Держась за руки, или, по крайней мере, соединившись передними конечностями, мы двинулись в самое логово тьмы. Вода этих карьеров без конца и края плодила и множила реликтовых чудовищ, давая жизнь тому, что никогда не должно было существовать. Карьеры манили случайных путников, затягивая в смертоносную трясину и преобразуя в нечеловеческого толка тварей: именно там некогда появился Чикатило Яшин, и только там, рядом с «Материнским Камнем», заключенным внутри лежащего на дне метеорита, можно было раз и навсегда уничтожить его.