Маг и Менестрель

В Четвёртой царит полумрак. Горит только одна тусклая, перегорающая лампа, да и та в противоположном углу комнаты. Смятые пледы и простыни, горы хлама на полу, рисунки на стенах разглядывать в полумраке было куда интереснее, чем при хорошем освещении. Когда видно только очертания, можно долго додумывать, как же выглядит тот или иной предмет, хоть и при нормальном освещении это было трудно понять. Чего стоил тот же бесчисленный и, по большому счету, бесполезный хлам Табаки. В комнате было тихо и почти никого не было. Толстый тихо посапывал в манежике, засунув в рот палец, Горбач дремал на своей верхотуре, не обращая внимания на птенца-воронёнка, дергающего его за отросшие кудри. Волк и Македонский сидели на кровати Волка, чуть соприкасаясь плечами. Черноволосый негромко, но увлеченно рассказывал, жестикулируя и тем самым заставляя Мака чуть сильнее прижиматься к его плечу, чтобы не потерять равновесие. – Это было так давно, что если спросить наших прадедов, то они нам ничего не расскажут. Потому что им эту историю не рассказывали их бабушки и дедушки, так как ее не застали даже они. События истории происходили в далекой-далекой стране, о которой в нынешние дни никто ничего не помнит и не знает, существует ли она еще. Волк на мгновение замолкает. Прикрывает глаза, запрокинув голову. Как будто в деталях представляет себе то, о чем рассказывает, представляет себе ту самую загадочную страну из его историй. В такие моменты ему кажется, что он сам безоговорочно верит в свои сказки. – Она была небольшой и полностью обвитой лентами дорог. Ее дороги служили пристанищем для простых путников, для бродяг, для скрывающихся, убегающих, ищущих приют. На них можно было встретить кого угодно: от бродячего менестреля до странствующего мага. Дороги сводили и разводили людей друг с другом, дарили их друг другу или же отбирали. Македонский кутается в растянутый свитер и натягивает рукава на кончики пальцев с обгрызенными заусенцами. Плечо Волка теплое и удобное, но полностью на него облокотиться шатен себе не позволяет – от чего-то кажется, что он может одним движением спугнуть притаившуюся неподалеку сказку. Он завороженно слушает, переносясь в «страну дорог». – Одной из этих дорог шел странствующий бард-менестрель. Как только он научился играть на лютне, он пустился в свои странствия. Часто он садился, клал на колени свою старую, в царапинах лютню, проводил пальцами по струнам, оглядывался вокруг и начинал сочинять песни. Он пел о том, что видел вокруг. О тех, кого встречал на своем пути. О местах, в которых останавливался на ночлег. Свои песни он нигде не записывал: поэтому многие жили не дольше нескольких дней, а некоторые и вовсе почти сразу забывались. Но были и те, которые он помнил на протяжении долгих месяцев и лет. Они были для Менестреля особенными. Эту сказку Волк услышал давно. Еще во времена Прошлого Выпуска, в Могильнике, эту историю ему поведал один из старшеклассников, чьей клички он уже и не вспомнит. А говорил ли тот свою кличку вообще? Черноволосый тогда слушал внимательно, вникая в каждое слово, восхищенно глядя на рассказчика светло-карими глазами. Не один раз Волк пересказывал услышанное Чумным Дохлякам. А когда тем надоело слушать, записал ее в тетради. С каждым разом детали истории все больше и больше менялись, и к этому вечеру она изменилась практически до неузнаваемости. Разве что смысл оставался все тот же. – Той же дорогой, закутавшись в большой залатанный серый плащ, шел сбежавший от своего жестокого хозяина раб. Его руки были мозолистые и окровавленные, пальцы – в заусенцах от тяжелой и долгой работы. За его магию, его дар, его выделяли из других рабов, давая больше работы и используя в своих гнусных целях. Но однажды Маг нашел удобный момент, и под покровом темной ночи сбежал от хозяина-тирана. Он долго бежал, и все это время ему казалось, будто за ним гнались. Он бежал, пока хватало сил. Когда ноги перестали его держать, он присел в густую траву около дороги. Оглядываясь по сторонам и шумно дыша, он наконец понял, что рядом с ним – никого. Маг постелил на траву свой плащ, спиной лег на него и стал смотреть на звезды. Пытаясь отыскать знакомые созвездия, он решил, что больше не будет использовать свои способности, никогда, ни при каких условиях. Он спрячет их поглубже и сделает вид, будто их вовсе нет. С этими мыслями Маг закутался в плащ поплотнее и почти сразу провалился в сон. Македонский увлеченно слушал, не заметив, как прижался щекой к плечу Волка. Мак на секунду представил себя несчастным магом-рабом, сбежавшим от тирана-хозяина под покровом ночи, и поежился. Они были похожи с этим магом. Македонский затаил дыхание, продолжив слушать. Ему не терпелось узнать, то же дальше случится с беглецом. – На рассвете странника разбудили тихие звуки лютни и чей-то негромкий голос. Сев, прислонившись спиной к стволу векового дуба, он прислушался. Вслушиваясь в тихую песню, путник понял, что певший ее был не опасен и выглянул из-за мощного ствола. Он увидел фигуру Менестреля, сидевшего на покрытой утренней росой траве. На его коленях покоилась старая и верная лютня. Почувствовав, что на него смотрят, Менестрель отложил ее на траву и повернулся к выглянувшему из своего укрытия беглецу. Тот, в свою очередь, отдернулся, снова скрывшись за стволом. Музыкант подошел ближе к нему и произнес: «Не бойся. Я не причиню тебе зла». Волк на секунду замолчал, переводя взгляд на Македонского, удобно устроившегося на его плече. Черноволосый улыбнулся, обнажив острый клык. Быстрым, аккуратным движением смахнул со лба шатена густую челку, которая тут же снова упала на его лицо. – Интересно? – Да. Давай дальше, – тихо и чуть нетерпеливо попросил Мак, вызывая у Волка еще одну улыбку. Тому до жути нравилось, когда кто-то увлеченно слушал его истории, пытаясь вникнуть в обрисовываемый словами мир. Положив руку на спинку кровати за спиной Македонского, Волк прокашлялся и принялся рассказывать дальше. – Маг поначалу не поверил. Ведь в его жизни много кто хотел причинить ему зло – его жестокий хозяин, заставлявший его день и ночь колдовать, использовать свой дар, творить чудеса, развлекая его и его подданных; те самые подданные, требовавшие от мага, чтобы он показал им что-нибудь необычное. Это было всем, что он видел в своей жизни, к другому он не привык. Но чем дольше маг наблюдал за менестрелем, тем сильнее убеждался в том, что он не опасен и не причинит ему боль. Прошло время, и они подружились, начали странствовать вместе, исходили добрую половину Страны Дорог. Менестрель часто останавливался, играл свои песни, рассказывал истории, в то время как маг внимательно слушал его, но о своей жизни не рассказывал. Магу нравилось быть простым путником, а не тем, кого бесконечно заставляли колдовать. Ему нравилось, что менестрель ничего не знает о его прошлой жизни и относится к нему как к обычному попутчику. Македонский снова напрягся. Эта сказка начинала все больше и больше напоминать его жизнь, его прошлую жизнь, которую он оставил где-то далеко позади. Волк словно бы залез к нему в душу, понемногу вытягивая оттуда, с самого дна то, что не предназначалось для его рук и взгляда. Мак приобнял себя рукой, пытаясь успокоиться. Волк никак не мог знать о том, что происходило с ним в тех прошлых жизнях, не мог это понять через незаметные маленькие чудеса – они же были незаметны. Это просто совпадение, да и сказка была придумана еще задолго до того, как Македонский вообще появился в Доме. – Но всему хорошему однажды приходит конец, как пришел конец дружбе и странствиям Мага и Менестреля, – голос Волка стал серьезнее, парень опустил голову. – В Страну Дорог нагрянула война. Дороги дрожали и трещали под копытами вражеских коней, под их твердыми громкими шагами, под вонзающимися в дорожную пыль копьями и мечами. Многие воины были ранены, многие убиты, многие взяты в плен. Каждый, кто хоть как-то мог удержать в руках клинок, выходил на поле боя, убивать врагов, пришедших из-за далеких сизых гор, защищать Страну Дорог. Война и общая беда объединяла жителей Страны, но Мага и Менестреля она раскидала по разные стороны баррикад. Македонский замер, затаив дыхание, волнуясь за судьбу героев истории. Птенец-вороненок, до этого выискивавший что-то в кудрях Горбача успокоился и притих, неподвижно устроившись в волосах хозяина, будто тоже слушал сказку, все понимал и переживал за героев, за Страну Дорог. – Менестрель обменял свою лютню на клинок, едва услышал о первом поражении. Неумело справляясь с клинком, он сражался, сражался яростно, доблестно, храбро. Сражался за все дороги, по которым странствовал, за придорожные трактиры, в которых пел, за населявших страну людей, которым посвящал песни. Сражался за Мага. Но Маг был на стороне врагов-захватчиков – их предводитель, старый и мудрый, но хитрый и изворотливый король смог переманить Мага к себе, приручить его. Король заставил мага помогать ему в обмен на то, что его магический дар-проклятие никогда не будет раскрыт. Глотая ком в горле, Маг согласился. Провисла небольшая пауза, Волк прочищал горло. После такого долгого рассказа говорить уже стало трудно, голосовые связки натрудились. Но, видя то, как Македонскому была интересна сказка, от которой остальных обитателей Четвертой уже просто тошнило за столько лет, и, чувствуя его птичий вес на своем плече, Волк просто не мог не продолжить рассказывать. Найти слушателя всегда было для него счастьем. – Однажды они все-таки встретились во время ужасной войны. В лазарете, заполненном ранеными, который пропах кровью и болью, они какое-то время просто сидели и смотрели друг на друга, и казались друг другу незнакомцами, совсем не теми, кем они были под рассветным небом того дня, когда только-только встретились. Пока они были ранены, они говорили, долго говорили о войне, о непростых судьбах, о том, что с ними случилось. Зарекшийся никогда не использовать свой дар Маг незаметно залечивал раны воинов, так отчаянно нуждавшихся в его магии; Менестрель перебирал струны чьей-то сломанной лютни. В этом затишье они словно бы вернулись в то время, когда были друзьями-странниками. Македонский опустил глаза на смятое покрывало, в складках которого серел пепел от чьих-то сигарет. Мелькнула быстрая мысль о том, что стоило бы вытряхнуть покрывало и постирать его, или хотя бы вынести на улицу и выбить хорошенько. Но это потом. Сейчас Мака занимала только история, рассказываемая мягким, тихим, бархатным голосом Волка, слушать который он мог бы вечность, не обращая внимания на грязное, в пепле от сигарет, покрывало. – Одной ночью, сжимая кулаки от боли в рассеченной спине, сжимая челюсти, Менестрель мечтал прекратить эту войну, убрать вражеского короля навсегда, чтобы Страна Дорог снова смогла дышать спокойно, что бы и он, и Маг снова смогли бороздить бесконечные тропинки. Менестрель не желал смерти королю, он просто хотел, чтобы он сдался, ушел от Страны Дорог как можно дальше и никогда больше не возвращался. Менестрель хотел прекратить его гнет, сделать страну такой, какой он ее хотел видеть. И вот, однажды, Менестрель увидел, как Маг залечивает чужие раны. И подумал о том, что он может и ему помочь, избавив Страну Дорог от короля, просто заставив его поднять белый флаг и уйти далеко за сизые горы. Менестрель чувствовал, что Магу это под силу. Македонский прикусил губу и натянул рукава свитера до самых подушечек пальцев, снова видя незримую параллель между собой и магом из истории Волка. Мак упрямо говорил себе, что ему кажется – никто ведь не знает, Сфинкс не мог рассказать о его прошлом. Просто они с героем сказки похожи, от чего и переживания становятся острее. – И вот, когда Маг и Менестрель остались наедине, без посторонних ушей, Менестрель попросил своего друга убрать врага. Маг испугался до жути – ведь вспомнили о его даре, о котором он сам предпочел бы забыть навсегда. Он просил Менестреля не заставлять его выбирать, выбор был слишком сложен. Менестрель понял своего друга и дал ему время на раздумья. А Магу в эти дни пришлось тяжело – он метался по лазарету, все думал о том, что ему придется сделать свой выбор, мысленно проклинал всех: короля, себя, Менестреля, прошлого хозяина. Волк на секунду остановился, облизнув пересохшие губы. На следующей, заключительной части истории его голос стал каким-то более твердым, серьезным, каким обычно рассказывают не детские сказки, а грустные истории, которые произошли в реальности, а не в вымышленных государствах с вымышленными людьми. – На утро Менестрель не проснулся. Говорят, его добила полученная серьезная рана, говорят, кто-то из врагов подобрался к нему ночью. Но Маг знал, что это были последствия сделанного им выбора. Он выбрал вражеского короля, забыв о своем верном друге, потому что король предложил ему избавление от ненавистного дара-проклятия и спокойную жизнь в качестве прислуги во дворце, а с Менестрелем его ждали только непрекращающиеся странствия, скрывания да звуки старой лютни. Маг сам не знал, чего ему хотелось больше – покоя или быть с Менестрелем. Душа его желала спокойной жизни и выбрала ее. И так до самой смерти Маг жил спокойной жизнью во дворце, никогда не использовал свою магию, был счастлив, но каждую ночь он чувствовал гложущую его вину за смерть Менестреля, когда тот являлся к нему во снах. Волк снова замолчал, и на этот раз пауза затянулась, давая понять, что рассказ окончен. Волк рассматривал гору хлама, теряющую свои очертания в расползающихся по стенам тенях, словно прочувствовав рассказанную им же сказку с переиначенным несчастливым концом. Он помнил, как тогда, в Могильнике, после истории, рассказанной то и дело срывавшимся на кашель голосом, он так же смотрел в стерильно-белую стену, думая о невеселой концовке. Скорее всего, она была немного другой, но ее первоначальный вариант давно затерялся во времени, в пересказах, в неровных строчках в мятой тетради. – Понравилось? – спрашивает Волк как ни в чем ни бывало, состроив привычную полуулыбку, чуть обнажающую клыки и потрепав Македонского по отросшим волосам, в приглушенном свете отливающими рыжим. – Да, – негромко отвечает Македонский, мыслями пребывая все еще где-то в Стране Дорог, рядом с загадочным Магом. – Сам сочинил? – Нет, – Волк покачал головой, позволяя черно-белой челке упасть на лоб. – Когда я маленьким был и лежал в Могильнике, мне рассказал кто-то, уже и не упомню, кто. Македонский кивает, чувствуя легкое облегчение. Все его подозрения насчет того, что Волк мог что-то знать, рассеиваются. Это просто старая сказка с кучей странных совпадений, которые, что бы там не говорили, случаются и просто так. – Спасибо за рассказ, – выдыхает Мак, несмело прижимается лбом к плечу Волка. Полупустая Четвертая, запах сигаретного дыма, Шакальих настоек и застоявшегося воздуха, завывающий за окном холодный ветер, тусклый свет, чужое плечо под головой – все это складывается для Македонского в его собственную сказку, без странников, без войн, без сложных выборов и смертей. Самые обыденные вещи превращались сказку, в маленькое чудо. Чудо, для создания которого не нужно быть Ангелом или Красным Драконом. Мак прячет едва заметную улыбку в плече Волка. – Да не за что, – улыбается Волк, обнажая острые клыки, сгребает Македонского в крепкие объятия, пока тот пытается неловко отстраниться, но под напором сильных рук Волка сдается. Тепло от дыхания на своей шее и рук, сжимающих костлявые плечи, тоже складывается в мозаику его маленькой сказки. Мысли о странных совпадениях окончательно пропадают. В этот момент Македонский еще не знает, что уже скоро он снова начнет думать о рассказанной в этот вечер старой сказке. Скоро он будет стоять рядом с кроватью Волка, чуть поодаль ото всех, слепо смотреть на спадающую на лицо белую прядь, чуть поднятый уголок губ, опущенные не подрагивающие веки. И когда все остальные разбредутся по комнате, он все так же невидящим взглядом будет продолжать рассматривать непроснувшегося сказочника, пытаясь унять дрожь в ладонях и ком в горле. Будет думать о рассказанной в один тихий вечер сказке, которая тесно вплелась в жизнь, так, что их не разъединишь; представлять вместо себя и Волка просившего многого Менестреля и Мага, который не смог выполнить его просьбу. Будет гадать, чем же была эта сказка: просто жутким совпадением, очередной выходкой Дома, в котором слова порой обладали большей силой и материальностью чем кулаки, или насмешкой несуществующего Бога, или предупреждением. Македонский еще не знает, что его ждет и чем обернется сказка. Македонский прижимается к Волку, будто пытается ухватиться за крупицы своего «обыденного» чуда.