Витражи из крыльев фейри

В глубине было ещё что-то, странно поблескивающее. Дженсен очень осторожно просунул пальцы и потянул на себя то, что показалось куском ветки. И вытянул обломок копья. Тот самый, которым неизвестный арахнид себе чрево вскрывал. Кровь сворачивалась, подсыхала, а он не прекращал работу, заливая древесину свежей. Отпечатки ладоней навсегда впечатались в бурое месиво. Дженсен с трудом представлял, как живой человек может делать с собой подобное. Мог бы подумать, что неизвестного истязали, удерживая числом и силой, как его весной. Но самый верхний отпечаток был от той самой усечённой ладони, три нормальных пальца, пропуск и огрызок мизинца. Несчастный сделал всё сам. И вспарывал себя наживую, и прятал секреты в тайник, и мастерил подпорку-замок, чтобы кому попало его секреты не открывались. Выточенное из огромной ракушки остриё блестело перламутром там, где кровь расслоилась и осыпалась. Редкая вещь, дорогая. Дженсен сравнил ширину лезвия с длинным рваным рубцом на иссохшей броне. Даже несколько перелинек его не затерли. А может его морили голодом, и тело даже в линьку не смогло восстановиться. Похоже, что какой-то трофей арахнид добывал из собственного тела. Дженсен пошевелил остриём внутри схрона. Вроде как с обломка соскользнуло что-то, когда он его вытаскивал . И вправду. На свету нечто блеснуло, Дженсен перехватил пальцами, выудил иссохшую оболочку, плоскую и полупрозрачную, с треугольными зазубренными коготками на одной стороне. Один в один как на на изображении с глиняной таблички. Подпись на ней была странная, буквы складывались в ничего не значащие звуки - ульпа. А сушеная тварь не выглядела ни опасной, ни настолько важной, чтобы её изображать. На ней даже присохшей крови не было, кожица чистая и прозрачная, как первый лёд на протоках. Но арахнид её и назвал и нарисовал. И копьём проткнуть не поленился, даже сколол наконечник об древесину, с таким усилием и так яростно раздирал, запихивая уже дохлую тварь в тайник. Дженсен привык старших уважать и всегда знал: если тебя учат даже ценой малых усилий, раскрой уши и слушай, захлопни рот и смотри. Потому что учитель может дать тебе подзатыльник, а жестокий мир без предупреждения убьёт. Здесь его пытались предупредить ценой жизни и совершенно непредставимой боли. А значит, тот страдалец посчитал тварь смертельно опасной для всех рядом оказавшихся арахнидов и решил, что обязан предупредить и уберечь. Чуть в стороне от тела Дженсен разложил свои находки - таблички, обломок копья и сушеную тушку. Погибший арахнид уже начал рассыпаться, потревоженая броня, давно прогнившая и пересохшая, начала терять плотность. Ещё немного и погибший навсегда исчезнет, рассыплется трухой и пылью. Как жаль, что ни имени, ни рода своего незнакомец не указал. Дженсен повертел в руках копьё, кровь на обломке древка на удивление крепко держалась. Будто и не затронуло её гниением, да и запаха тлена от этих вещей не шло. Он снова залез в тайник, принюхался. Обычно комнаты в дереве понемногу покрываются плесенью, особенно нежилые. Зимой их надо вымораживать, а в жару отскребать и просушивать, чтобы не загнили. Здесь будто плесени и не бывало никогда. Хотя запёкшаяся на клинке кровь должна была привлечь споры всех видов. Это на открытой коре кровь могла быстро высохнуть, а в запертом дупле она должна была зацвести всеми цветами и вывалиться на открывшего тайник плотным слизистым комом. Или вообще прирасти, запечатать дупло так, что схрон не открылся бы. Но послание пришло целым и невредимым, без единого развода сырости или гнили. Дженсен знал только один способ так намертво изничтожить любую грибницу. У них дома тоже было несколько негниющих ни при какой погоде складов. Один из них он сам обрабатывал, когда вынес убитых муравьиных медовиков. Заливал раствором, настоянном на внутренностях агрессивных слизней. Он снова внимательно посмотрел на ульпу. На слизня не похоже, те - здоровенные. И размножаются вроде икрой, а не вот... такими. Дженсен отвёл взгляд, задумавшись, улавливая предметы боковым зрением, и вздрогнул, похолодев, снова пристально уставившись на засушенную тварь. Если представить, что эта дрянь плотная и немного рыхловатая, как только что начинённая сосиска, а странные зубы втягиваются вовнутрь, и что она не полупрозрачная, а перламутово-зелёноватая... Он снова едва не навернулся с ветви, отдёрнувшись и схватившись за шею. Именно такое швырнулось на него, измазанное протухшим мозгом, оно жило внутри Кисхина и делало его на вид почти живым. То, что чуть не поглотило его разум и едва не свело с ума болью. Всё-таки слизень. Только какой-то особенный. Дженсен покрошил на тварь мусором, кусочками трухи с коры - они соскальзывали. Плюнул жидкой слюной - скатилась вся, ни капли не прилипло. Кровь к этой твари наверняка тоже не прилипала. Вот почему она пронзена наконечником - это её арахнид выскребал из себя. Дженсена чуть не вывернуло. Он вспомнил рассказы крылатых, ту, стыдную их часть. То есть не во всех жертвах эта пакость живёт годами, из рабов просто выходит, оставляя истощённое тело и разверстый зад. Мерзость. Не в состоянии больше здесь находиться, Дженсен сложил обратно свои находки, приткнул щель пучком сухих листьев, если не знать и не приглядываться - вовек не найдёшь. Он в последний раз оглядел ужасное место, присмотрелся к рассыпающейся прахом мумии, снова передёрнулся, увидев ответ - почему этот несчастный не сбежал отсюда. Ему некуда было бежать. Под исчезающим слоем кожи открылись кости - рёбра, позвоночник, четыре лопатки... И рядом ещё два выступа с суставами. Он такие видел у Хайята, у Джареда, у Лингина. Костная опора для крыльев. Погибший не был чистокровным арахнидом, он родился уже здесь, от кого-то из крылатых. Куда бы он ушёл, не зная другой родни и другой жизни? Оказывается, это не тот "затмевающий лицом свет солнца" многоногий, а его ребёнок. И в дупле на соседнем дереве - внуки. Крылатые держали здесь собственного потомка от арахнида и пытались вывести из него "правильных" детей. Дженсен удержал рвотные позывы и понёсся на обжитое дерево, не разбирая дороги. Не было никаких сил смотреть на всё это и понимать, каких глубин ужаса достигли древние правители крылатых. Чуть не навернувшись в прыжке и больно получив веткой по правым передним ногам, Дженсен всё-таки перебрался обратно. Его потряхивало, рябые пятна мерцали и вздрагивали против его воли так ярко, что даже сам устал. Он-то думал, что ужас это разбивать крылья фейри, отдавать их рабами слизнякам. Ну да. А собственного ребёнка покалечить и держать в заключении, только чтобы получить нужный приплод, убивая "неправильных" младенцев? Осколки тех крыльев могли быть его собственными. И пахли омегой, потому что тогда он ещё не перелинял. Голова раскалывалась. Да как же так можно?! Пока голова была занята, ноги сами принесли его к складу. Дормятиной воняло ещё интенсивнее, а Джаред сидел снаружи у плотно закрытой двери. Судя по опухшим и покрасневшим векам - снова ревел. Дженсен подхватил его на руки и прижался, игнорируя отвращающий запах. Джей всхлипнул и теснее прильнул. Дженсен понёс его наверх, не к беседке с витражами, которая стала для него символом запредельного ужаса. Недалеко он видел приоткрытую дверь, похожую на вход в спальню. Им обоим надо отдохнуть сегодня. И поговорить наконец.