Момотаро

– Мама во время беременности часто ела персики. Ну, не все время, только в летние месяцы. Где их на ферме достанешь зимой, поздней осенью? Но первое время ела постоянно, и видеть их уже не могла, и все равно хотела персики. Вот и получилось, что однажды, задев зубами косточку, она вспомнила ту сказку … И придумала, что назовет так сына, если он родится с розовыми волосами – Момотаро. А если родится девочка с розовыми волосами – Момоко. Маленький серьезный мальчик лет восьми сидел на высоком для него стуле и болтал ногами. У него была удивительно смуглая кожа, нежно-розовые волосы матери (соответственно, того же цвета брови и, чуть темнее, ресницы) и ее глаза. Зеленые-зеленые. Ино казалось, что они смотрят на нее осуждающе, взглядом покинутой лучшей подруги, но мальчик смотрел вдаль, мимо главы клана Яманака, и улыбался чему-то своему. Он по-прежнему неторопливо болтал ногами, будто раскачиваясь на видимых только ему качелях. На нем была светлая льняная рубашка, подчеркивающая его уникальную внешность, вся расшитая цветными узорами и подпоясанная сумкой из сыромятной кожи. Штаны тоже были льняными, темно-серыми. На маленьких ножках сидели самодельные варадзи. И вот такая маленькая загадка о двух ногах, экзотичная и яркая, словно редкий южный цветок, пришла своими короткими шагами невесть откуда с предсмертным письмом Харуно Сакуры. Харуно Сакуру все эти восемь … нет, девять лет, искали по всем странам шиноби. Как же так, почему легендарный полевой медик пропала без вести? Никому ничего не сказала и просто исчезла! Разумеется, опрашивались практически все, кто мог бы застать ее в последний день в Конохе, но воспоминания опрошенных были замутнены тонкой паутиной иллюзий. Никто не ожидал (почему-то) от Сакуры, что она была не только великим медиком, но и выдающейся куноичи. Собаки Инузука не смогли отследить ее запах. Призывы Какаши не высмотрели ни в траве, ни на ветвях ее следы. Призрачного следа использованной чакры не заметили и Хьюга. И вот, спустя девять лет, в воротах Конохи появился розоволосый зеленоглазый мальчик с письмом от недавно умершей матери. – Если бы родился светловолосый мальчик, – продолжил Момотаро, – мама назвала бы его Ширакумо, что означает Белое Облако. А если девочка, то тут сложнее – в зависимости от времени дня у нее было бы разное имя. Я родился утром, значит, родись вместе со мной сестра, ее звали бы Асагири, утренний туман. Он замолчал и нахмурился; на его безмятежном лице впервые мелькнула тень: – Думаю, – сказал он, – в другой жизни, если бы все было хорошо, я был бы старшим братом. И помогал бы растить брата и сестричек: Ширакумо, Момоко, и Асагири. – Он снова замолчал, задумавшись. Поднял взгляд на вентилятор, медленно крутящий лопасти под потолком, затем посмотрел на вазу с пионами на подоконнике. Вздохнул. – А так я совсем один. У Ино защемило сердце. Они сидели вдвоем в ее кабинете, в департаменте допросов и пыток. Конечно, ребенка никто не допрашивал и не пытал, куноичи и мальчик просто разговаривали. В том, что первым человеком, с которым разговорился Момотаро, оказался представитель Яманака – в этом случайности не было. Тем более, лучшая подруга Сакуры. К мальчику необходим был мягкий подход, осторожный, материнский, чтобы он сам обо всем рассказал. В эпоху международного мира любой акт жестокости и грубости строго осуждался, а чужие шпионы видели и слышали многое. По мальчику также было видно, что он не по годам умен. Он сам похоронил мать, получил от нее наследство, распорядился им. Пришел в Коноху без сопровождения взрослого, и к нему ни у кого не возникло ни вопросов, ни претензий. Удивительно самостоятельный, может даже гениальный, ребенок. – Вы жили на ферме, да? Момо-кун? – улыбнувшись, спросила Ино, хотя мысли в ее сознании грозились уйти в хандру и очень быстро. Скорее всего, то же самое испытывали ниндзя, попрятавшиеся по углам ее кабинета и распустившие уши. Каждый, кто особенно рьяно искал Сакуру: Наруто, Саске, Сай, Ямато – ее команда. – Не Момо-кун, а Момотаро, – спокойно, почти назидательно, поправил ее мальчик. Как будто не он ребенок, а тетя напротив. – Да, я родился и вырос на ферме. Мама, перед переездом, забрала все свои деньги из Конохи, и купила много земли. На холме стоял, и стоит сейчас, наш каменный домик. У нас летом жарко, а зимой холодно, поэтому мы с мамой всегда заранее запасались дровами для печи и котацу. Вокруг дома еще было много пространства, холм большой, там мы пасли овец. Продавали с них шерсть, молоко, масло, сыр. Вокруг холма тоже, была и есть, наша земля, на ней растут персики и арбузы, представляете, – вдруг он оживился, восторженно замахал руками и широко улыбнулся, – желтые! Желтые арбузы! Они по вкусу отличаются от красных, более … хм. Мама говорила, более медовые. – Их вы тоже продавали, Таро-кун? – Не Таро-кун, а Момотаро, – снова поправил мальчик и вздохнул, как будто очень устал от ребячества со стороны взрослых. – Не люблю, когда сокращают мое имя. Оно особенное, мама так говорила. Не сокращайте, пожалуйста, Ино-сан. – Ладно-ладно, – неловко рассмеялась Яманака, – прости меня, старую. Уж очень ты сладкий, сложно удержаться. – Я, сладкий? – по-детски вытаращившись, не понял Момотаро. – Я не сладкий. Особенно после работы в поле. Не надо меня кушать. Я помогал маме разделывать мясо и освежевывать туши. – То есть ты очень опасный? – лукаво улыбнулась Ино. – Ну, – мальчик, стушевавшись, покраснел. Потом помотал головой, будто одергивая себя от забав, глубоко вздохнул и ровно, честно сказал, – объективно говоря, нет. Иначе я не был бы здесь. Мама хотела, чтобы я был в безопасности. И тут у Ино все же сорвался вопрос, который вертелся на языке с самого появления мальчика, который она хотела задать сразу же, но не смогла, потому что и сама уже была матерью, и умела сочувствовать детям: – Как она умерла, Момотаро? Может быть не наигранный, уставший, блеклый тон подействовал располагающе, может мальчик с самого начала был готов к этому вопросу, но он сглотнул, впервые посмотрел Ино в глаза и тихо сказал: – В муках. Он замолчал. Его зеленый-зеленый взгляд заблуждал по комнате, останавливаясь то на письменном столе, за которым они сидели, то на шкафу с отчетами, то на двери, в чью замочную скважину незаметно подглядывали чьи-то глаза, то на вазе. Момотаро, мальчик-персик, тянул с ответом. Ино нервничала. Неприятно тянуло в животе. Наверняка то же самое испытывали и другие, безмолвные, не приглашенные участники разговора. – Это был клятвоотступник. Бежавший ниндзя. Он узнал по слухам, где живет мама, хотел получить за нее награду. – Мальчик не сказал «награду, которую вы за нее назначили», но это все равно повисло в воздухе. – У него была какая-то техника, что-то … вирус чакры? Мама предателя, конечно, победила, но он успел ее заразить. То есть, мама умерла от загрязнения чакры, если можно так сказать. Мы пытались блокировать тенкецу и даже использовать ее Печать Инь, но зараза только распространилась. В общем, спасти маму можно было бы только чудом. Так она сама сказала. Момотаро замолчал и уставился на отполированную гладь стола. Сложно было понять, о чем думал этот не по годам рассудительный, взрослый ребенок. Ино тоже не понимала, что сейчас чувствовала внутри себя. Ей не хотелось этого понимать, пусть долг службы и звал. Она смотрела на свой безупречный зеленый маникюр и думала, что такой оттенок подошел бы Сакуре. Господи, почему же она ушла? Зачем? – Я сам ее похоронил, – вдруг сказал Момотаро. – Выкопал яму, сколотил гроб из досок. Постелил туда овечьи шкуры, чтобы маме лежалось мягко, и укрыл ее ими же. Соседи, что живут в трех километрах, помогли ее нарядить и причесать. Шкуры я усыпал цветами. А на могиле посадил вишню. – Он помолчал, а потом попытался приободрить с ноткой ласки в голосе, – я думаю, ее костям там уютно, тепло. Цветы наверняка давно высохли, но продолжают пахнуть. А платье на маме было шелковое, красивое. В комнате с шумом упало со стола пресс-папье, порыв ветра всколыхнул занавески. Это, незамеченный ребенком, выскользнул из комнаты Наруто. Не выдержал. Ино хотела бы тоже иметь такую привилегию. – Вы грустите, – не без удивления сказал мальчик. Его взгляд стал отдаленным, стеклянным. Смуглые ручки ровно легли на коленки. – Это … странно? – спросила Ино и мысленно сделала себе укор за хрипотцу в голосе. Ну, извините. Ей тоже хотелось плакать. Момотаро наклонил голову в движении, напоминающем сову. С широко распахнутыми глазами это выглядело странно, с каким-то неопределенным эффектом: – Мама же оставляла вам ее адрес. Ино решительно покачала головой: – Нет, не оставляла, мы все обыскали. – Оставляла. – Нет. Мы правда везде смотрели. – Врете! – вдруг вскричал Момотаро и вскочил на ноги. – Она мне сама говорила! И даже рассказывала, где и как! – Да?! – разозлилась Ино. – Ну, покажи тогда нам! Покажи! Мы искали ее дольше, чем ты был в живых! – И покажу! – сжал ладони в кулаки мальчик. – Где вещи моей мамы? (…) Саске молча подсел за столик в баре на окраине Конохи, налил себе сакэ в чистую пиалу и разом выпил. Затем еще раз налил и выпил. Перед третьм разом съел оливку и осушил свой сосуд в два маленьких глотка, дав рисовой водке погорчить на языке. Если в детстве усваиваешь манеры и этикет, то они остаются на всю жизнь, где бы ты ни был. Даже если хочется «нажраться в дрова», это надо делать порядочно. Наруто, в дрянном освещении из неоновых огней, выглядел ярко со своей светлой шевелюрой. Он через месяц должен был официально стать Хокаге. Как время летит. Саске налил себе еще. И еще. Потом ожил Наруто из своего распластанного по столу вида. – Что там? – вяло спросил он, подразумевая «что я пропустил?». – Всё, – кратко и ровно ответил Саске. – А именно? Что там дальше Таро рассказал? – Момотаро, – автоматически поправила Ино, присаживаясь на еще один свободный стул. – Еще сакэ! – крикнула она официанту, а потом обратилась к Наруто с вопросом, точно ли он хочет знать. Хотел. И Ино рассказала. Оказалось, что Сакура все-таки оставляла для них зацепку, как ее найти, даже целых две зацепки, точнее даже, записки. Одну случайно выкинула уборщица в офисе Ино, а вторая была в рамке с фотографией Команды 7, которая принадлежала Сакуре. Тонкий краешек записки все эти годы приглашающе торчал на видном, но незаметном месте. А рамка с фотографией в итоге оказалась в складе вещей у Наруто, когда уже было решено признать Харуно мертвой. – А Сакура до конца своих дней думала, что мы ее бросили, – хмуро подытожила Ино и отхлебнула из горла. Несмотря на тусовочную обстановку бара, за столиком повисла вовсе не праздная тишина. – А почему она все-таки ушла? – спустя долгую-долгую паузу спросил Наруто. – Разве не очевидно? – съязвила Ино. – Она ушла из-за беременности. Чтобы избежать скандала. – Какого скандала? Из-за чего? – Понятия не имею. Может, она влюбилась во влиятельного женатого мужчину. Или тот не захотел на ней жениться. Одно ясно точно – у него светлые волосы. Момотаро говорил, что мог бы родиться со светлыми волосами. – … мне на ум приходит только Какаши-сенсей, – медленно моргнул Наруто. – Но это бред! Мы бы заметили, верно? Что между ними что-то было. – Мы даже клочок бумаги не заметили, – отмахнулась Ино. – А результат плачевный. Могли что-то еще не увидеть. И потом, у тебя тоже светлые волосы. – Ну, знаешь! Я бы запомнил на всю жизнь ночь с Сакурой-чан! – Ты даже день рождения жены запомнить не можешь, – очень тихо прокомментировал Саске. Наруто побагровел: – Это другое! И вообще, не твоего ума дела, подонок! Если бы я хоть раз с Сакурой … если бы мы … В общем, это же Сакура! Я в жизни бы не забыл, это ведь такая, такая мечта! Вдруг он прервался, осознав, что сболтнул лишнего, невнятно ото всех отмахнулся и дал знак бармену, чтобы тот рассчитал. Вид у Наруто стал на редкость не радостный, закрытый, угрюмый. И тут к Ино, помешивающей коктейль трубочкой, пришла в голову мысль: вот почему Наруто не смог дослушать до конца описание смерти Сакуры. Яманака моргнула и совсем по-другому взглянула на будущего Хокаге, яркого и хмурого в потоке множества клубных цветных лучей. Хината могла сколько угодно любить своего мужа, радуясь, что он каждую ночь приходит к ней и к их детям домой. Однако сердце Наруто никогда не было вместе с ним. Он действительно всю жизнь любил другую. Даже прекрасная принцесса-кукла Хьюга с шелковыми волосами и великолепной фигурой не сравнилась с бойкой, грубоватой и сильной дочерью торговцев. Стало понятно, почему Наруто было так больно. Он не умел сдаваться, и мысль о возвращении Сакуры наверняка стала его новой идеей фикс, которую будущий Хокаге реализовал бы в одном из первых своих указов. Но смерть, даже с использованием Эдо Тенсей, не победишь. А Саске с его Риннеганом не был достаточно силен, чтобы безвозмездно воскрешать людей. Сакура действительно умерла, и Наруто впервые в жизни проиграл, не успел, не вернул. А ведь оказывается, для этого надо было всего лишь быть внимательнее. И еще одним ударом для него наверняка стал тот факт, что отцом ребенка был блондин. Значит, Сакура могла бы полюбить и своего сокомандника, друга, но почему-то не полюбила. А еще Наруто решил тогда, после войны, все же попробовать что-нибудь с Хинатой, она ведь ждала, самозабвенно и самоотреченно. Узумаки все же когда-то редактировал порнокнижки своего учителя: он не мог не замечать столь очевидного внимания со стороны девушки. И стало кристально ясно, почему ему так зверски захотелось напиться. Сколько возможностей, сколько «а если бы». После войны никому не было до других дела. Коноха отстраивалась, шиноби и гражданские спаривались как кролики и пили дешевое пойло, и главный медик Конохи (Цунаде в основном была Каге, и Шизуне после войны сосредоточилась на грандиозной отстройке города) вела себя, как и все. После работы. Большинство считали, что румянец на ее щеках был от сакэ или от мыслей по опальному последнему Учиха. Одна Ино догадалась тогда, что это было не так. Сакура сама говорила своей лучшей подруге перед войной, что отпустила Саске. Значит, это был кто-то другой и светловолосый. И наверняка не обычный прохожий, раз Сакура покинула Коноху во избежание скандала. В ненайденной вовремя записке было вот что: «Страна Огня, провинция Фудзи, желтый дом на холме с красной крышей. Указ 346 старейшины Митокадо, согласовано с Хокаге». Какаши на момент ее написания только готовился стать Хокаге. Более того, он даже пока не знал о прибытии (и существовании) сына Сакуры, потому что находился на саммите Каге. У Цунаде был юбилей смерти Наваки, и хотя вышеуказанный юбилей уже неделю как прошел, она все еще была в запое, и уже замужняя Шизуне решила позволить наставнице эту блажь. В письме, подписанном и посвященном, даже проштампированном нотариусом для официального заверения, было написано после вежливого приветствия: «полагаю, Деревня мне этого не забыла. Всех прощаю. Позаботьтесь о моем единственном сыне, Харуно Момотаро. Отдайте мальчика его отцу.» А кто отец? Кто он? (…) В доме уже были потушены огни, когда Наруто тихо закрыл за собой калитку. Июньская ночь приятно щекотала нос: в саду свежо и вкусно пах жасмин. Уснувшие до утра белесые цветки светились в темноте призрачной, жемчужной россыпью. Наруто глубоко вдохнул и выдохнул. Можно было бы и закурить. «Жена заметит» - сонно прокомментировал Курама и свернулся в сознании поплотнее пушистым оранжевым калачиком с шестиэтажный дом. «Точно, спасибо, друг. Спокойной ночи!» «Спокойной» - глухо буркнул лис откуда-то из-под хвостов. Наруто еще немного постоял перед дверью в собственный дом. Посмотрел на белый фонарь, освещающий безлюдную улицу. У соседей на окне медленно качался ловец снов. В кустах у калитки трещали цикады. Он вздохнул и вошел в дом; тихо снял сандалии, прошел в гостинную, сначала сел на диван, потом подумал и лег, подложив под голову подушку. Из спальни тихо вышла Хината в сорочке – шелк всем шелкам для вечернего туалета принцессы Хьюга, как не совсем удачно пошутил Наруто. Ее это тогда задело; конечно, не в характере Хинаты было обижаться, злиться или делать что-то в этом роде. Она просто вздрогнула и немного сжалась, как замерзший воробушек. И хотя Наруто сам спрашивал, не обидел ли он ее, и хотя девушка отвечала: «нет, что ты, Наруто-кун» - он знал. Обидел. Они с Хинатой были людьми разного происхождения. Какая разница, течет в тебе кровь Четвертого или щеголя-алкоголика, если ты вырос сначала в приюте, а потом в нищете и без помощи взрослых. Наруто инстинктивно искал продукты качественные, но дешевые, умел довольствоваться малым, получая из этого многое, и носил одну и ту же одежду несколько лет. Став известным, он не сразу стал богатым, и даже став богатым, не избавился от привычки экономить и беречь деньги. Хината родилась в огромной престижной семье с рядом малых бизнесов и длинной историей. Она всегда и во всем старалась идти за возлюбленным, но некоторые вещи просто не могла постичь. Например, голодный дом, холодные стены зимой, обноски и страшные ночи в постели, когда единственный друг – включенный свет. Хината хоть и не была любимицей отца, но выросла в любви и роскоши. Наруто почему-то не мог этого забыть. Она всегда ждала своего мужа вечером дома, даже если тот задерживался. Или специально не спала по каким-то принципам или, волнуясь, не могла заснуть. С едва слышным характерным звуком Хината прошла к нему босиком из спальни и плавно села рядом на диван. Она точно знала, что он пил этой ночью, но молчала, как молчала обычно. У Сакуры всегда находились слова. И, можно ведь подумать, что молчание Хинаты – это хорошо; ведь он, Наруто, всегда болтал громко и без умолку. Правильно: чтобы услышали, обратили внимание. В детстве он даже не знал, что со стороны большего населения Конохи было хуже: ненависть или молчание. С первыми он хотя бы точно чувствовал, что существует. Вторые проходили мимо него, как мимо тени, и от них нельзя было ничего добиться, если только из кожи вон не вылезешь. Наруто боялся тишины и одиночества, потому что вырос в них, и даже одолев предрассудки в сердцах людей, все равно инстинктивно продолжал их от себя отгонять. Хината по натуре своей была тихой, громкость была ей почти противоположна. Он лежал, выпивший, на диване и молчал. Хината мягко гладила своего мужа по плечу. – Сакура умерла, – наконец тихо сказал Наруто, в другой части дома спали дети. – В этом виновата Коноха. Она даже сама не ушла, ее сослали, но об этом никто не знал. Кроме, разве что, той старой кочерги Митокадо. Он помолчал, и потом сказал то, что совсем трезвым не решился бы обнажить: – Теперь можешь не беспокоиться, у тебя нет больше соперниц. Хината, вопреки ожиданиям, ответила сразу: – Их и не было, – тихо и кротко. Наруто неверяще усмехнулся: – Как это, не было? Хината улыбнулась ему безо всякого зла и обиды. По жасминовому плечу скользнула шелковая бретелька сорочки. – Их не было, – все также тихо сказала она. – Мы с Сакурой-сан как-то о тебе говорили. Может как молодой человек ты ей нравился, ты ведь красивый и сильный. Но она сама признавалась, что никогда не видела ни в Ли-сане, ни в тебе, ничего такого, потому что вы любили не ее саму, а ее образ. И тогда она спросила, как я смотрю на тебя. – Ее мягкая рука нежно массажировала спину. Наруто захотелось уснуть. Но еще больше ему захотелось дослушать. – И я ей ответила, что видела тебя, кушающего как свинью, с поносом, со рвотой, пьяного и в очень глупых ситуациях. И ты мне даже таким нравился и нравишься. Это ли не любовь, Наруто-кун? Это ли не- это ли- – Любовь не является лекарством для всех проблем, – спокойно продолжила Хината. – Она может быть твоим двигателем и маленьким внутренним очагом, но ей не под силу самой по себе разить врагов. Любовь должна не только цвести, она должна плодоносить, и в этом ей нужно осознанно помогать. Бесплодная любовь – это не любовь. Таков мой путь ниндзя. Она замолчала и посмотрела в сторону двух детских комнат, где сладко спали дети, Боруто и Химавари, нарочно или по-матерински инстинктивно. Наруто тоже туда посмотрел. Главой клана технически являлась Ханаби, но на маленьком лобике мирно спящей Химавари не было бледно-зеленой печати. Хината спасла свою дочь и еще множество детей от унизительной консервативной участи. Все потому что Наруто был с ней и держал ее за руку. Она так ему тогда и сказала – вспомнил. А через неделю они поженились. – Пойдем спать, дорогой? – все также тихо спросила Хината и ее рука перестала мягко чертить круги на спине мужа. – Пойдем, – согласился Наруто. И уже позднее, прижимая к себе жену, он думал, что может Хината и была тихой, но их дом был наполнен жизнью и звуками. Она спала и дышала, и у нее билось сердце. Равномерно шли в гостиной часы. По трубам иногда шумела вода. Трещали цикады в кустах. Мигал белый фонарь. «Это тоже все наши плоды» – подумал Наруто и уснул. (…) Слухи разлетаются если не со скоростью света, то со скоростью звука. Уже на следующий день Какаши был в Конохе. Он прибежал аж из Кумо, оставив своих телохранителей глотать пыль. (Если они не могут передвигаться со скоростью своего Хокаге умноженную на чрезвычайную ситуацию, это их проблема, не так ли?). Впрочем, учителю команды 7 не был никто удивлен. Наруто и вовсе смотрел на Шестого взглядом «ну и долго же ты сюда шел». Что было нагло и опрометчиво с его стороны, потому что Какаши снисходительности никогда не любил, так что Узумаки честно и заслуженно получил вазой по макушке. – Ай, – обиженно констатировал Наруто, потирая ушибленное место. – Не «ай», а «ой, Какаши-сенсей, вы так быстро прибежали, мы соскучились», – страдальчески закатил глаза Хатаке. – Никакого уважения к своим старшим товарищам. – Ха, еще чего, а, значит, эксплуатировать молодежь вам можно? – Наруто, эта эксплуатация готовит тебя к посту. Если я правильно помню, Киба и Саске тоже вызывались на пост Хокаге, но если Саске получит шляпу, только когда рак на горе свиснет, то у Инузука есть все шансы. Наруто наигранно скис: – Ме, Какаши-сенсей, это низко. – Могу еще ниже. Хатаке сделал серьезное лицо, дав понять, что шутки кончились, и вздохнул. Вид у него был уставший, белая роба Хокаге местами была зеленой из-за травы и листьев. Он едва до конца саммита досидел, к нему даже не успели подойти с новыми проектами. В кабинете перед ним стояли, соответственно: Наруто, Ино и Саске. Ямато и Сай молча прятались по углам, временно заменяя опаздывающих телохранителей. – Я счел нужным ввести в курс дела Шикамару. Поскольку Нара занимаются архивами, для него не должно составить труда поднять тот документ, по которому старейшина Митокадо приняла такое решение. В общем, как уже было оговорено, этим займется Шикамару, а Ино будет стоять над ним и руководить. – Прекрасно, так и собиралась провести эту субботу, – иронично хмыкнула Яманака. – Извини, – Какаши выглядел почти виновато, – но только ты его можешь мотивировать и, к сожалению, это неоспоримый факт. – Ну да, ну да. – Саске,– продолжил Хокаге, – я так понимаю, что вчерашнюю ночь мальчик провел у тебя? Учиха кивнул. – Почему именно у тебя? Саске пожал плечами: – Не задаю вопросов. – Не совсем так, – уточнила Ино. – После нашего с ним разговора, я перечислила мальчику список людей, у которых он может пожить. Момотаро не захотел идти ко мне из-за детей: Шикако и Иноко. По той же причине отклонил дом Наруто. От варианта с госпожой Цунаде отказался, потому что очень похож внешне на маму, и не хотел смущать женщину, для которой Сакура была как дочь. Вас тогда, Какаши-сан, еще не было в Деревне. Полагаю, поэтому мальчик выбрал Саске. – Он думал, из рассказов Сакуры, что мне будет все равно, – тихо подтвердил Учиха. Брюнет, не мигая, смотрел на веселый горшок с фикусом под именем «мистер Укки». Вгляд Саске был, как обычно, нечитаем. – Ну-у, – наигранно-бодро подытожил Какаши, – тогда план такой. Ино занимается делом, Наруто помогает мне с документами и политикой, как примерный ученик, а Саске нянчит ребенка. И вечером идет ко мне в гости за ручку с Момо-чан. – Он Момотаро, – поправил Наруто. – Говорит, ему не нравится, когда сокращают. – Привыкнет, – отмахнулся Какаши. – А теперь кыш из моего офиса. Некоторым людям надо работать.