Немота

Люк вошел в просторную комнату. Здесь было минимум вещей и максимум тишины. Деревянный пол ядовито скрипел под ногами, а во всем помещении чувствовался удушающий запах. Возможно, это лишь иллюзия, напуганная и загнанная в отравленную клетку фантазия, но над головой витал смертоносный аромат синильной кислоты. Сущий яд пропитал всю комнатушку, просочился сквозь стены и засел глубоко в них. Ему понравилась гниющая с каждым годом всё больше древесина, скрипучая и ломающаяся от одного только шага или удара. Мистер Фишер не сомкнул глаз даже после нескольких таблеток снотворного. Не мог психиатр заснуть в одном доме с пациентом. Не мог. Он всё думал о странностях, происходящих в огромном особняке в течении последнего месяца. По словам матери, с её дочерью случилось нечто ужасное, какой-то непонятный и неизвестно, излечимый ли вообще недуг спрятался в её организме. У него все не выходила из головы та зловещая маска. Мозг мужчины кипел от догадок, связанных с этим предметом. Мысли жужжали о секретах, спрятанных под ней. Что же там было на самом деле, в чём причина прятать своё лицо? Отсутствие глаз, носа или рта? Шрамы? Или лицо самого владаря Преисподней? Никто не знал наверняка. Но одно мистер Фишер понимал точно — это не один из тех случаев, когда у ребёнка в раннем возрасте находят психическое расстройство, спровоцированное внешними факторами. Нет, всё было не настолько просто. По словам матери, дитя совсем неожиданно из спокойной и милой девочки превратилась в непредсказуемое страшное создание. Настолько таинственное и свирепое, что даже не чувствует боли при падении с лестницы и может перемещаться по комнатам за несколько мгновений. Возможно, что-то или кто-то переносило это дитя по комнатам, дабы напугать мать, как она сама считала. Тогда все ещё страшнее. Пускай и врач не собирался даже прикасаться к этой теории о потусторонних силах, каждый раз, разгадывая эту тайну, он возвращался к ней. Но если отбросить все предположения о нечисти, то неужели психика восьмилетнего чада могла бы так сильно измениться за столь короткий период, да ещё и без каких-либо явных причин? Сомнения витали вокруг мистера Фишера, нашептывая ему разные теории на этот счет. Тем более, тут явно дело не лишь в психике, раз уж дело дошло и до странных перемещений и нашептываний ужасающих фраз. Здесь оказывалось влияние чего-то более мощного, сильного. И жутко было даже представить, чего именно. Наконец-то тонкий занавес на больших окнах пропустил солнечные лучи. Фишер уж сидел на кровати и мысленно готовился к предстоящему общению с восьмилетней девочкой. Мать сказала, что Кара не разговорчива, но не стоит доверять целиком и полностью человеку, который каждое утро умывается собственными слезами, а вытирает лицо режущим горем. Возможно, всё не так уж и плохо, как твердит Мисс Грин Стук в двери. На пороге оказалась Кэтрин с неизменной вещью в руках — носовым платочком. Он теперь всегда был именно с ней, ибо лучший выход в её глазах на данный момент — плач. Бесконечный судорожный плач. Она не всесильная женщина и не справится с тем грузом, который свалился на неё за последние несколько недель. Да, ей ужасно сложно. Возможно, в первую очередь она вызвала психиатра не для того, чтобы он объяснил ей ситуацию, а для того, чтобы вскрыл ужасающую правду. Она подсознательно надеялась, что Люк уйдет из их дома, забрав все странности и мистические события из их жизни, навсегда замкнул всех живущих здесь в каком-то потаенном уголке мира. Но он не пришёл, чтобы уйти. Он пришёл, чтобы выяснить, понять суть вопроса и докопаться до истины, какой бы она страшной не была. Поэтому, ожидания Кэтрин были уже изначально провальными и ошибочными, как бы сильно она не хотела в них верить. Её одежда на сей раз поменялась. Теперь прекрасное для средних лет тело окутал длинный сарафан цвета яиц дрозда и аккуратный воротник светлого голубого оттенка. Психиатру казалось странным, что в такие мрачные моменты эта женщина почему-то ещё и умудрялась разодеваться, словно на какое-то важное мероприятие., но мать Кары тут же отвлекла мужчину от постоянных раздумий, жестом указав следовать за ней. Она провела его по коридору наверх. Третий этаж не особо отличался от второго, где поселили Люка. Такие же блеклые и старинные картины, такие же серые люстры, такие же большие деревянные окна. Все говорило об одиночестве жильцов и мрачности их жизни. Так по крайней мере казалось самому психиатру. Хотя мужчина не рискнул бы судить о характере и поведении людей по обстановке в помещении и количеству мебели. Но вот они и пришли. На дверях в спальню маленькой пациентки висела именная табличка:

Кара Дэймон Грин. 1954 год. Дочь Дэймона и Кэтрин Грин.

Снизу был крест с распятым Иисусом Христом. Видимо, женщина уже вызывала представителей церкви. Что ж, даже они не сумели ей помочь. Вдруг миссис Грин, откашлявшись и отдернув волосы назад, сказала нечто неожиданное: — Перед тем как я открою дверь в комнату, которую теперь боюсь больше смерти, Вам нужно знать кое-что… — Ни в коем случае не прикасайтесь к маске. Она слишком бережно относится к ней. Вы можете спросить о маске, но не пытаться снять её или хотя бы дотронуться. — Хорошо, — молвил в знак согласия Фишер. — А вы не собираетесь входить в комнату Кары? — Не знаю, стоит ли. — Замялась миссис Грин. — Не подумайте, что я боюсь собственной дочери, но… — Но это так, да? — Закончил очевидный ход мыслей женщины Люк. — Не стесняйтесь говорить это, я вас понимаю. После тех ужасов, которые вы мне поведали, я уже сомневаюсь, что, будь я на вашем месте, сделал бы по-другому — Спасибо за понимание. Но вы помните мою просьбу, ведь так? Врач утвердительно кивнул, поняв, о чём говорила собеседница. Дверь распахнулась от толчка рукой Кэтрин. Вместе с её открытием психиатру и маме предстала яркая детская комната. Посередине сидела и качалась в кресле качалке Кара. Рядом стоял небольшой розовый кукольный домик, а по левой стороне от девочки находился кофейный столик с двумя стульями и фарфоровой посудой для чаепития, украшенной витиеватыми цветочными узорами. Вся спальня была браная сотнями орнаментов. На белых обоях находились различные картины и цветастые детские рисунки Так как девочка находилась к взрослым спиной, они не увидели её лица. Как и в любом другом случае, впрочем. Маска была все же при ней. Мистер Фишер встревоженно взглянул на Кэтрин, как только убедился что та не врала по поводу внешнего вида своей дочери. Эта вещь, которая была так плотно прижата к лицу чада, напомнила ему об одной истории, которую рассказывал его отец. Предмет, находящийся на голове ребёнка, асоциировался не только у Люка, но и большинства жителей города с настоящим секретом всего округа, о которо старшеклассники, навевая жуть, взяли за традицию говорить новеньким ученикам младшей школы, запугивая их до смерти. И заодно, маска Кар ответила на вопрос, почему же психиатр подсознательно чувствовала себя так неуютно здесь, в доме Кэтрин. Почему боялся идти по коридорам ночью и вообще войти в дом, когда только приехали Всё дело в том, что папа мистера Фишера говорил своему, тогда ещё совсем маленькому сыну, Люку, что сотню-две лет назад на месте этого дома была театр. Красивый, пышный и очень… страшный. В нем выступали, казалось бы, обычные куклы в фарфоровых масках. Их жесты были идеальны и практически не отличались от человеческих. Именно эта легенда, страшная сказка, заставляла детей со страхом смотреть на тропу, ведущую к особняк Гринов. Ведь позже, когда театр добрался до пика своей популярности, вдруг выяснилось, что на сцене крутились и вертелись вовсе не игрушки человеческого роста, а самые настоящие дети. Трупы маленьких девочек и мальчиков владелец театра использовал в качестве марионеток, дергая за нити за небольшим занавесом под потолком. Имя кукловода Фишер не помнил, но фамилию мог сказать и проснувшись посреди ночи — Кэмпбелл. Он запомнился всему городу и округу, как жестокий, безумный серийный убийца, который своровал около двадцати невинных чад и сделал из их бедных тел отличный спектакль. Все же, мерное покачивание на кресле остановилось. Кара повернула голову на полоборота и не сделала больше никакого действия. На несколько секунд ребёнок так и застыл на одном месте. Потом девочка повернулась и начала раскачиваться обратно. В это время Люк Фишер шел в направлении кресла и думал о совершенно непонятном поведении восьмилетнего ребёнка. Неужели каждое чадо такого возраста будет сутками сидеть на одном месте и даже не сунется на улицу, не поиграет с друзьями? Когда мужчина подошёл к Каре, он присел и оказался лицом к бледной маске. В ней были только отверстия для ноздрей и глаз, и то, небольшие. С помощью чего держалась на лице было тайной Ведь никакие ремни не обвивали голову, никаких приспособлений для крепления Фишером не было найдено. Ничего. Девочка подняла свои карие глазки и ни слова не проронила. Но в них опытный врач успел увидеть дикую смесь страха, тревоги, и… сумасшествия. Да, именно оно проскользнуло на метающихся по всем углам комнаты зрачках. — Привет, Кара. Я Люк Фишер, — психиатр пытался скрыть дрожь в голосе. —Меня позвала твоя мама. В ответ ему донеслось лишь молчание. Это было вполне ожидаемо со стороны устрашенного ребёнка, готового в любой момент, судя по поведению, вжаться от ужаса в угол стены и начать рыдать. Несмотря на то, что разговор изначально не задался, психиатр продолжил беседу, больше напоминающую монолог. Все надежды на приятный диалог рассыпались вмиг. — Хочешь, я буду твои другом? Девочка даже не моргнула, а лишь через пару секунд сделала несколько жестов обеими руками, на что психиатр слегка удивился. Он вскинул брови и вопросительно уставился на мать, ожидая услышать какие-либо объяснения на этот счет. Та открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом запнулась, не находя подходящих слов. — Я не понимаю! Это что, язык жестов? Но когда? — - — Кэтрин удивилась не меньше самого Фишера. — Я её этому не учила, честное слово. Да и не вижу в этом смысла. —  Это невероятно… — Фишер одновременно с восторгом, удивлением и недоумением смотрел на дитя. — Может, попросить её написать сказанное? — Кэтрин сильно нервничала, переступая с ноги на ногу возле входа в комнату. Она так и не смогла заставить себя войти внутрь помещения. — Нет, я знаю этот язык. Один мой друг когда-то потерял речь впоследствии жизненной травмы и мне пришлось научиться с ним общаться по-новому. Так что, — Люк оборвал фразу, взглянув на девочку перед ним, — Я справлюсь. На что мать лишь кивнула, снова немного нервничая — Ладно, — тихо произнесла миссис Грин Сказав эти слова, психиатр наклонился ближе и начал с Карой довольно-таки короткий разговор. Их лица при это не передавали на одной эмоции — все силы ушли в диалог. Усердное жестикулирование для матери длилось вечность. Но после очередного вопроса девочка медленно опустила руки и лишь показала глазами на рисунок, что висел у неё на стене. Мистер Фишер обернулся в указанном направлении. Там разноцветным мелом, по-детски неумело было нарисованы все члены семьи: мама, папа и дочь. Под ногами у них расстилался зелёный ковер каракулей в виде травы, а сверху плыли по голубому небу синие тучки и облачка, а яркое оранжевое солнце освещаловсе происходящее. Все было очень мило и жизнерадостно. Казалось, ребёнок действительно любил рисовать когда-то, но сейчас от порывов фантазии и самовыражения остались лишь куски бумаги, как напоминание о счастливой семье. «Что же случилось здесь?» — вдруг подумал психиатр, прожигая взглядом тот самый рисунок. Новая мысль посетила его и он встал с колен, направляясь к двери. — Что ж, мне нужно уйти поработать над информацией, которую я получил. — сказал Фишер при выходе из детской комнаты. Он в последний раз взглянул на Кару, перед тем как дверь окончательно закрылась. — А-а-а… О какой информации идет речь? Что она вам сказал? — Мать была в недоумении и ждала ответов. — — Об этом позже, — психиатр вступила в пол, а зател добавил, — я Вам все объясню, но лишь тогда, когда сам разберусь в этом. Кэтрин ещё хотела что-то сказать, но Фишер развернулся к ней спиной и ушел по коридору, свернув на повороте к лестнице. Миссис Грин осталось лишь встревоженно наблюдать за отдаляющейся фигурой мужчины. Так закончились разговоры на этот день для Люка. Впереди была целая ночь, чтобы обдумать жесты ребенка Нужно было для начала всё подробно записать, а потом тщательно изучить её поведение, стиль и особенности речи. Это помогло бы выяснить, была ли она напугана, могло ли здесь присутствовать какое-то отклонение или смысл в детской травме. Например, психиатр из диалога с дитем узнал одну страшную особенность, от которой его, стоило признаться, чуть не вырвало. Оказывается, маска держалась на клею, которым она пропитала весь предмет, перед тем, как надеть на лицо. Врач сразу же задался вопросом, как тогда ел ребёнок, если предмет появился целых десять дней назад. Ответ он получил от самой карты: Изначально маска была со специальными ремнями, которые завязывались сзади и плотно держали её. Но, как позже в диалоге жестами объяснилась чадо, ей показалась эта мера предосторожности несовершенной, ведь когда оно кушало, пило или снимало на ночь глиняную вещь со своего личинка, страшные создания могли заползти через её рот, уши или нос. Фишер мгновенно обратил внимание на этих чёрных сущностей, которых описала девочка. Первая версия их происхождения была вполне очевидной — страшное воспоминание из глубин детства. Правда, Люк сам толком не знал, что это могло быть. Но по его мнению это было связано с Дэймоном Грином — отцом ребёнка. Ведь, что было не менее интересно, за всё недолгое время пребывания психиатра в этом доме, ни мать, ни дочь не упомянули о папе, кровном родственнике. Это как минимум странно. Врач и не узнал бы о существовании третьего человека, если бы не табличка на входе в спальню и яркий рисунок на стене. Вдруг, в двери постучали. Звук был не очень громким, но его было бы достаточно, чтобы любой другой человек на месте психиатра обернулся. Люк же даже не сразу заметил этот стук, ведь был головой погружен в бесконечную писанину чернилами и тонну бумаги. Он так глубоко нырнул в секреты, прячущиеся в семье Гринов, что даже если бы по ту сторону двери кто-то пронзительно закричал, он бы и глазом не моргнул. Но когда стук повторился, Фишер отвел взгляд от письменного стола и посмотрел на дверь. Затем встал и открыл её. На удивление мужчины, за дверью стояла Кара, держа руки за спиной. Одета она в миниатюрное белое платье, она выглядела весьма невинно и добродушно, можно сказать, даже мило. Если бы только не нагоняющая жуть маска. — Ты что-то хотела? — голос врача звучал немного хрипло из-за нехватки диалогов. Ответа как всегда не последовало. Её глаза бегали по помещению. Но неожиданно для врача, девочка подошла ближе, вплотную прижалась к нему обняла Люка крепко-крепко. Объятия длились несколько секунд, после чего дитя убежало. «Что это было? Она ведь меня совсем не знает. Ладно, на это времени нет, нужно продолжать работу.» — подумал мужчина. После часа интенсивного труда, когда пот тек рекой от духоты, Фишер протянулся в задний карман свей куртки, по привычке подумав, что найдет в нем платочек. Но нащупал что-то совсем другое. Достав этот странный предмет, психиатр обнаружил листик бумаги. Открыв его, он увидел тот самый рисунок с изображением семьи Гринов. Но между папой и дочерью стояло нечто ужасающее. Чёрная темень, которая будто в любой момент могла ожить и схватить одного из членов семьи за горло. Оно протянуло руки к девочке, собираясь накинуться на бедную Кару. А сверху, там где чаще расположены извилистые облака и круглое солнце, были такие слова: «Я последняя кукла… Он придёт… Скоро я его встречу… Помоги, друг…» Видимо, Кара подкинула его ему в плащ, когда обнимала. Тако интересный способ сообщить о проблеме удивил врача. Девочка оказалась ещё более смышленой, чем ему казалось. Помимо языка жестов, она развила прекрасную логику. Смысл этого послания на рисунке совпадал со словами на языке жестов, что говорило о твердой уверенности девочки в этом монстре. Она неоднократно упоминала его в диалоге, трясущимися руками выдавая свой страх перед ним. Не похоже, чтобы это была игра или попытка обратить внимание взрослых, о чем вначале подумал мистер Фишер. Это нечто большее, нечто страшнее и ужаснее, чем-то, что человек способен предствить. Теперь появлась новая задача: выяснить, кто это неведомое существо и постановить, является ли одно выдумкой, или семья столкнулась с чемто опасным. Мысль прервал неожиданный крик. Он застал мужчину врасплох, все мысли перепутались в голове, пазлы снеслись в единую бесформенную кучу. Фишер, не раздумывая больше ни секунды, рванулся с места и побежал к источнику голоса.