Version 2.0

Люблю и всегда любила смотреть на людей в работе. Не знаю, что-то вроде хобби такого. Странного, но до жути занимательного. Главным героем всех моих наблюдений вот уже на протяжении двадцати лет, является, конечно же, мой папенька. Для меня это отдельный вид кайфа — приходить на арену, забираться куда повыше, и наблюдать за тем, как он тренирует. Как следит за каждым пацаном в команде, каждому даёт совет, что-то пишет в своём блокноте, с коллегами советуется. Он занят любимым делом и это так круто, не передать словами. Я горжусь им до безумия, я доверяю ему на все сто, ведь он уже не одного чемпиона воспитал. В одного из таких чемпионов я когда-то и влюбилась. Вот так же ходила к папе на тренировки, смотрела на всех, а в особенности на него. Смешной, рыжий, немного наглый, но такой невероятно добрый. Я была всего на год младше, но он относился ко мне так, словно старше меня лет на десять, не меньше. С Серёжкой, с братом моим дружил, дома иногда у нас ошивался, в школе одной учились. Мне казалось, что нас жизнь так прочно связала, что он судьба моя, единственная в этом мире любовь. Жизнь-то прочно связала, да, но чуть позже. И любовью он моей единственной не стал, к счастью, наверное. — Ну что, коньки зашнуровывай и на лёд, живо, — он вечно пытался меня в коробку загнать, а я боялась так, что аж коленки тряслись, несмотря на то, что папа хоккеист, брат хоккеист, и вся моя жизнь — один сплошной хоккей, — кому говорю, Царегородцева?! — Иди ты нафиг, Кузнецов! — Он попытался меня за рукав схватить, но я не далась. Вопить его фамилию — это как смысл жизни, ей-богу. Если по всей школе раздавалось «Кузнецов!», то всё, пиши пропало, сейчас понесутся две лошадки через все три этажа, один из которых с клюшкой наперевес и диким ржачем. — К Насте своей липни, а не ко мне! — У нас тогда уже странные отношения были. Он встречался с Зиновьевой, я парней частенько меняла, но всё равно что-то раз, вспыхнет между нами, и на утро вместе проснёмся. А потом по-новой — он с Настей, я с Мишей каким-нибудь, и вроде просто друзья, называющие друг друга по фамилии, вечно что-то поделить неспособные, но как-то странно родные. Дико ревновала, не скрою, и он знал об этом, но старался делать вид, что не замечает и не слышит. Типа: «Ой, кажется она опять ревнует. Улыбнусь-ка я ей и пройдёт». И действительно проходило. Казалось, что такую улыбку он дарит лишь мне и счастливая потом ходила, сама улыбалась, как идиотка. Но всё как-то быстро закончилось. В две тысячи одиннадцатом выиграл чемпионат мира молодёжный, в июне этого же года женился, и через неделю после их с Настей свадьбы я пропала со всех радаров. Принять решение о переезде в Москву получилось очень нелегко. Понимала, что надо, но так не хотела. Во-первых, Челябинск я любила просто не передать словами как, у меня остались там все друзья, мне казалось, что я поступаю неправильно по отношению к Жене. По отношению к женатому Кузнецову! Молодая была, слишком глупая. Хотелось верить, что вот посмотрит он на меня, страдающую всю такую, поймёт всё, бросит Настю и прибежит ко мне, прощение на коленях просить. Постоянно травила себя воспоминаниями о нас. Как он смотрел на меня, как говорил, как целовал, как кричал «Царегородцева, как же я люблю тебя!», когда мы совсем одни на арене оставались. Мне не хватало Жени, мне не хватало походов к нему на матчи, мне было так хреново, жизнь казалась одним сплошным адом. Понимаю, что сама себя во всё это загнала, но вернуть всё назад возможности уже просто не было. Дошла до точки невозврата. Сейчас осознаю, что для меня это всё лучшим образом сложилось, но в то время страдала по полной программе. В две тысячи четырнадцатом Женя уехал в Вашингтон, в две тысячи пятнадцатом у них с Настей Есения родилась, и мне стало как-то легче. Вернулась в Челябинск, продолжила свою уже теперь взрослую жизнь, но каждое лето я боялась ему на глаза попасться, так как он всё равно ведь возвращался в Че, пусть и ненадолго. Это сейчас, в две тысячи восемнадцатом, я спокойно могу подъехать к арене, побродить по ней, сходить к нему на автограф-сессию, где он со своим долгожданным Кубком Стэнли. Сейчас, мне кажется, я уже всё могу, сил во мне больше стало, немного любовь к нему угасла. Наконец-то. — Привет, Царегородцева, — нет, совсем не неожиданность. Ждала даже, если честно признаться. Очень ждала, — звезда очей моих. — Ну привет, Кузнецов, — так долго идти к этой встрече, и не знать что сказать, как посмотреть. Впервые чувствую всё это по отношению к Жене, — присаживайся. Мы снова на нашей арене, мы снова на моих любимых трибунах, мы снова вместе. Нет, не вместе, просто рядом. Это уже не тот Кузя, которого я знала в две тысячи одиннадцатом, от которого уезжала с крокодильими слезами и горой положительных тестов на беременность в чемодане. Да, он всё такой же рыжий, смешной, добрый, но уже взрослый. И я взрослая. Слишком. И сейчас у меня уже ощущение, что это он младше на десять лет. Время не лечит, время меняет. Нас, местами или нас местами — у каждого по-разному, но меняет. — Как ты? — Мне кажется, что он боится разговаривать со мной. Осторожно подошёл, ещё осторожней сел рядом, голос дрожит и немного с хрипотцой, будто прокашляться надо. Никогда его таким не видела. Что ж, открываю новые грани. — Лучше всех. У тебя про дела не спрашиваю, об этом и так весь мир знает. Поздравляю, кстати, — мне ли не знать, как он к этому шёл, как хотел, как стремился. И мне ли не знать, как он этого достоин. Я была на всех его тренировках, начиная с самых первых, на всех играх, мы вместе мечтали, мы строили планы. Он один из немногих, кто идёт к своей цели несмотря ни на что, — это была отличная… битва. Ты молодец. Мы смотрели, переживали. Напоминаю себе сейчас Екатерину из «Москва слезам не верит». Тоже представляла нашу встречу, а сказать-то и нечего. Словно два чужих человека, словно родными и не были никогда. — Спасибо. Люблю и всегда любила смотреть на людей в работе. Не знаю, что-то вроде хобби такого. Странного, но до жути занимательного. Главным героем всех моих наблюдений вот уже на протяжении двадцати лет, является, конечно же, мой папенька. Для меня это отдельный вид кайфа — приходить на арену, забираться куда повыше, и наблюдать за тем, как он тренирует. Как следит за каждым пацаном в команде, каждому даёт совет, что-то пишет в своём блокноте, с коллегами советуется. Он занят любимым делом и это так круто, не передать словами. Я горжусь им до безумия, я доверяю ему на все сто, ведь он уже не одного чемпиона воспитал. Сейчас воспитывает и моего. — Кузя! — От возгласа папы Женя тут же подрывается с места и плюхается на него обратно, понимая, что это не его зовут. Смешно. Нет, правда смешно. В нашей ситуации даже очень. — Успокойся, это он не тебя. — Накрываю ладонь Жени своей ладонью, чуть сжимаю и немного улыбаюсь. — Уже не тебя. — Мам! — Жека быстро подбегает к бортику и снова меня зовёт. — Ну мам! Я уже всё сделал! — Пять минут и я выйду на лёд, подожди. — Вот это и есть наш с Кузнецовым узелок, которым жизнь так крепко связала. Моя самая большая в жизни любовь, мой сын. Тоже Женя. Тоже Евгений Евгеньевич. Пришлось очень много сил для этого приложить, кучу бумаг переделать, чтобы фамилию на Кузнецову сменить и в дальнейшем вопросов не возникало к имени сына, но это того стоит. — Мам? — Конечно он в шоке. Я бы тоже в шоке была. Хорошо, наверное, что он не видит его под шлемом и маской, ведь Кузёныш его точная копия. Не такой рыжий, конечно, есть немного веснушек, но вот характер и воля к победе — один в один. Я порой даже боюсь того, как его дальнейшая жизнь сложится, ведь лет через пять-десять трудно будет их сходство скрывать, слухи поползут. — Да, пап. «Мам». — Что это вообще значит, Аня? — Женя подрывается с места, но я усаживаю его обратно. Только этого мне тут не хватало. — Сядь ты, и даже не смей к нему подходить, понял? Он не знает, что ты его отец, и знать не должен. Ему хватает лишь того, что его зовут в точности так же, как и его любимого хоккеиста, а также дедушкиного воспитанника и дядиного друга. — Он смотрит на меня с диким непониманием, и пытается всё переварить. — Кузь, не кипишуй, а. И прости, что ничего тебе не рассказала. — Почему? — Да потому что ты женился! Я прямо в день твоей свадьбы о беременности узнала. Мне что, в ЗАГС надо было бежать и кричать там при всех «Остановись, глупец, у нас ребёнок будет!», да? Ты любишь Настю, у вас дочка вон какая прелестная, а я с Жекой сама справлюсь. Столько лет уже справляюсь. — Но я хочу, чтобы он знал. — Ой как сомневаюсь я в его словах. Это так, порыв просто. Не осознаёт ещё, что всем жизнь сломать может. — Он же сын мой! — Да не кричи ты так! — Шикаю на него и за руки беру, чуть ближе к нему наклоняясь. Лишь бы удержаться, лишь бы не сорваться с цепей и не поцеловать, ибо так этого хочется! — Вот он возьмёт Кубок Стэнли свой, станет чемпионом, как мечтает, тогда и поговорите, как отец с сыном, как два мужика. Сейчас он тебя не поймёт, не примет. Пойми же ты, что он ребёнок ещё совсем, у него мечты, цели, не надо голову ему такими тяжёлыми и серьёзными моментами забивать. Ты можешь узнавать как у него дела, радоваться тому, что твой сын капитан, что хоккей у него в крови, поздравлять с победами, но только как друг его дяди. Не как папа. Прости. — Ань… — Ты понимаешь, что я о Жеке мечтала с того самого момента, как ты впервые поцеловал меня? Понимаешь? Мечтала о твоей маленькой копии. Я не дам ему жизнь портить, несмотря на то, что ты отец, и как родитель только хорошего, вроде как, желаешь. Просто помни, что у тебя есть сын, что он тоже Кузнецов Евгений Евгеньевич. Некая версия два ноль. Сейчас к нему лезть не надо, ему позже понадобится помощь твоя, — поднимаюсь с места и наклоняюсь к Жене, шепча на ухо, — представляешь, он единственный, кому удалось меня на лёд вытащить. У нас крутой сын, и ты ещё успеешь его узнать, Кузнецов, успеешь. — Целую любовь свою в щёку, двумя руками за щёки обхватив, и наконец спускаюсь к бортику, где меня сын ждёт. Вот так вот, мечтала всю жизнь об одном Кузнецове, а получила другого. Не менее прелестного, конечно же, но порой так жаль становится, что не умею идти до конца, как они. Они, мои любимые Кузнецовы.